Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц)

ГЛАВА 17

Арден,

Спасибо, что дала знать о своем прибытии.

Твоя семья в безопасности.

– Кирен

Две строчки. Четыре, если считать и наши имена.

Никакого «Я скучаю». Никакого «Возвращайся домой». Даже завалящего «Не сдохни».

Мое тело бессильно валится на кровать. Пружины скрипят под тяжестью, которую вдруг стало невыносимо нести. Не знаю, что я надеялась услышать, но ничего в этом списке точно не было.

Слезы застилают зрение, и я вытираю глаза предплечьем, не давая им скатиться по щекам. Словно это может стереть жгучую обиду до того, как она проникнет еще глубже. От Бродерика я ответа и не ждала. Он слишком упрям. Но от Кирена?

Мы провели вместе почти всю жизнь. У нас свой собственный язык переглядываний и общих шуток. И теперь все это свелось к двум строчкам, таким же пустым и отстраненным, как кивки случайных прохожих на дороге.

Я читаю это снова. И снова. Каждый раз надеясь, что слова изменятся, смягчатся, раскроют что-то, что я упустила в первые десять раз. Но нет. Они просто остаются на месте, равнодушные к свежей ране, которую только что во мне вырезали.

На этот раз я складываю записку бережно, разглаживая сгиб большим пальцем, словно нежность может вытянуть из этого послания что-то более доброе. Бросаю ее на кровать рядом с посылкой, содержимое которой, как ни странно, делает мне еще больнее.

Старая пара туфель, несколько поношенных рубашек, мой гребень. Набор вещей из жизни, которая мне больше не принадлежит. Просто брошены в коробку. Тот, кто ее собирал, даже не потрудился сложить одежду.

Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок и позволяю своим чувствам перейти от оцепенения к чему-то совершенно иному. Это не грусть. Даже не гнев. Это тяжелая, все более знакомая ноющая боль от осознания собственной ненужности.

Я лежу так долго. Пока свет не меркнет, а тени не удлиняются. Пока не убеждаюсь, что Ленора не придет сюда и не станет насильно тащить меня к столу ужинать. Пока не убеждаю себя, что в моем сердце больше не осталось ни единого кусочка, который можно было бы разбить.

Сунув письмо в карман, я спускаюсь вниз, чтобы найти какую-нибудь еду, которая поможет мне собрать себя заново.

Все нормально. Все заебись. Мне никто не нужен.

Но я не могу избавиться от желания сжечь эту коробку с ее вгоняющим в тоску содержимым в камине. Просто чтобы посмотреть, оставит ли и это тоже какой-нибудь след.

Стулья в главном зале пустуют, а кухня безлюдна. На столе дожидается тарелка с едой, но, в кои-то веки, я не голодна. Наверное, потому, что письмо в кармане ощущается, как занозы под кожей. Из тех, что забираются только глубже, когда пытаешься от них избавиться. Видимо, есть такая боль, которую не заесть даже едой.

Поэтому вместо нее я беру вино.

Вытащив пробку, наливаю вино в кружку со сколом и залпом выпиваю. Оно обжигает все внутри, но вкус темный и насыщенный, почти сладкий. Наливаю еще раз, затем беру всю бутылку и бреду обратно в коридор.

Я как раз допиваю вторую кружку, когда слышу пение Леноры.

– Беги, серый волк, звезды падают с небес…

Ее грустный мотив становится громче, пока она идет через главный зал.

– О, влюбленные плачут, война зовет.

Песенка не особо поднимает настроение. Но то, что сейчас может последовать ворчание Леноры, пусть даже из лучших побуждений, заставляет меня юркнуть в небольшую гостиную у парадной двери. Комната, в которой я никогда не была и не видела, чтобы туда кто-либо входил. Голос Леноры затихает в противоположном направлении, но я задерживаюсь в своем новом укрытии.

Мебель здесь вычурная, сплошь позолоченное дерево и богато украшенная шелковая обивка. Кажется, ничто из этого не вписывается в остальную обстановку поместья, особенно полированное черное пианино, маячащее в углу, как призрак. Но здесь нет ни пылинки, это единственное доказательство того, что здесь кто-то бывал за последние годы. Я устраиваюсь на встроенной под эрекером скамье, надежно скрытая от посторонних глаз благодаря тяжелым шторам по обеим сторонам. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира.

Свернувшись калачиком на подушке и подтянув колени к груди, я потягиваю вино. Сначала медленно, потом быстрее. В конце концов, мне надоедает возиться я с кружкой и я пью прямо из бутылки, наблюдая, как по волнистому оконному стеклу бегут капли дождя. Мир снаружи окрашивается в глубокие синие и черные тона. Ночной Шрам над головой пуст, если не считать одной яркой точки. Я откидываюсь назад и зарываюсь в подушки, словно эта новая звезда может меня увидеть.

Я успеваю выпивать полбутылки, и тут тяжелые шаги, явно принадлежащие не Леноре, прерывают мою хандру. Инквизитор вернулся. Наверное, вчера я бы обрадовалась, надеясь, что у него есть новости. Но у меня больше нет дома, куда можно было бы вернуться, поэтому я делаю еще глоток.

Он подходит прямо ко мне, скрестив руки на груди, его губы сжаты в тонкую линию.

– Что-то празднуешь? – спрашивает он.

Я со злостью смотрю на него снизу вверх, баюкая бутылку, словно драгоценное дитя.

– Твое триумфальное возвращение. А я уж думала, ты свалил насовсем.

Он игнорирует колкость по поводу своего отсутствия и изучает этикетку.

– Ты же знаешь, Ленора с тебя шкуру заживо спустит, если ты все это выпьешь.

– Она мне не мать.

У него дергается уголок рта, но он не улыбается.

– Нет. Она гораздо хуже.

– Нашел что-нибудь в Уинтуре? – осмеливаюсь спросить я.

Он медлит, и мое сердце екает, чтобы тут же рухнуть вниз, когда он качает головой.

– Тупик.

Я больше не уверена, что то, поймает ли он убийцу короля, имеет хоть какое-то значение. Моя семья явно отреклась от меня, а это куда эффективнее, чем очистить наше доброе имя.

– Королева надолго задержала тебя там, – говорю я, меняя тему, пока не впала в еще большую тоску.

Он мнется, словно не желает называть истинную причину своего долгого отсутствия. Наверняка это как-то связано с его нежеланной гостьей.

Поэтому я делаю еще один большой глоток, практически бросая ему вызов забрать у меня бутылку. Он так и делает, но вместо того, чтобы отчитывать, подносит к губам, делает долгий глоток и отдает мне.

– Тебе не стоит пить в одиночестве.

В комнате не горит ни один светильник, и в темноте он больше похож на тень, чем на человека. Если в этом доме водятся привидения, то, вероятно, Инквизитор здесь главный призрак.

– Заняться все равно особо нечем, – пожимаю я плечами.

Он садится на подоконник, и дерево скрипит под его весом.

– Занятие можно найти всегда, – возражает он.

Я фыркаю.

– Например? Мне тут и пальцем пошевелить не дают.

– Это неправда. – Он качает головой. – Ты могла бы тренироваться. Учиться сражаться.

– Для чего? – спрашиваю я. Мой голос острее любого меча, который он мог бы мне дать. – Ах, погоди-ка, я вспомнила. Ради тех регулярных случаев, когда люди пытаются меня убить, включая твоих приятелей.

Он даже не моргает.

– В Беллаторуме есть поговорка: Волки всегда кусаются.

– Да? Вот это нихуя себе новость. – Я снова делаю глоток. Вино согревает желудок, и я передаю ему бутылку. – А что еще вы там говорите? Небо голубое?

– Это значит… – На его лбу залегает складка, пока он обдумывает, как это объяснить. – …никто не охотится на того, кто может дать сдачи.

Почему-то не верится, что все так просто.

– А если все-таки охотятся?

Его взгляд не отрывается от моего.

– Тогда волк выбирает выживание.

– Глубокомысленно. – отвечаю я, но он продолжает пялиться. Я вздыхаю и забираю вино обратно. Для этого разговора мне нужно быть чуть более пьяной. – Ты, правда, хочешь, чтобы я научилась драться?

– Вессика рассказала мне, что произошло в Волчьей Крепости. Носить с собой меч – не самая плохая идея.

Я ставлю бутылку на пол. Никакое количество вина не убедит меня, что это хорошая идея.

– Помнишь, как я в последний раз использовала нож?

Как будто он мог забыть.

– Именно поэтому тебе и стоит научиться обращаться с клинком, – произносит он размеренным тоном, как будто медленная речь поможет мне понять, что поставлено на карту. – Единственное, что может быть опаснее меча, направленного на тебя – это меч в твоих руках, которым ты не умеешь пользоваться.

– Ну, моей смерти желают практически все. По логике вероятности, у кого-нибудь да получится. – Это говорит вино? Наверное. Правым ли оказалось вино? К сожалению. – Так что не уверена, что обучение сильно что-то изменит.

Он смотрит на меня, смотрит внимательно, и на секунду я замечаю на его лице что-то, до боли похожее на жалость.

– Изменит, – говорит он. – Больше, чем ты думаешь. Большинство людей цепенеет. Ты даешь отпор. Тебе бы просто помогло, если бы ты понимала, что делаешь.

Я тереблю нитку на подушке, не зная, что сказать.

Он встает и протягивает руку.

– Пойдем со мной.

Он без перчаток, и я колеблюсь. Мой взгляд цепляется за его обнаженную кожу, за серебристые линии, образующие символы, совершенно не похожие ни на одну метку права по рождению, что я видела. Любопытство берет верх, и я вкладываю свою ладонь в его, просто чтобы проверить, случится ли что-нибудь, если я коснусь этих линий. Его пальцы смыкаются вокруг моих, посылая сквозь меня сильный удар, не имееющий ничего общего с этими странными знаками. От его прикосновения становится горячо, по моей коже растекается тепло. Хочется притвориться, что это тоже от вина, но я слишком пьяна, чтобы врать. Даже самой себе.

Инквизитор рывком ставит меня на ноги, отпуская, как только я обретаю равновесие, и засовывает обе руки в карманы. Я наклоняюсь, чтобы подхватить бутылку с вином, делаю еще один долгий глоток и иду следом за ним.

В доме тихо, если не считать слабого тиканья часов и случайного скрипа половиц. Надо бы спросить, куда мы идем, но мой мозг слишком затуманен коктейлем из вина и его прикосновения, чтобы об этом волноваться. Широким шагом он минует библиотеку и идет по лестнице, перемахивая по две ступеньки за раз и вынуждая меня догонять его. Но, когда он направляется прямиком к западному крылу, я застываю как вкопанная.

Он вычерчивает на замке узор, толкает дверь и жестом приглашает меня войти.

Переступая порог, я задерживаю дыхание, почти ожидая увидеть камеру пыток, но это всего лишь гостиная. Большая, не сказать, чтобы чересчур роскошная, с рядом стеклянных дверей, выходящих на восток, и уютной мягкой мебелью, усыпанной разномастными подушками. Снаружи о скалы бьется море, заставляя пол вздрагивать, словно он дышит. Камин не разожжен, отчего в помещении холодно. Инквизитор поворачивает рукоятку на стене, и над ним вспыхивает пара светильников, освещая над каминной полкой большое, более темное пятно краски. Обернувшись, я обнаруживаю еще несколько темных пятен, как будто сняты все портреты и картины, некогда висевшие в этой части дома.

Но в этом, запретном, крыле безошибочно угадываются признаки жизни: разбросанные книги на столике у дивана, пара сапог, брошенных возле стеганого пуфика, протертые дыры на изношенном ковре. Низкий потолок с толстыми, открытыми балками скошен под крутым углом крыши, но гостиная не вызывает приступов клаустрофобии. Она ощущается, как убежище. Словно ты вернулся домой.

– А что там? – я указываю на коридор, тянущийся только в одну сторону. Там виден ряд закрытых дверей.

– Уверена, что не хочешь попробовать взломать их сама? – спрашивает он, собирая несколько бумаг с ближайшего стола и сваливая их в стопку на другой. – Может, на этот раз получится.

У меня отвисает челюсть.

– Откуда ты…

– Все мои замки закодированы так, что, если кто-то пытается войти или что-то взломать, я получаю известие об этом.

Ну естественно. Потому что это место защищено лучше, чем ебаная тюрьма.

– Мог бы и предупредить. – И тут до меня доходит. – Ты проверял меня.

– Может быть, – пожимает он плечами.

– И я провалилась, – констатирую я ровным тоном.

– Ничего удивительного. – Но он кивает на другие комнаты. – В этом крыле жила моя семья. Я так и не переехал.

Не знаю, что я ожидала найти. Я провожу указательным пальцем по обложке книги, обводя ее название. Медленно очерчиваю плавные изгибы и завитки букв S, а затем C, пока в голове бьется мысль о том, что мы находимся наедине в запретной части его дома.

Оставаться с ним наедине здесь ощущается иначе. Наверное, поэтому я вдруг слишком остро ощущаю его присутствие. Осознаю размах его широких плеч в тусклом свете. То, как он, кажется, заполняет собой все пространство – заполняет мои мысли.

– Я слегка разочарована, – признаюсь я, пытаясь проигнорировать это опасное озарение. – Скажи, что там, дальше по коридору, есть темница.

– Мой кабинет, спальня. Остальные были… – Инквизитор забирает книгу и кладет ее в и без того шаткую стопку.

Я приподнимаю бровь. Кое-кто терпеть не может, когда трогают его вещи.

– Я освободил Ленору от обязанности здесь убирать. У нее и так забот хватает, – объясняет он, уже направляясь дальше. – Хочу тебе кое-что показать.

Он пересекает комнату, подходит к стеклянным дверям и распахивает их, открывая вид на просторную каменную террасу. Океанский бриз треплет мою одежду, когда я выхожу следом за ним. Благодаря уровню алкоголя в крови, я этого почти не замечаю. Балкон нависает над обрывом, его перила скользкие от мха и морских брызг. Инквизитор вцепляется в них, вглядываясь в дикую, черную воду.

– Я прихожу сюда, когда хочу побыть один, – говорит он. Его голос почти тонет в реве волн внизу.

Я ежусь, становясь рядом с ним.

– Ты приводишь сюда всех своих гостей?

Он смеется, но в этом смехе сквозит горечь.

– Ты первая.

Небо над головой чистое, дождь наконец-то прекратился, и, кроме пустоты Ночного Шрама, в темноте мерцают тысячи звезд. С моря поднимается и клубится по балкону густой туман. Инквизитор снимает свой китель и накидывает мне на плечи. Я хочу вернуть его и заявить, что мне от него ничего не нужно, но он теплый, а я выпила слишком много, чтобы притворяться. Нравится мне это или нет, я жива лишь по прихоти Инквизитора Мариуса. Но прямо сейчас? Меня это не бесит.

Мы долго стоим так, наблюдая, как внизу море бьется о скалы. Мои собственные мысли бурлят так же яростно. Пропитанный вином мозг один за другим рождает вопросы, которые лучше ему не задавать.

Когда он наконец забирает у меня бутылку, то хмурится.

– Ты ее допила. – Он переворачивает ее вверх дном, словно надеясь, что там осталась пара капель.

– Издержки распития в компании, – подмечаю я. – Вино уходит быстрее.

Он фыркает.

– Точно. Подожди.

Он скрывается внутри и возвращается уже с другой бутылкой.

– Я думала, ты не пьешь в одиночестве, – говорю я, когда он передает ее мне.

– Я лучше раздаю советы, чем следую им.

– Ты не привык к компании, – догадываюсь я.

– Талиесин и Вессика…

– Не считаются, – останавливаю я его.

– Они будут в восторге это услышать.

Я отмахиваюсь.

– Люди, которым платят за выполнение твоих приказов, не в счет.

– Полагаю, тогда хорошо, что ты здесь. Ты бы не стала выполнять мои приказы, даже если бы я тебе платил. – Он вздыхает, но клянусь, он еле сдерживает улыбку. – Но именно поэтому я и привел тебя сюда, в место, где я никогда не чувствую себя одиноким.

– Потому что это крыло твоей семьи? – спрашиваю я его.

– Мой отец почти всегда был в отъезде, даже когда находился дома, – признается он. – А мама любила море. Раньше это крыло предназначалось для гостей, но она захотела просыпаться с видом на океан.

– И твоего отца не было рядом, чтобы помешать ей занять западное крыло, – догадываюсь я.

– Он любил ее слишком сильно, чтобы отказать. – Он делает паузу, глядя в бесконечную бездну ночи и океана перед нами. – Я думал, он сделал это, чтобы задобрить ее, раз уж вечно пропадал по делам и никогда не бывал дома, с нами. Раньше я злился на него за это.

– Что изменилось? – спрашиваю я.

– Я стал покровителем. – В его голосе звучит печаль. – Теперь я понимаю.

– Кому ты рассказываешь – я обижалась, что родители заставляли нас делать все дела по дому и земельным угодьям, но когда их обоих не стало… – Я качаю головой. – Это огромная ответственность.

Он бросает на меня взгляд.

– Но ты скучаешь по всему этому?

– По работе? – мой смех отдает горечью. – Нет. А по семье? По нашей земле? – По знанию того, где мое место? По ощущению своего угла в этом мире? Я сглатываю и киваю: – Скучаю. Но по большей части я чувствую себя последней сукой из-за того, что оставила Бродерика разгребать все это дерьмо в одиночку.

– Он разберется, – говорит Инквизитор, поднимая бутылку и делая глоток. – Мы все это делаем.

– Это отличные новости, потому что лично я пока ни хера не разобралась. Если у тебя есть идеи, не стесняйся поделиться, – сухо произношу я.

– Большую часть своих внутренних проблем я решаю на полигоне, – говорит он, и я тут же жалею, что попросила совета. – Тебе бы это тоже не помешало. Если только ты не собираешься обходить стороной Беллаторум после того, что произошло в Волчьей Крепости.

– Я вернусь в Беллаторум. Я обещала.

Я не могу позволить страху навечно запереть меня в этом доме, хотя и не собираюсь вступать в его армию.

– К тому же у тебя и так хватает новобранцев для тренировок, особенно со всеми этими разговорами о надвигающейся войне и вторжении из Затерянного Континента.

– Никакого вторжения не будет. – Его голос звучит так тихо, что я почти уверена: мне послышалось.

– Ты уверен в этом? – я постукиваю себя по груди. – Кажется, все остальные думают…

– Никто не думает, – резко обрывает он меня, слегка скривив губы. – В этом-то и проблема. Кто-то один решил, что это знамение, и все потеряли головы.

– Согласна.

Я приподнимаю бутылку.

– И я не стану нападать. – Тихая решимость в его голосе заставляет меня поверить ему.

К сожалению, у выпитого мною вина все еще есть вопросы.

– А если тебе прикажут?

– Долг имеет значение, только если у тебя все еще есть выбор, – отвечает он. – Как только выбора не остается, это превращается в слепое подчинение.

– Поэтому ты не заставляешь детей вступать в армию?

– У людей, пытающихся выжить, нет выбора. Они подчиняются. Они терпят. Они становятся кем угодно, лишь бы продолжать дышать. – Он смотрит на море. – Невинные заслуживают большего. Они заслуживают права самим решать, кем им стать.

Я отковыриваю от перил кусок мха, замечая, что несколько балясин уже начинают крошиться.

– Не уверена, что корона с этим согласна.

– Корона об этом не знает.

Похоже, вино развязывает язык и ему, поэтому я задаю очевидный вопрос.

– Как? Вы же должны отчитываться перед ними о численности для финансирования и поставок.

Он поворачивается и окидывает Мирадорес таким пристальным взглядом, как будто способен разглядеть в темноте каждый камень. Потом вздыхает и делает глоток из бутылки.

– Я нашел способы компенсировать это.

Я бросаю взгляд на дом. Мне не нужен свет, чтобы знать, что он видит: парочка кое-как залатанных окон, требующая ремонта штукатурка, места, где деревянный каркас почти совсем прогнил. В горле встает ком.

– Вот почему столько всего здесь требует ремонта, – тихо произношу я. – Почему у тебя нет прислуги. Почему сад мертв.

Он тратит собственные деньги, чтобы заботиться об этих детях.

– Я позволил саду умереть вместе со своей семьей. – Но он кивает и передает мне бутылку, словно мы скрепляем какой-то договор. – Все остальное – это мой секрет.

– Я никому не скажу, – искренне обещаю я.

Каких бы сомнений насчет Инквизитора у меня ни было, но это заслуживает уважения.

– Рано или поздно они поймут. – Он кривится, словно от кислого привкуса этих слов. – Орден Каликса вечно все вынюхивает, напрашиваясь с инспекциями наших зданий и организации всего, они что-то подозревают. Ордены Велезонта и Леонтии тоже.

Бутылка едва не выскальзывает из моей руки, и я ставлю ее, пока не разбила. Дело не только в финансировании. Наверняка, Беллаторум тоже потребляет больше ресурсов и продовольствия.

– Ваша семья единственная, кто не задает вопросов. – Он бросает на меня многозначительный взгляд.

Теперь моя очередь выкладывать карты на стол, но я не могу сдержать фырканья.

– Мой папа всегда говорил, что нам плевать, сколько там голодных ртов, главное, чтобы они были накормлены. Да и вообще, мы никогда не были сильны ни в деньгах, ни в политике.

А так, возможно, кто-то из нас и заметил бы.

– Может быть, именно поэтому Звезды выбрали тебя.

От его слов желудок скручивается узлом. Не зная, что ответить, я просто стою рядом с ним, позволяя морским брызгам медленно пропитывать мои волосы.

Инквизитор вцепляется в перила. Его глаза темнее моря внизу.

– Иногда мне кажется, что проблема не в том, что поместье разваливается на части или что оно пустует. Проблема в том, что оно не полностью пустое. В каждой комнате словно водятся привидения.

Его слова дергают за саднящую боль внутри меня, взывая к той моей части, которая знает, каково это: жить если не с призраками, то с сожалениями. Мои пальцы задевают одну из бледных линий на его руке, машинально очерчивая ее контур.

Инквизитор с шумом втягивает воздух, и его рука крепче сжимает перила, словно он привязывает себя к ним. Он смотрит на меня, и впервые я вижу страх, который он обычно скрывает за своей броней.

– Ты мог бы мне рассказать, – бормочу я. – Что это за знаки, я имею в виду. Я не стану осуждать.

Он снова смеется, но на этот раз мягче.

– Ты бы мне не поверила.

Я вспоминаю метку на своей груди, то, как люди шарахаются, когда видят меня, то, как мир, кажется, ускоряется каждый раз, когда я пытаюсь остановиться.

– Рискни, – говорю я.

Но он выпрямляется и отпускает перила.

– Поздно. Нам пора вернуться внутрь.

В этом вся проблема с Инквизитором. Если он пускает тебя за одну стену, то лишь потому, что уже вовсю возводит новую. Возможно, единственный способ заставить его остановиться – это пустить его за одну из своих.

– Я им не нужна. – Я лезу в карман и достаю уже скомканное письмо. Разворачиваю его и протягиваю ему. – Я знаю, что сама выбрала это, но…

Мне слишком стыдно рассказывать ему о прилагавшейся к нему посылке.

Во время чтения его губы сжимаются в тонкую линию. Затем он комкает его и швыряет вниз, в океан. Я резко оборачиваюсь, словно могу поймать его на лету.

– Оставь прошлое в прошлом, – говорит он тихо, но твердо.

Я разворачиваюсь к нему.

– Тебе легко говорить.

У него все еще есть поместье, титул, репутация. А у меня теперь даже нет ебучего письма от человека, которого я считала своим лучшим другом.

– Нет, не легко. – Его голос звучит напряженно.

Он тянется рукой ко мне и замирает, словно готов одернуть себя, а затем заправляет прядь моих волос за ухо. У меня перехватывает дыхание, когда подушечка его пальца очерчивает ушную раковину, и мне приходится бороться с желанием прижаться щекой к его ладони.

– Иди спать. Утром все будет выглядеть иначе.

Но прямо сейчас я вижу все кристально ясно. Или, может быть, я просто ясно вижу его. Мы оба одиноки из-за сделанного нами выбора, и признались лишь в части этого. Но, возможно, мы храним секреты не друг от друга. Возможно, мы просто прячем их от самих себя. Наверное, поэтому мы оба торчим здесь посреди ночи – чтобы эти секреты не донимали нас в темноте.

Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

– А что, если я не хочу ложиться спать?

Это снова говорит вино, но в этом есть смысл.

Инквизитор на секунду закрывает глаза, а когда открывает снова, синева его радужек мерцает, как звездный свет.

– Иди спать.

Это не приказ. Это мольба.

Но все равно удар по моему пьяному эго.

– Потому что ты Инквизитор? Потому что ты выше… всех нас?

– Инквизитор – это все еще мужчина. Мы не выше. Мы в стороне, – тихо объясняет он, но его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, раздувая пламя, медленно разгорающееся внутри меня. – Этот титул напоминает нам о нашем долге, даже когда мы окружены соблазном забыть о нем.

– Значит, вот кто я для тебя – твой долг. – Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает.

– Нет, – шепчет он, наконец отпуская мою руку, – Ты мой соблазн.

Это признание вышибает почти весь воздух из моих легких. Мой пульс запинается, а затем срывается в галоп, стуча где-то в горле. Не могу отрицать, что я фантазировала о нем. О том, на что он способен с этим телом воина. О том, какими бы ощущались эти серебристо-светлые волосы между моими пальцами. Или, что еще лучше, между моими бедрами.

– Иди спать, Арден, – снова шепчет он.

Меня окатывает унижением, вырывая из винного дурмана, и я судорожно вдыхаю. Услышав этот звук, он смотрит на мои губы. Его взгляд задерживается там на один удар сердца и это длится, пока там не появляется тупая боль. Он не благородный. Он просто, блядь, до усрачки напуган. Напуган мной. Или тем, что происходит между нами.

Это делает выбор за меня. Пора ложиться спать.

– Ты не имеешь права называть меня соблазном и притворяться, что это благородно, – тихо говорю я, сбрасывая с себя и швыряя в него его китель. – Это просто попытка спрятать свой страх, назвав его добродетелью.

– Арден…

Но я уже ухожу. Он сделал свой выбор. Нет времени ставить под сомнение мой.

– Сладких снов, Инквизитор, – бросаю я, показывая ему средний палец через плечо и добавляя: – И твоим призракам тоже.