Текст книги "Предвестник (ЛП)"
Автор книги: Женева Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц)
Это движение разрушает чары. Я останавливаюсь, вспоминая, что мы не одни.
По бокам от него стоят еще двое, их парное оружие готово к удару. Серебряная вышивка на форме выдает в них рыцарей, это высший ранг, которого может достичь человек без крови аристократа.
Один из рыцарей женщина, ее лицо состоит из сплошных резких линий и грубых углов, словно оно высечено из черного камня гор Стигии. А с мечом за спиной она выглядит такой же прекрасной и смертоносной, как их непреодолимые пики. Второй рыцарь красив, несмотря на бледную паутину выпуклых шрамов, уродующих одну сторону его загорелой шеи и тянущихся к скуле. Его глаза с беспокойной энергией то и дело стреляют на дверь, что наводит на мысль о том, что ему не терпится выйти и добавить своему в остальном безупречному лицу еще больше увечий.
– Представь себе, что их здесь нет, – раздается у меня за спиной голос веспер, и я чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности. Я совсем забыла о ней. – Они лишь наблюдают за твоей церемонией.
Наблюдают. Одно-единственное слово врезается в меня наотмашь. Для моих зрителей я не более, чем девчонка с ножом, направленным на звезды, и они ждут, когда я пущу его в дело. Я заставляю себя перевести взгляд на алтарь. Это простой каменный постамент, пустой, если не считать черной шелковой ткани, наброшенной на что-то, имеющее форму птичьей клетки.
Веспер подходит и сдергивает ткань с… и да, это оказалась золотая клетка.
А внутри нее – подношение Звездам. Жертва, чтобы заслужить их благосклонность. Доказательство того, что я оставила свою прежнюю жизнь позади.
Что я достойна их магии.
Черная птица пытается расправить крылья, бочком переминаясь на жердочке в поисках пространства, которого нет. Для обычного ворона она слишком велика. Я делаю один шаг, и она склоняет голову. На меня с пугающим любопытством устремляется взгляд двух черных глаза-бусинок. В том, как она смотрит, есть что-то почти человеческое, и по моей спине пробегает холодок.
Застежка клетки в форме луны усыпана жемчужными камнями, а прутья не изгибаются в форме колокола. Вместо этого они пересекаются, как решетка-шпалера.
Не обычная клетка. Не обычная птица.
И она все еще наблюдает за мной.
В детстве мама рассказывала мне истории о ведьмах, которые превращались в осценов1. Они улетали на небеса в обличье гигантских черных птиц, чтобы послушать, как Звезды шепчут свои тайны. Когда я стала чуть постарше, Бродерик сказал мне, что ведьмы превращались в птиц, чтобы красть детей из постелей. Мне неделями снились кошмары. В наказание мама заставляла его сидеть со мной по ночам. Она говорила, что это всего лишь сказки. Всего лишь птицы.
И тем не менее, на осценов охотились, пока не истребили их почти полностью. Люди верят, что они приносят несчастье. Я никогда не думала, что увижу одного из них.
Я бы очень хотела не видеть его и сейчас.
Кожа покрывается холодной испариной, и я дрожу на ночном воздухе. Ладони становятся влажными, хватка на ноже ослабевает. Не задумываясь, я пытаюсь перехватить его, когда он выскальзывает, и ахаю: лезвие распарывает мне ладонь. Перекладываю кинжал в другую руку. Рана как раз такой глубины, чтобы пошла кровь. Ничего серьезного, хотя и щиплет, как в семи кругах ада. Я крепко сжимаю ладонь, чтобы остановить кровотечение. Разберусь с этим позже.
Раздается шорох красного плаща. Инквизитор подается вперед. Он не подходит ближе, но на моих щеках расцветает жар. Наличие зрителей делает все только хуже.
Покончи уже с этим.
Я чувствую, как в меня впиваются взгляды, пока дюйм за дюймом ползу к алтарю. Это укрепляет мою решимость, хотя живот все еще сводит.
Я не боюсь испачкать руки. Я держала ягненка, пока отец перерезал ему горло, чувствовала, как он бьется за жизнь, как затихает, а затем помогала приготовить его, чтобы накормить нашу семью. До этого дня мы кормили его и заботились о нем. Он не знал, что нам нельзя доверять, когда мы пришли за ним. Но мы сделали его конец быстрым. Милосердная, но необходимая смерть. Здесь же во всем происходящем чувствуются какая-то фальшь и неправильность.
Запирать дикое существо в клетку – это преступление.
В груди все сжимается, пытаясь удержать бешено колотящееся сердце, словно оно тоже заперто в этой золотой клетке.
Дрожа, раненой рукой я отпираю защелку, а другой сжимаю за спиной кинжал.
Застежка распахивается с легким шипением высвобождаемой магии. Открывая дверцу, я мысленно приказываю осцену улететь, но он продолжает смотреть на меня, словно тоже находится здесь в качестве наблюдателя.
– Прости, – шепчу я и тянусь внутрь.
Птица тычется клювом в кровь, которой теперь перемазана вся моя ладонь.
То, что случится дальше, проще простого. Ну должно бы быть. Мне даже не нужен нож. Схватить ее за шею, как курицу. Быстрый поворот. Быстро и чисто.
Это все, что мне нужно сделать.
Но осцен забирается мне на запястье, царапая кожу когтями. Это поведение не дикого, а прирученного животного.
Сломленного.
Что-то рушится внутри меня, когда я вытаскиваю его из клетки. Я крепче сжимаю рукоять кинжала, чувствуя, как каждый гребаный драгоценный камень впивается в ладонь, словно зубы. Такое красивое оружие для такого мерзкого поступка. Неудивительно, что парень из Леонтии все вытирал и вытирал руки. Некоторые пятна не видны нигде, кроме нашей собственной души.
Моя церемония Прошения требует доказательства того, что я готова шагнуть в новую жизнь. Очевидно, отняв другую жизнь.
Сделай то, что должно.
Слова веспер эхом отдаются в голове. Инструкция, звучащая, как проклятие.
Решимость вспыхивает во мне с такой силой, что я уверена, что вот-вот сгорю заживо. Я двигаю рукой, притягивая птицу ближе, и заглядываю в ее любопытные глаза.
Другого выбора нет.
Я знаю, чего от меня ждут.
Я знаю, что должна сделать.
И действую на инстинктах.
– Лети, – шепчу я и вскидываю руку вверх.
Крылья расправляются. Взмах. Полет.
Когда осцен рвется к звездам над головой и исчезает в проеме, я со звоном бросаю кинжал на алтарь. Меня накрывает волна облегчения.
Один из рыцарей издает сдавленный звук. Я могла бы поклясться, что это был смешок, но мой взгляд прикован к облакам, плывущим над созвездиями. Я не отвожу глаз, пока не убеждаюсь, что существо исчезло, а затем смотрю на него.
На парные мечи, пристегнутые к его спине и выглядывающие из-за широких плеч. По спине пробегает дрожь. Капюшон по-прежнему скрывает в тени его лицо, но прежняя ухмылка превращается в мрачную линию.
– Ожидалось, что ты убьешь его. – Его голос низкий, хриплый, и каждое слово тянется медленно, как будто палач вершит неспешную казнь.
Страх подкатывает к горлу, но я его сглатываю. Вздернув подбородок, я пожимаю плечами. Это движение выглядит куда смелее, чем я себя чувствую.
– Я решила этого не делать.
Я готовлюсь к наказанию. За отказ принести жертву. За то, что так разговариваю с таким человеком, как он.
Но Инквизитор отворачивается от меня, и мои щеки вспыхивают. Это едва уловимое пренебрежение, и оно ранит меня до глубины души.
Я недостойна даже того, чтобы сделать мне выговор.
Я не слышу, как подходит веспер, и вздрагиваю, когда ее рука мягко ложится мне на плечо.
– Твое дело здесь закончено.
Да уж, скорее всего.
Мы спускаемся по лестнице в тишине, ноги несут нас быстрее, чем раньше. Часть меня хочет притормозить. По ту сторону этой ночи меня не ждет ничего хорошего. Но мне нужно увеличить дистанцию между ним и мной. Пока я спускаюсь по лестнице, меня преследуют мысли об Инквизиторе, и голова начинает идти кругом. Веспер подстраивается под мой темп, явно желая поскорее от меня избавиться. Она ни разу не взглянула на меня, пока мы идем к выходу.
Я испортила свою церемонию, но на моих руках нет крови. Не считая моей собственной. И все же внутри ворочается что-то невысказанное, мерзкое и маслянистое. Оно вырывается наружу, когда мы подходим к двери.
– Я знаю, что провалила испытание, но…
– Церемония Прошения – это не испытание, – обрывает она меня. Наконец она смотрит на меня, но с тем же успехом это могла бы быть маска. – Его невозможно провалить. Тебе просто нужно было сделать выбор.
Возможно, это должно было меня успокоить. Но ни хрена не успокоило.
Я бросаю взгляд на лестницу.
– Поэтому он позволил мне уйти, не принеся жертву?
Ей не нужно спрашивать, кого я имею в виду.
– Ты не единственная, кто способен на милосердие.
Дыра в животе разрастается, остатки облегчения улетучиваются, когда ее пальцы смыкаются на дверной ручке. Она распахивает ее, обдавая нас обеих холодным ночным воздухом. Он кроваво хлещет меня по щекам, когда я выхожу и вижу остальных посвящаемых, собравшихся у края колоннады: они кричат и показывают на небо.
– Используй это милосердие с умом, Арден Икарос, – шепчет веспер, прежде чем направиться к ступеням, чтобы забрать свою следующую жертву.
Я иду за ней к остальным, и ко мне поворачивается блондин с сияющими глазами из ордена Каликса. Он указывает на черную тень, кружащую над головой:
– Это знамение!
Осцен летит все выше, поднимаясь к черной полосе ночи, в которую не осмеливаются проникнуть даже Звезды. Приближаясь к Астролатории, я даже не задумалась о ряде клеток с птицами. Они просто возьмут другую. Мою грудь сжимает острое желание побежать и выпустить их всех на волю.
– Пожелай мне удачи, – говорит он, пока веспер ведет его к двери.
Слова застревают у меня в горле, поэтому я просто киваю, прежде чем он исчезает в Астролатории.
Мы все здесь потому, что король возжелал зрелища. Я не ожидала, что стану той, кто ему его устроит. Я вглядываюсь в ночь вместе с остальными, пока ветер усиливается. Он рвет мое тонкое платье и впивается в голую кожу.
Но мне больше не холодно.
ГЛАВА 2
Все еще в халате, моя младшая сестра врывается в комнату для завтраков и рывком раздвигает бархатные портьеры. Утренний свет льется сквозь панорамные окна напротив меня, тусклый и хмурый, под стать нынешнему настроению Исидоры.
– Нас поселили в самом старом крыле, – заявляет она, сверля взглядом окружающую нас роскошь так, словно ожидает, что стены вот-вот рухнут. – Мне сказала одна девчонка из ордена Велезонта.
– И что? – пожимаю я плечами.
Вчера ночью, когда я притащила свою полузамерзшую задницу с церемонии Прошения, мои брат с сестрой уже спали. Они все еще валялись в постелях, когда на рассвете я наведалась к целителю из Леонтии, чтобы подлатать раненую руку. Но я знала, что покой продлится недолго. Особенно когда они почуют запах кофе, бекона и еще дюжины других ароматов, которые прямо сейчас волнуют мой желудок.
Исидора резко поворачивается ко мне. Волосы чернильным вихрем рассыпаются по ее плечам. На ней одно из новых платьев, которые купил нам брат, но вырез у него на два добрых дюйма глубже, чем у моего.
– Нас поселили в худших комнатах дворца, Арден. Это оскорбление. – Она переводит свой испепеляющий взгляд на меня. Он падает на ожерелье у меня на шее, и сестра морщится. Она качает головой, уставившись на потрепанный медальон так, будто он еще хуже этих стен. – Не могу поверить, что ты это надела.
Игнорируя ее, я накладываю в тарелку с золотой каймой столько еды, сколько только возможно, надеясь, что хрупкий фарфор не треснет под ее весом. Здесь столько жратвы, что хватило бы накормить половину новобранцев ордена Мариуса. Затем я наливаю кофе в такую же изящную чайную чашку, украшенную изображением короны из сусального золота – созвездием королевского рода Августов. Подняв чашку, я вдыхаю насыщенный аромат, пар щекочет ноздри.
У нас дома кофе редкая роскошь: почти весь урожай приходится отдавать. Он слишком ценен. Большую часть наших полей приходится отводить под обычные зерновые, а не под что-то роскошное, как кофе, к тому же в последние несколько лет магия моей семьи, необходимая для выращивания кофейных зерен, работает с перебоями. То, что нам удается собрать, отправляется сюда или забирается орденом Велезонта для продажи в лавках крупнейших городов Антареса, вместе почти со всем остальным, что мы выращиваем.
– Другие ордены считают себя лучше нас, – говорит Исидора, и ее голос срывается.
Она так просто не оставит эту тему.
Я падаю в мягкое кресло за столом. Оно протестующе скрипит. Даже мебель оскорблена нашим присутствием.
– Да и хер с ними.
Я едва не рассказываю ей о прошлой ночи, едва не спрашиваю, действительно ли мы хотим произвести впечатление на этих людей. Но что-то меня останавливает. Что-то в ее изменчивых карих глазах. В них какой-то голод – не имеющий ничего общего с едой перед нами.
– Это… это… – Ее нижняя губа дрожит.
Ей не нужно мне ничего объяснять. Я могу игнорировать это чувство, но оно никуда не делось. Ощущение, что все остальные стоят на пьедестале и смотрят на нас сверху вниз. Вздохнув, я пододвигаю к ней свою чашку.
– Попробуй.
Исидора на несколько лет младше меня, так что я знаю: она никогда не пробовала кофе. Вот как давно мы не могли позволить себе оставить хоть немного для себя. Ее глаза загораются, когда она берет чашку, но с первым же глотком она морщит нос.
– Какая гадость. – Она качает головой, но делает еще глоток. – И людям это нравится?
Для своих двадцати двух она все еще сущий ребенок.
Но по крайней мере, теперь она отвлеклась. Я тянусь за чашкой.
– Отдай.
Она закатывает глаза и продолжает пить.
– Тут полно. Возьми себе другую.
Я восхищаюсь ее решимостью выжать из этой возможности максимум, даже если для этого придется пострадать.
– Ты готова к сегодняшнему вечеру? – она постукивает по фарфору между глотками.
Я пожимаю плечами и запихиваю в рот кусок маслянистой булочки в форме полумесяца, роняя крошки на безупречно чистую льняную скатерть. В Дамалисе ничего подобного нет. Наша еда простая, зато ее много. Жареное мясо, свежие овощи, и когда кому-то из нас не лень возиться с тестом – хлеб.
Еда, чтобы выжить.
А эта на вкус, как настоящий грех. Когда мы вернемся домой, мне понадобится одежда на размер больше, потому что я планирую сожрать все булочки в королевской столице, прежде чем мы уедем.
– Я особо об этом не думала.
Это абсолютное вранье. Прошлой ночью я пялилась в потолок, слушая, как Исидора храпит на соседней кровати, и снова и снова прокручивала в голове случившееся. Каждый аристократ входит в королевскую Астролаторию для церемонии, которая готовит его к принятию права по рождению. Даже Бродерик прошел через это четыре года назад, хотя и не на глазах у Инквизитора. Никто особо не распространяется о своих ритуалах. Теперь я понимаю почему.
И все же не могу поверить, что я единственная, кто отказался принести жертву.
– Жаль, что это не я, – мечтательно произносит Исидора, а затем хмурится, глядя на кофе.
– Достаточно того, что ты здесь и у тебя есть новое платье, – напоминаю я ей.
Я думала о том же. О том, что именно Исидора, как более очаровательная из нас двоих, должна была получить шанс предстать перед королевским двором, где бы по достоинству оценили ее красоту. Длинноногая и стройная, а не невысокая, фигуристая и сбитая, как я. На ее руках нет мозолей от долгих часов работы, которую не делает магия. Она именно та, кем должна быть дочь аристократа: посвящает свое время волонтерству в деревне и ведет хозяйство. Из нее вышла бы лучшая посвящаемая, чем я – вот только она никогда не забивала скот. Бьюсь об заклад, Бродерик подготовил бы ее лучше, потому что, если бы ей всучили этот нож…
Затем я вспоминаю голод в ее глазах. Знаю ли я на самом деле, на что она способна? Я отгоняю эту мысль и тянусь за следующей булочкой.
Не успевает она огрызнуться, как в комнату врывается размытое пятно из локтей и коленей и едва не врезается в стол. Андреас, наш младший брат, скалится, глядя на меня из-под копны вьющихся каштановых волос.
– Спорим, я смогу вылезти из этого окна? – говорит он, поглядывая на задвижку с безрассудными амбициями мальчишки, который никогда не бывал в комнате так высоко от земли.
Я выгибаю бровь.
– Ты сломаешь себе шею и запачкаешь камни внизу. И тогда бедного Бродерика хватит удар.
Андреас хмурится, словно разбиться насмерть для него предпочтительнее, чем провести еще час взаперти. Ему двенадцать и он еще не переломал достаточно костей, чтобы усвоить этот урок. Впрочем, он старался изо всех сил.
– Почему мы должны торчать здесь? – ноет он. – Арден могла бы провести церемонию дома.
– Потому что королю скучно и ему нравится смотреть, как позорятся дети умерших покровителей.
Это вырывается у меня до того, как мозг успевает за языком.
Они оба замолкают, как всегда, когда кто-то упоминает наших родителей в прошедшем времени. Мамы нет уже давно, но со смерти папы прошло всего полтора года, и они до сих пор не знают, как об этом говорить.
Как и я, судя по всему.
На мгновение повисает тишина, а затем Исидора бормочет:
– И почему я переживала, что нас опозорит Андри, когда здесь есть ты?
Я подумываю с ней поспорить, но она не так уж неправа.
Но Андри не так легко сбить с толку.
– Почему нам нельзя пойти в город?
– Потому что ты потеряешься, – раздается от двери чей-то громовой голос, – И пропустишь все веселье сегодня вечером.
Мой младший брат срывается с места и несется на знакомый голос, и Кирен, наш личный телохранитель в этой поездке, ловит его. Его широкие плечи натягивают тесноватую форму, которую он одолжил у отставного городского стражника, живущего неподалеку от нашего поместья. Его должность всегда была скорее номинальной. В Дамалисе нам никогда не требовалась охрана.
Мне хочется смеяться каждый раз, когда я вижу его с зачесанными назад и заправленными за уши черными волосами. Этот парень из кожи вон лезет, чтобы соответствовать роли ради репутации нашей семьи. Он на год младше меня и совсем не выглядит пугающе.
В прошлом году мы распустили оставшуюся прислугу. Прибыть сюда совсем без сопровождающих было бы слишком заметно, поэтому, как всегда, Кирен взял это на себя. Пока все, что он делает – это выступает посредником, когда мы начинаем собачиться, и торчит рядом с моим старшим братом для придания ему статуса.
– Пожалуйста, – умоляет Андри. – Я не вляпаюсь ни в какие неприятности.
– Где-то я это уже слышал, – спрашивает Бродерик, входя в комнату следом и строго глядя на Андри.
Мой брат на пару дюймов выше Кирена, хотя не такой широкоплечий и мускулистый. По случаю начала дня он уже одет в бархатный утренний фрак, сшитый точно по его стройной фигуре. Глубокий изумрудный цвет ткани подчеркивает зеленые искорки в карих глазах, которые мы все унаследовали от матери. Но только ему одному достался ее медный цвет волос. Этим утром они мягкими локонами спадают ему на лоб. Подозреваю, что сегодня он привлечет внимание многих благородных девиц.
Он сурово смотрит на нашего младшего брата.
– Ты заходил в мою комнату?
– Нет! – слишком поспешно отвечает Андри, чтобы ему можно было поверить.
Кирен цокает языком, переворачивает Андри вверх ногами и трясет до тех пор, пока из его кармана не выпадает золотая астролябия2, принадлежавшая нашему отцу.
– Вот и все.
Бродерик подхватывает ее с пола и делает паузу, словно собираясь прочитать Андри нотацию. Вместо этого он сует ее в карман фрака.
– Почему бы тебе не пойти поиграть в снегу?
Андри срывается с места в ту же секунду, как Кирен ставит его на ноги.
– Не отходи слишком далеко от дворца, а то тебя заберет собиратель сердец! – кричит ему вслед Исидора.
Андри выбегает из комнаты так, словно принял чей-то вызов, и мой старший брат улыбается, но улыбка не касается его усталых глаз. То, что он крайне измотан, не новость. Это началось еще тогда, когда обострилась болезнь папы, и Бродерик в одночасье стал покровителем, только чтобы обнаружить, как сильно лечение отца в Леонтии истощило наши счета. В глубине души я надеялась, что эта поездка даст ему шанс отдохнуть.
Это было до того, как он объявил о своем намерении использовать Пятисотлетие для налаживания связей. В чем наша семья никогда не была сильна.
Так что, пока я производила херовое впечатление в Королевской Астролатории, они с Киреном только этим и занимались, в отчаянной попытке спасти поместье любыми доступными средствами.
– Вчера вечером все прошло удачно? – спрашиваю я. Круги у него под глазами стали еще темнее, словно он тоже не спал.
– Нормально, – отрывисто отвечает он.
Стоя за спиной Бродерика, Кирен привлекает мое внимание и проводит пальцем по горлу. Предупреждение о том, что тему пора закрыть.
Но Исидора этого не видит.
– Ты с кем-нибудь познакомился?
– Да. – он тяжело опускается в кресло у камина, проходя мимо подносов с едой и кофе, и пристально смотрит на огонь.
Исидора открывает рот, но Кирен обрывает ее:
– А у тебя что? – он переводит разговор на меня. – Как все прошло?
Мои брат и сестра поворачиваются, чтобы услышать ответ.
Я его убью, блядь.
Я театрально натягиваю на лицо улыбку.
– Все мои пальцы на ногах на месте.
– Это еще что значит? – хмурится Исидора.
– Забей.
– Дело сделано. Это все, что имеет значение, – говорит Бродерик, все так же завороженно глядя на мерцающий огонь.
В кои-то веки я благодарна ему за скверное настроение. Потому что я не хочу об этом говорить. Не хочу даже думать об этом.
Исидора поднимается со своего места, бормоча себе под нос:
– Пойду приму ванну.
– Ты уже делала это дважды, – замечает Бродерик.
– У короля полно горячей воды, – бросает она через плечо, пройдя уже половину небольшого коридорчика, ведущего в соседние спальни.
Взгляд Кирена следит за тем, как она пересекает комнату. Он следит за ней с того самого дня, как отец привел его, полуголодного, в наш дом и велел нам относиться к нему, как к брату. Приказ, которому мы все подчинились, даже – к величайшему несчастью для Кирена – Исидора.
Бродерик этого не замечает. Он никогда этого не замечал. А я делаю вид, что не замечаю, ради гордости моего лучшего друга.
Но сегодня утром Кирен не тот влюбленный идиот, за которого я переживаю. Я наливаю брату чашку кофе. Он берет ее молча.
– Мне ты никогда не наливаешь кофе, – дразнится Кирен, утаскивая с моей тарелки, оставленной без присмотра, кусок кекса с сушеными ягодами.
– Сам себе нальешь. – Я отгоняю его от своей еды. – Твое сердце не разбито.
Бродерик выпрямляется, нахмурившись:
– У меня не разбито сердце.
Мы с Киреном переглядываемся, и он одними губами произносит «Не надо».
Но игнорировать ситуацию не вариант. Я что, должна сидеть сложа руки, и смотреть, как мой старший брат херит свою собственную жизнь, чтобы спасти наши?
– Ты разговаривал с Мирандой? – спрашиваю я.
Он хмурится еще сильнее, отчего кажется старше своих двадцати девяти лет.
– С этим покончено. Так должно быть. – Его стальной тон дает понять, что и этот разговор тоже окончен.
Потому что это часть его плана. До смерти отца Бродерик собирался жениться на Миранде. Он цеплялся за это заблуждение так долго, как только мог. Но браки среди знати – это, в первую очередь, сделки, и существует множество потенциальных партий из более богатых семей, чьи родословные настолько разрослись, что дальние родственники оказываются слишком низко в иерархии, чтобы иметь хоть какой-то шанс унаследовать власть в собственных провинциях. Для них наследник есть наследник – даже если он из Ордена Икарос.
Он женится, чтобы поправить наше финансовое положение, а я проведу следующие два года, изучая священную ноктиметрическую магию, вверенную нашему ордену – точные узоры, которые направляют магию Звезд, чтобы обогащать нашу почву или призывать дождь. И вместе мы не дадим всему пойти по пизде.
Надеюсь.
И все же, учитывая, что орден Велезонта скупает наш урожай и скот, чтобы продавать их королевству через свою торговую сеть, мы почти не контролируем наши доходы. А без связей мы, возможно, никогда не заставим их платить нам по справедливости. Но мне хочется блевать от одной мысли о том, что он женится ради денег или влияния. Точно так же, как меня тошнило от мысли принести в жертву того осцена.
Кирен ловит мой взгляд и качает головой. Обычно он знает, о чем я думаю.
– Почему? – спрашиваю я, снова игнорируя его предупреждение. – Ты же любишь ее.
– Ты знаешь почему, – ворчит Бродерик. Он даже не пытается встретиться со мной взглядом, подбрасывая еще одно полено в огонь. – Нам нужны деньги.
– Почему бы не попросить короля?
Мой брат бледнеет, словно от одного этого предложения его начинает мутить. Он откидывается в кресле и яростно сверлит меня взглядом.
– Я покровитель. Орден Икароса столп Антареса. Мы не просим милостыню, особенно у короля.
– То есть ты просто подложишь себя под какую-то безликую наследницу, которой нужен только твой титул? Папа не хотел бы…
– Папа уже ничего не захочет, – ровным тоном перебивает он. – Он мертв.
Мне не заткнуть рот этим напоминанием, в отличие от моих младших брата и сестры.
– Должно быть другое решение. – Если бы только он поговорил со мной, прежде чем порвать с Мирандой, мы могли бы найти выход. Но еще не слишком поздно. – Мы можем договориться с Йонасом, чтобы…
– Хватит! – он снова меня обрывает. – Это не обсуждается. Я глава семьи. И это моя ответственность. Я не жду, что ты уже понимаешь, что такое чувство долга. Когда ты будешь посвящена…
Но я его уже не слышу из-за звона в ушах. Он твердо решил взвалить на свои плечи все нужды нашей семьи. Любой ценой. Даже если это сожрет его заживо.
– А что будет, если заболеешь и ты? – тихо спрашиваю я. – Ты не спишь. Ты не заботишься о себе. Точно, как папа.
– Я не он, – цедит он сквозь зубы. – Разговор окончен, Арден.
– Но…
– Хватит! – рявкает он, и мое сочувствие мгновенно испаряется.
Ненавижу, когда Бродерик включает режим «я-знаю-лучше».
– Сегодня вечером ты получишь свое право по рождению. Тебе стоит подготовиться. – Он снова отворачивается к огню и вонзает в меня словесный нож, так и не прикоснувшись к кофе: – Жаль, что еще долгие годы ты не сможешь нормально использовать магию. Хотя это все равно не особо помогло бы.
На мгновение я замираю. Моя грудь тяжело вздымается, а на языке вертятся с десяток ответов, от язвительных до разгромных. Я не виновата, что унаследованная магия просыпается тогда, когда ей вздумается. Что могут пройти месяцы, прежде чем она хотя бы шевельнется, а затем все равно потребуются годы тренировок, чтобы научиться ее применять. Или в том, что с каждым поколением магия, похоже, становится все слабее, словно источник иссякает. Иногда она и вовсе не проявляется. И нечестно тыкать меня в это носом. Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он ведет себя, как мудак, но какой в этом смысл? В таком настроении до него не достучаться.
В конце концов, я выхожу из комнаты, тяжело ступая и не говоря больше ни слова.
Я даже не заглядываю в спальню, которую делю с Исидорой. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы она тоже начала капать мне на мозги. Она, как и Кирен, даже не пробовала его отговорить. Может, если бы они попытались, Бродерик бы понял, что я пыталась донести до него все это время. Может, вместе мы смогли бы найти другой выход.
Я срываю свой новый зимний плащ с крючка у двери и выхожу, полная решимости найти дорогу через лабиринт королевского дворца. Мне нужен воздух. Мне нужно подышать. Иначе я задохнусь под тяжестью таких слов, как «долг» и «право по рождению».
Я петляю по коридорам, делая вид, что рассматриваю гобелены и картины, написанные маслом, и ищу выходы. Здесь столько поворотов и закоулков, словно замок не хочет, чтобы я сбежала.
Завернув за угол, я замечаю группу вчерашних посвящаемых. Я прячусь обратно за стену, пока они меня не увидели. Последнее, что мне сейчас нужно, это разговоры с ними.
– Так все и было, – приглушенным голосом говорит кто-то из них.
– Никто из ордена Велезонта никогда бы так не поступил. – Ее спутник с отвращением качает головой.
С каждым словом мой пульс бьется все быстрее. Они говорят не обо мне. Этого не может быть. Откуда им знать, что произошло на моей церемонии Прошения? Я выглядываю из-за угла, стараясь оставаться в тени ниши.
– Я поняла это, как только увидела ее. – Это та самая заносчивая вчерашняя блондинка. – Поверить не могу, что она и правда из линии покровителей. Какое позорище.
Тут больше нечего добавить. Дальше я слушать не хочу. Только не после того, как мой собственный брат был со мной таким снисходительным. На сегодня с меня хватит.
Прижавшись телом к стене, я крадусь за угол и вижу входной зал. Я бросаюсь к двери и не сбавляю скорости, пока не оказываюсь на улице.
Холодный воздух бьет мне в лицо, на ветру танцуют снежинки. Я подумываю вернуться туда, где тепло, но потом поворачиваюсь на верхней ступеньке и смотрю на просыпающийся внизу город. Дворцовый комплекс находится в самой верхней точке Уинтура, венчая его, как корона. Все, кроме верхушек зданий, крыш и шпилей, стеклянных куполов и труб, изрыгающих клубы дыма, скрыто густым туманом.
Я делаю глубокий вдох, но разочарование никуда не уходит. Мне плевать на сплетни, которые распускают эти люди. Но мне не плевать, что Бродерик ведет себя так, будто события этих выходных всех нас спасут. Ну, по крайней мере, его действия.
Проблемы с деньгами – это одна тюрьма. Браки по расчету – другая. Неважно, что ты выберешь, ты все равно останешься в клетке.
Я настолько погружаюсь в свои мысли, что не слышу, как открывается парадная дверь. Мгновение спустя рядом со мной оказывается Кирен.
– Ты не могла просто промолчать. – Он качает головой. – Тебе повезло, что он не оторвал тебе голову.
Я начинаю спускаться по ступенькам, пока он не затащил меня обратно мириться с братом.
– Бродерик ведет себя глупо. Да, у нас на счетах пусто, но нам и не нужно быть богачами.
Есть разница между самопожертвованием и мученичеством. Не то чтобы Бродерик был в настроении это слушать, да и я не в настроении объяснять.
– Он просто хочет позаботиться о тебе, – мягко произносит Кирен, когда мы преодолеваем, кажется, сотню ступеней. В его голосе слышится грусть, пока он идет за мной вниз по широкой лестнице.
Хотела бы я, чтобы это имело для меня значение.
– Я и сама могу о себе позаботиться.
Я едва не поскальзываюсь на свежем снегу, припорошившем мощеную подъездную аллею. Подошвы моих новых сапог – еще одна лишняя трата ради этой поездки – слишком скользкие.
Кирен видит это, но ничего не говорит.
– Мне вернуться туда?
Я вздыхаю. В наших стычках Кирен всегда оказывается между двух огней.
– Нет, останься.
– Пошли. – Он сгибает руку в локте. – Мы идем исследовать Уинтур.
Я смотрю на железные ворота, отделяющие дворцовую территорию от внешнего мира. Это совсем другая клетка. Та, которую я могу открыть по собственному желанию. Из которой могу сбежать, по крайней мере, ненадолго.
– А это разрешено? – я дразню его, желая чувствовать себя такой же легкой, как мой тон. – Не хотелось бы заблудиться.
