Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 37 страниц)

Дом.

Слово бьет больнее, чем я ожидала.

Дамалис проносится в мыслях нежеланными фрагментами. Поля и обветренные каменные стены. Смех Андри, эхом отдающийся от холмов. Кирен, гоняющийся вместе со мной за отбившейся коровой. Уверенность в том, что, как бы мало мы ни имели, тепло домашнего очага и моя семья будут всегда.

Потому что это был твой дом.

Будто больше этого места для меня не существует.

Будто я никогда не смогу туда вернуться.

– Не тебе это решать, – шепчу я, но уже знаю, что он прав.

Я не смогу вернуться. Только не после сегодняшней ночи.

– Не мне, – соглашается он. – Но я поклялся защищать тебя.

Я отворачиваюсь, часто моргая.

– Ты говоришь мне это сейчас, – произношу я, – Потому что… что? Чувствуешь себя виноватым?

– Потому что, если мы хотим выжить, – говорит он, и слово выжить неуютно оседает в моей груди, – Нам нужно научиться доверять друг другу.

– Если бы я доверяла тебе, может, я рассказала бы тебе о плане Кирена. Может, ты бы действительно мне помог. – Я позволяю правде повиснуть в воздухе, и он не перебивает. – Кирен был бы все еще жив. Я бы хотела…

Я замолкаю, но это признание кровоточит между нами.

Я жду, что он станет спорить. Будет говорить мне, что это не моя вина. Убеждать меня, что я не могла знать, как херово все закончится. Что мир жесток и несправедлив.

Вместо этого он чуть улыбается, и скользящая в этой улыбке печаль сокрушает меня.

– Ты всегда будешь жалеть, что не поступила иначе, – тихо говорит он. – Я жалею.

Уверенность в его голосе пробирает меня до костей.

И впервые я вижу его настоящего. За властностью, за броней, за тщательно выверенной сдержанностью. Там есть что-то древнее. Шрам, который вскрывали слишком часто, чтобы он когда-нибудь мог зажить нормально.

– Сколько? – я едва заставляю себя спросить.

На его лбу пролегает морщина.

– Сколько чего?

Я делаю глубокий вдох и выдавливаю из себя вопрос:

– Сколько людей ты потерял, прежде чем перестал жалеть?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит сквозь меня, словно этот вопрос перенес его куда-то еще. В другую жизнь. В очаге мягко трескается полено, и он вздрагивает.

– Слишком многих.

Не самый исчерпывающий ответ. И не самый полный.

Зато честный.

Я медленно киваю.

– Если я тебя о чем-то спрошу, – говорю я, тщательно подбирая слова, – Ты скажешь мне правду?

Он склоняет голову и медлит секунду.

– Смотря какой вопрос.

– Ну естественно, – ворчу я.

У него на все есть свои условия.

– Один вопрос. – Он поднимает руку, прежде чем я успеваю его задать, и добавляет: – Выбирай с умом. Больше на сегодня никаких ответов.

Я не могу его винить. Теперь, когда адреналин окончательно выгорел, в висках пульсирует боль, а ноги ноют. Эта ночь и так забрала слишком многое. Усталость давит со всех сторон, но я обдумываю его слова.

– Почему ты пошел за мной?

Вопрос, который крутится у меня в голове с тех пор, как я увидела его на той поляне.

Он бросает взгляд в окно, словно ищет ответ там.

– Ты оставила записку, – произносит он спустя мгновение.

Опять за свое.

– Это…

– …не ответ, – заканчивает он за меня. Он склоняет голову, словно соглашаясь. – Потому что я знаю, каково это – убегать.

Мысль о том, что Инквизитор от чего-то бежит, настолько немыслима, что я почти смеюсь.

– Потому что, – добавляет он, понизив голос так, будто делится секретом, – Я знаю, какова цена побега.

Эта цена уже выжжена внутри меня.

Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, он выпрямляется.

– Тебе нужен отдых.

Время откровений подошло к концу.

Я откидываюсь на подушки; разочарование борется с облегчением. В конце концов побеждает усталость.

Я протягиваю ему книгу.

Но он ее не берет.

– Оставь себе, – говорит он. – Ты заслужила ответы, которые в ней скрыты.

Инквизитор поворачивается к двери и хочет приглушить свет.

– Подожди. – Слово срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. – Оставь свет. Я не хочу оставаться в темноте.

Он кивает, не оглядываясь на меня. Но его рука вцепляется в дверной косяк, костяшки пальцев белеют. Он переминается с ноги на ногу, и мне кажется, что он сейчас обернется. Но он этого не делает.

– Постарайся уснуть, – произносит он. – Твоим ранам нужно время, чтобы зажить.

После его ухода еще долго я пялюсь на закрытую дверь. Без него комната кажется слишком пустой, а сон слишком далеким.

Мой взгляд падает на книгу, лежащую возле моего бедра. Не знаю, хочу ли я получить спрятанные в ней ответы, но я не могу продолжать убегать. От правды. От самой себя.

От него.

Но когда я раскрываю ее, то обнаруживаю, что чернила выцвели от времени, а на всех полях теснятся плотные пометки. Но проблема не в этом. Я перелистываю страницу. Затем еще одну.

Вся книга написана на древнем языке.

Ну просто охеренно.

Вот они, ответы, которые я заслужила.

Прямо как его доверие.

Он не даст мне ни того, ни другого, пока я не докажу, чего стою.

Даже если я уже держу в руках его самую страшную тайну.

Это тяжелое понимание обрывает последнюю хрупкую нить, на которой я еще держалась. Слезы льются тяжело. Быстро. Они вырываются из меня так, словно мое горе просрочено, и они явились забрать те жалкие остатки меня, что еще сохранились. Я сворачиваюсь калачиком, позволяя книге упасть на пол. Я не в силах ее поднять. Не в силах встретиться с правдой, которую даже книга, похоже, твердо намерена мне показать.

Я позволила этому случиться.

Не только сегодня ночью.

В Уинтуре. Во дворце. Каждый раз, когда кто-то другой заслонял меня собой, потому что сама я не могла постоять за себя.

Кирен поплатился за это.

Как и Инквизитор.

Я больше этого не допущу.

Больше никто не прольет за меня кровь.

Слезы не останавливаются. Может быть, я этого и не хочу. Может быть, они ключ к моему воскрешению. Поэтому я отдаюсь им, пока не подкрадывается истощение, размывая ночь, делая её очертания мягче и утягивая меня в пространство между явью и снами. Я позволяю ему забрать меня. Но вопрос, который мне следовало задать Инквизитору, преследует меня и там.

Когда он нашел мою записку, зачем он заходил ко мне в спальню после полуночи?

ГЛАВА 23

Я выхожу из своей комнаты только для того, чтобы похоронить тело Кирена и начать Интерстис – традиционный период перед тем, как его душа окончательно обретет покой.

Но похороны – еще не окончательный уход. У меня ощущение, что я бреду в тумане. Чьи-то руки на моих плечах, чтобы я не упала. Ленора бормочет какие-то указания. Глухой стук гроба о плотную землю. Неправильность свежевырытой земли, которую заставили освободить место для чего-то, чему там не место. Для кого-то, кого там быть не должно.

А затем я снова прячусь в комнате. Возле окна.

Дожидаясь пения птицы, которое раздается только иногда, а потом на несколько дней исчезает. Все это время я молчу, потому что если закричу, то уже не остановлюсь никогда.

Я ковыряюсь в еде, которую Ленора трижды в день молча оставляет на подносе. И так продолжается до сегодняшнего полудня, спустя почти неделю мой желудок объявляет бунт и урчит так громко, что даже я сама не могу этого вынести. Но, когда я, наконец, заставляю себя выйти из комнаты, возле лестницы меня останавливает Талиесин, протягивая большую коробку.

– Это вещи Кирена, – говорит он, избегая смотреть мне в глаза. – Ты была указана, как ближайшая родственница.

Слова ближайшая родственница тяжелым грузом ложатся мне на плечи. Они звучат слишком официально. Слишком бесповоротно.

– Я могу с этим разобраться, если хочешь, – тихо предлагает Талиесин, когда я молчу. – Раздать его вещи. Сюда приходит полно новобранцев, у которых вообще ничего нет. Все в Беллаторуме знают, что означает стопка одежды, оставленная в Общем корпусе.

Потому что убирать за мертвыми – это просто образ жизни в Веннаро.

Внутри все обрывается от ужаса. Освободиться от мирских пожитков умершего – это обязанность живых во время Интерстиса.

– Я сама, – говорю я ему, крепче прижимая коробку к груди. Я еще не готова расстаться с последним, что от него осталось.

Талиесин кивает, словно понимает.

– Если передумаешь…

Я ухожу прежде, чем это предложение полностью слетает с его губ.

Я не решаюсь заглянуть внутрь, пока не оказываюсь в своей комнате. В коробке не так уж много вещей. Вещмешок Кирена, найденный в доках. Мой молча вернули мне в комнату несколько дней назад. Еще в коробке сложенная одежда и почти новые сапоги. Зачитанный до дыр экземпляр пиратских приключений, который он получил десять Двенадцатидневьев назад. Тот самый маленький амулет с вырезанным пегасом, местами стершимся до гладкой кости. Кожаный мешочек, который оказывается тяжелее, чем я ожидала, хотя я не утруждаю себя пересчетом монет. И два письма. Одно – мое. Сгибы бумаги стали мягкими и тонкими от прикосновений его рук. Теперь на нем темнеет пятно, там, где его кровь пропитала бумагу.

Второе – запечатано, еще больше крови забрызгало имя Исидоры и адрес на конверте. На нем нет марок, и это осознание отдается такой болью, что отбивает остатки аппетита.

Я ставлю коробку рядом с той, что прислала мне семья из Дамалиса. Может, эти вещи я тоже отдам.

Я пытаюсь игнорировать обе коробки, пытаюсь притворяться, что мое сердце не замирает каждый раз, когда я бросаю на них взгляд. Но их присутствие подобно притаившимся в тени монстрам. Я не могу делать вид, что их там нет. Через несколько дней я уже не могу на них смотреть. Они почти так же ужасны, как книга, которую дал мне Инквизитор, как ответы, запертые внутри нее.

Меня, блядь, достало ждать, пока кто-то другой даст мне ответы. Достало ждать, пока проявится моя магия. Достало сидеть и ждать, пока кто-нибудь еще не придет по мою душу до того, как это случится. Единственное, к чему привело это ожидание – мертвый лучший друг.

Я хватаю том в кожаном переплете, полная решимости найти ответы самой. Но я не иду искать Инквизитора. По мрачным коридорам я направляюсь в другую сторону, к библиотеке. У дверей меня встречает запах старого пергамента и угасающего древесного дыма от почти потухшего камина. Эдриан работает за одним из столов, его лицо наполовину скрыто в тени. В груди немного отпускает.

Поиск ответов – это явно дело всей его жизни. А мне бы не помешала парочка ответов.

Я хлопаю перед ним книгой сильнее, чем собиралась, и Эдриан резко вскидывает голову. Его взгляд сужается на названии.

– А я все гадал, куда она подевалась.

– Инквизитор дал ее мне. – Я придерживаюсь фактов, боясь, что если выдам что-то еще, например, упаси Звезды, свое мнение, то снова сломаюсь. – Он сказал, там есть ответы о потомках. О… нем.

Потому что именно это мне и нужно понять. Человека, который меня спас. Который поведал мне свой самый глубокий, самый темный секрет.

И который, по сути, с тех самых пор избегает меня.

Эдриан берет книгу, пролистывает ее и снова закрывает.

– Это не то, с чего бы я начал, если бы хотел понять, кто мы такие.

– Мы? – повторяю я, моргая, глядя на него в тусклом свете библиотеки. – Вы…

Он хмурится.

– Он тебе не рассказал. – В его голосе нет удивления.

Он засучивает рукав и показывает такие же странные отметины, какие скрывает на своем теле Инквизитор.

Эдриан тоже потомок.

Гнев затапливает вены.

– Нет, не рассказал.

Ну конечно, Инквизитор мне не рассказал. Потому что он всегда сам решает, с чем я могу справиться. Что я заслуживаю знать.

Насколько я, блядь, понимаю, все в этом доме, кроме меня, могут оказаться этими проклятыми Звездами бессмертными потомками. Я могла бы так никогда и не узнать об этом, пока Инквизитор…

Я закрываю глаза, пытаясь заблокировать воспоминание о том, как я держала его в своих руках. Разорванное горло и сплошной поток черной крови, растекающийся теплой лужей на моих коленях, пока шок пригвоздил меня к месту, давая прорасти всходам мучительного горя и вины. Как потом он вошел в мою спальню и вырвал их, как сорняки. Как будто так же легко можно вырвать саму смерть.

Но я все еще чувствую то, что он оставил тогда, после своего прихода, это въедается в меня все глубже и глубже. Я никогда от этого не избавлюсь, а Инквизитор просто двинулся дальше.

Он вернулся к жизни, как будто нихера не случилось.

Эдриан склоняет голову, словно видит, как закипает моя кровь.

– Будь с ним помягче, – тихо произносит он, хотя в библиотеке мы одни.

Я фыркаю.

– С какой стати?

Он поправляет очки.

– Потому что ты не понимаешь, чего от него требуешь.

Вот тебе и ответы.

Но достаточно одного взгляда на листы бумаги под его рукой, чтобы понять: Инквизитор не единственный, кто находит убежище в книгах. Листы испещрены убористым почерком и странными схемами, нити мыслей пересекаются и зацикливаются сами на себе, словно он пытается поймать ответ в ловушку, пока тот не ускользнул.

– Так вот почему ты здесь? – Я указываю на его записи. – Ты тоже ищешь ответы о потомках?

По ночам, когда мне не спится и я просыпаюсь от снов, где я все еще спотыкаюсь в том лесу, я обнаруживаю, что на меня пялятся стены спальни. И тогда я думаю об этом. Об Инквизиторе в том книжном магазинчике и о книге, которую он украл.

О том, что он на самом деле ищет.

– Разве не все мы этим занимаемся? – спрашивает Эдриан. – Пытаемся понять, для чего мы здесь?

– Этим занимается и Инквизитор? Пытается понять, кто он на самом деле такой? Поэтому он разыскивает эти древние тексты?

Я не могу объяснить, почему это так важно. Это скорее как зуд, до места которого никак не дотянуться, чтобы почесать.

Он не поднимает глаз.

– У него есть свои причины.

– И вы мне их не объясните.

Это не вопрос.

Но он смотрит на меня поверх очков.

– Нет.

Я вздыхаю и пододвигаю принесенную книгу ближе к нему.

– Вы хотя бы можете прочитать мне это?

– Нет.

Я пялюсь на него.

– Нет?

Он стучит по обложке.

– Учись.

Я свирепо смотрю на него.

– Я не знаю древнего языка, потому что я не… Сколько вам вообще лет?

– Примерно пятьсот тридцать четыре. Но, возможно, на пару лет я сбился со счета.

Этот ответ выбивает у меня воздух из легких, и мне требуется минута, чтобы перевести дух.

– Вы жили во время Последней Войны.

По его лицу пробегает тень.

– Да.

Пятьсот лет спустя, а это все еще преследует его. Это не сулит мне ничего хорошего в плане того, как дальше двигаться мне.

– И уже тогда вы были потомком?

Что-то неприятное закипает в груди. Любопытство меня до добра не доведет.

– Нет. – Он сдвигает свои записи в стопку. – Это случилось позже.

Я хочу понять. Мне нужно понять. Пока все это не смыло меня, как волной, так, что я не смогу найти дорогу назад. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Полагаю, поэтому вы и знаете древний язык.

– Пятьсот лет это вряд ли древность. – Кажется, он даже оскорбился от этой мысли, но, в конце концов, он тянется к книге. Прищурившись, он изучает страницы, а затем чертыхается. – В комплекте с бессмертием должно идти зрение получше.

– Я думала, она даст мне ответы о… обо всем этом. – Я неопределенно машу рукой в сторону груди, где под колючим поношенным свитером спрятана моя метка ворона. Между простым совпадением и ситуацией, когда Звезды бьют тебя по лицу, чтобы заставить обратить внимание, есть разница. Не может быть такого, чтобы только по простой случайности я оказалась здесь – с Инквизитором, с этой тайной, с этой меткой.

– Я могу научить тебя ее читать. – Он откладывает книгу и вздыхает. – Всегда лучше уметь находить ответы самостоятельно. Но в этом тексте нет тех ответов, которые ты ищешь.

Он встает и направляется к стеллажам, чтобы убрать книгу на место, словно вопрос уже решен.

Я сжимаю кулаки. Меня тошнит от того, что правду мне выдают дозированно, будто я могу подавиться, если проглочу ее слишком быстро.

– Я просто хочу знать, почему Звезды выбрали тебя и Инквизитора.

А не Кирена.

– Все непросто, – отзывается он, роясь на полке. Найдя то, что искал, он выдергивает книгу. – Звезды не объясняют свой выбор. Ты это знаешь. Для тебя они выбрали другой орден.

– Лучше бы они этого не делали.

Он возвращается и бросает на стол другую книгу.

– Это не имеет значения. Решать, что с этим делать, все равно придется тебе.

– Я что, должна переписать свою судьбу? – этим здесь и занимается Эдриан? Прячется среди старых книг, надеясь наткнуться на инструкцию, как вернуть себе прежнюю жизнь? – Мне, что, притвориться, что они меня не пометили? Притвориться… – мой голос срывается. – …что эта метка его не убила.

– Нет, – ровно отвечает он, – Ты должна решить, кем ты хочешь быть.

Я смотрю на обложку, на пегаса, нарисованного на ней. И отодвигаю ее от себя.

– Я больше не та девушка.

Эдриан кивает на книгу.

– Но ты жива.

– Я не Икарос. – Я сглатываю. – Это не мое право по рождению.

Спасибо Звездам за это.

– Значит, ты Равенелл, и по этому праву тебе принадлежит вся магия. – Он пододвигает книгу ко мне. – И что ты собираешься с этим делать?

– Заведу ферму? – равнодушно отвечаю я.

– Решать тебе. – Он протирает очки и опускается на стул, уже возвращаясь к своим записям и загадкам, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я хочу магию моей семьи. Магию, которая помогает всему расти. А не ту силу, которую сулит мне моя метка. Я хочу знать, почему Звезды выбрали для этого именно меня.

Он ищет ответы пятьсот лет. Какие шансы найти их у меня?

– Сад выглядит отвратительно, – произносит он, не отрывая взгляда от бумаг. – Начни с него.

Я хмуро смотрю на него, но беру его дурацкую книгу.

Дойдя до главного холла, я не поворачиваю к лестнице. Я иду дальше, через задний коридор к кухне. Миную главный зал, где в массивном очаге потрескивает огонь. Игнорирую пустое пианино в гостиной. Я не останавливаюсь, пока не выхожу за парадную дверь, не утруждая себя раздумьями о том, куда иду. Ноги сами несут меня туда, куда до сих пор не осмеливались забрести мои разум и сердце.

И на этот раз, добравшись до сада, я рассматриваю его. Действительно рассматриваю.

Лианы вцепились друг в друга в безумном клубке, переплетаясь и душа друг друга, как враги. Повсюду кучи листьев, они такие разные по размеру, что их явно сгреб, а потом оставил гнить, сильный океанский ветер, Звезды знают, как давно. Медленно поглощаемый мхом фонтан все так же полон стоячей солоноватой воды. По краям сада торчат мертвые деревья. Их покореженные ветви тянутся к небу, все еще дожидаясь того, кто так и не вернулся.

Ну и пиздец.

Над головой проносится осцен, он приземляется на узловатые ветви мертвого дерева.

Я бросаю на него взгляд.

– Не знаю, смогу ли я это исправить.

Я снова разговариваю с птицей.

Он склоняет свою эбеново-черную голову и кивает клювом, словно сочувствуя мне.

Но я направляюсь к небольшому сарайчику в самом дальнем углу. Он в таком же плачевном состоянии, как и весь остальной сад. Я пытаюсь его открыть, но дверные петли намертво заржавели, так что мне приходится выбивать дверь плечом. Внутри нет почти ничего, кроме старых цветочных луковиц в потертой корзине да парочки ручных садовых инструментов, таких же ржавых, как и петли.

Да ну нахер. Даже Икарос не смог бы работать с этим. Я делаю несколько шагов обратно в сад, когда осцен хрипло каркает мне вслед.

Как будто знает, что я сдаюсь.

– И что прикажешь мне делать? – огрызаюсь я, но не продолжаю свой путь к дому.

Мне нужно чем-то заняться, пока моя собственная комната не превратилась из спальни в клетку.

Раскрыв книгу, я бегло просматриваю объяснения и схемы в поисках того, что поможет мне расчистить старые заросли. Но затем я нахожу нужный узор. Тот, что вспахивает и обогащает почву. Но я понятия не имею, как его применить. Этим занимался отец. Потом Бродерик. Линии должны быть начертаны в правильном порядке, пересекаясь и сходясь в нужной последовательности, иначе есть большой риск устроить катастрофу. В прошлом году мой брат пропустил всего один шаг и спалил целое поле кукурузы. Огонь удалось остановить, но земля там до сих пор непригодна. Не то чтобы кто-то вообще заметил, если бы я спалила этот сад дотла. Разве что блудная королевская птица.

А значит, придется вернуться к единственному проверенному методу: мои собственные гребаные руки.

Самое сложное – выбрать, с чего начать. С мертвых деревьев и лиан, расползающихся по любой поверхности, или со скелетов старых розовых кустов? Все это должно исчезнуть, чтобы освободить место для новой жизни.

Опустившись на колени, я вонзаю пальцы в пропитанную дождем землю. Когда прохладная грязь обволакивает руки, напряжение в груди немного отпускает. Даже без инструментов, перчаток или книги с бесполезными схемами мои руки помнят эту работу благодаря годам, которые я провела бок о бок с Киреном, выполняя ее. Я вспоминаю, как мы болтали обо всем и ни о чем, передавая друг другу инструменты.

Это воспоминание грозит поглотить меня, поэтому я сосредотачиваюсь на том, что передо мной, пытаясь забыть о том, что потеряно навсегда.

Некоторые участки даются легко, почва отдает сорняки так, словно благодарна за внимание. Но затем я добираюсь до ебучих лиан. Может, когда-то они и плодоносили, но сейчас превратились в колючие заросли.

Их корни уходят глубоко. У них было слишком много времени, чтобы вцепиться в землю мертвой хваткой. Я выдираю их с корнем, шипы впиваются в кожу. Пока я борюсь с ними, мои руки и одежда покрываются грязью, а жжение в ладонях перерастает в саднящую пульсацию. Колючки наказывают меня за то, что я выселяю их.

Но таков цикл жизни. Так устроен мир. Как и те вещи, что лежат в коробке в моей комнате.

Кто-то резко свистит у меня за спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

– Черт возьми, что эти сорняки тебе сделали? – спрашивает Талиесин, подходя, чтобы понаблюдать за моей работой.

– Осмелились существовать, – кряхчу я, выдергивая очередной сорняк. Грязь летит мне на колени. Я стряхиваю ее и продолжаю.

Талиесин бормочет что-то еще, прежде чем уйти, но я его не слышу.

Потому что шум в голове исчез. Я продолжаю работать, пока руки не сводит судорога, а плечи не начинают гореть огнем, пока солнце не скрывается за горизонтом, а луна не погружает все в тени. И когда я плетусь в дом: с грязью под ногтями, с кровью вперемешку с грязью на изодранных ладонях, злая и снова живая. Лишь тогда наконец-то я чувствую, что нашла место, которое когда-нибудь смогу назвать домом.

Мне просто нужно за него побороться.

К концу следующего дня ничего еще не исправлено, но я разделила задачи, разбив сад на зоны, которые могу приводить в порядок по очереди. Первая уже почти расчищена.

Как и моя голова.

Как будто каждый сорняк, вырванный из земли, освобождает место для новых вопросов, планов и мыслей, но все возвращается к одной и той же проблеме.

Инквизитор избегает меня.

Я ищу его и нахожу скрывающимся в своем кабинете.

– Что? – бурчит он, не удостаивая меня взглядом, не отрываясь от очередного кризиса, который он сегодня ставит выше общения с живыми людьми.

– Я хочу тренироваться. – Слова вылетают на одном дыхании.

Я не могу позволить себе передумать. Не после того, что случилось в лесу. Не после…

Его плечи напрягаются, он медлит, прежде чем наконец поднять глаза. Но он просто смотрит на меня. Изучает меня так, словно я тоже какой-то ебаный пиздец, и он не знает, с чего начать.

– Это была твоя идея. – Может, ему нужно напоминание, или, может быть, он хочет увидеть, что я, наконец, готова сдаться и сделать все, как он хочет.

Его взгляд скользит к моим рукам и фокусируется на коже, виднеющейся из-под закатанных рукавов рубашки.

– Нет, – коротко бросает он и возвращается к своим бумагам.

Мой мозг спотыкается об это одно-единственное слово, и мне приходится потрясти головой, чтобы перезагрузиться.

– В смысле? Почему нет?

– Твои ожоги еще не до конца зажили. – Он откидывается в кресле и скрещивает руки на груди, челюсть сжата, идеальные губы готовы нанести следующий удар.

Ублюдок.

Я упираюсь руками в его стол и свирепо смотрю в ответ.

– Я в порядке.

Я пользуюсь мазью. Мне больше даже не нужны повязки. Да, кожа все еще тонкая и розовая, и осталось несколько волдырей, но нет ничего такого, что мешало бы мне поднять меч.

– Они не в порядке. – Он кивает на мои руки, затем возвращается к работе. – И я не вложу клинок в твои руки, пока они не заживут.

К щекам приливает жар.

– Ты сказал мне заслужить ответы, – говорю я. – И как мне это сделать, если ты даже не смотришь на меня дольше минуты?

Инквизитор поднимает голову и нарочито внимательно рассматривает меня. Его лицо – маска того самого раздражающего самообладания. Но когда его взгляд доходит до моих рук, он прищуривает глаза и хмурится.

Я опускаю взгляд на кровавые порезы и царапины, покрывающие тыльную сторону ладоней, на грязь, въевшуюся между пальцами. Немного грязи упало и на его Очень Важный Стол. Я отстраняюсь и прячу руки за спиной, но не извиняюсь.

Некоторое время он молчит, а когда, наконец, заговаривает, в его словах проскальзывает тихое рычание:

– Что ты с собой сделала?

– Я просто копала себе могилу, – бормочу я, и тут же жалею об этом, когда на его лбу появляется складка. – Семь кругов ада, я была в саду. Это что, запрещено? Неужели он наконец-то превратился в ту кучу дерьма, которую ты себе и представлял?

– В саду? – переспрашивает он, словно ослышался. Как будто это занятие ему в диковинку. Учитывая, в каком состоянии сад находится, возможно, так оно и есть.

Я закатываю глаза и киваю.

Между его бровями пролегает слабая морщинка.

– И почему ты не используешь перчатки?

– Не смогла найти.

Не то чтобы я сильно старалась. Но его внимание задерживается на моих руках, все еще спрятанных за спиной, дольше положенного, и я вздыхаю.

– Это просто грязь. Я отмою их, а пока ничего трогать не стану.

Наконец, он поднимает глаза на меня.

– Спросишь еще раз, когда будешь целой и невредимой.

Я давлю в себе крик и даже подумываю его придушить, но потом резко разворачиваюсь и ухожу. Потому что удушение не принесет мне никакой пользы. Инквизитор всегда будет где-то поблизости, чтобы превращать мою жизнь в ад… даже если я его прикончу.

Но на следующее утро у подножия фонтана меня ждет чистый набор инструментов, а рядом – несколько пар аккуратно сложенных перчаток, сшитых из разных материалов.

Я стою там дольше, чем собиралась. В горле встает ком. Затем я сглатываю, натягиваю одну пару и принимаюсь за работу. Но я прислушиваюсь к шагам, и часть меня боится, что он вернется в сад.

А другая часть надеется, что так оно и будет.