Текст книги "Людовик IX Святой"

Автор книги: Жак ле Гофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 60 страниц)

Истории Реймсского Менестреля

Вслед за собственно примерами обращусь к рассказам одного анонимного автора XIII века, творчество которого, вероятно, было почти неизвестно в Средние века: к Реймсскому Менестрелю. Его сочинение представляет интерес своим характером и назначением. Это сборник историй, записанных одним из тех бродячих комедиантов, которые ходили от замка к замку, развлекая слушателей, преимущественно аристократов, но также и горожан, например жителей Реймса, вставших на его сторону, когда у него возник конфликт с архиепископом Анри де Бреном, умершим в 1240 году. О Менестреле известно только то, что он был из Реймса, а его книга написана около 1260 года. В ней в виде анекдотов и небольших рассказов представлены события всемирной истории начиная примерно с 1150 года; они, конечно, весьма близки к примерам, но общим является лишь их малая форма.

Очевидно, он преследовал двойную цель: обучать и развлекать, но его талант (несомненно, как рассказчик он представляет больший интерес) невелик. Менестрель пересыпает повествование, построенное в более или менее хронологическом порядке, апологиями и легендами, а еще чаще вставляет в него россказни и слухи. У него есть сатирическая жилка, он едва не вдается в пикантные подробности, а сочинение его изобилует всевозможными ошибками, особенно хронологическими[612]612
  Le Menestrel de Reims / Éd. N. de Wailly. Его ученый издатель конца XIX века выступил с «обзорной критикой сочинения», занимающей многие страницы, в которой приведены его основные ошибки.


[Закрыть]. Главный интерес для него представляет история Франции и крестовых походов, но сам он интересен с точки зрения ментальностей и культурного спроса. Если авторы и собиратели примеров переписывали их главным образом по-латыни, то маленькие истории Реймсского Менестреля рассказаны и написаны на народном языке, близком к языку, на котором говорил Людовик Святой. Менестрель дает нам возможность снова взглянуть на некоторые эпизоды жизни Людовика Святого, но не так, как я представил их в первой части, какими позволяет их восстановить ныне историческая критика и ввод их в историческую перспективу, но такими, какими представлял их «рупор» своего времени современной ему аудитории, несомненно с целью угодить вкусам публики – с ошибочными сведениями и предвзятыми мнениями.

Например, Менестрель не довольствуется тем, чтобы собрать сплетни о якобы интимных отношениях Бланки Кастильской с кардиналом-легатом Роменом де Сент-Анжем, но добавляет, что когда епископ Бове обвинил ее в том, что она беременна от прелата, то Бланка явилась в одном плаще на голом теле в собрание баронов и епископов (среди них был и епископ Бове) и, взойдя на стол, сбросила с себя плащ со словами: «Смотрите все, и пусть никто больше не говорит, что я беременна» – и после того, как она дала рассмотреть себя «спереди и сзади», стало ясно, что «во чреве ее ребенка нет»[613]613
  Ibid. Р. 98.


[Закрыть]. Менестрель или его источник смакует сплетни о Бланке Кастильской, распускаемые баронами, ополчившимися против «иностранки» и королевского отпрыска[614]614
  Реймсский Менестрель говорит так: «Королева Бланка облачилась в глубокий траур… сын ее был мал, и она была одинокой женщиной из чужой страны…» (Ibid. Р. 174). «Бароны злоумышляли против королевы Франции. Они часто собирали парламенты и говорили, что во Франции нет человека, который мог бы ею править; они видели, что король и его братья слишком юны, и не очень жаловали королеву-мать» (Ibid. Р. 176).


[Закрыть], используя при этом хорошо известный тип повествования, встречающийся, например, в «Чудесах Нотр-Дам» Готье де Куанси, бестселлере своего времени: монахиня (нередко аббатиса) обвиняется в том, что беременна, и раздевается донага, чтобы доказать свою непорочность. В данном случае перед нами история, основанная на слухах, которую Реймсский Менестрель, хотя и с целью доказательства чистоты Бланки, распространяет в среде, вполне готовой к восприятию такой истории, и в угоду этой среде он и предлагает столь пикантную сцену. Но в то же время это свидетельствует о том, в какой тяжелой атмосфере прошла юность Людовика: король-отрок и королева-иностранка в окружении знатных вельмож – женоненавистников и ксенофобов.

Менестрель распространяется о тяготах несовершеннолетнего короля и якобы жалеет «ребенка»; так он его всегда называет, хотя и оговаривается, что в год смерти отца ему было четырнадцать лет: традиционный (но не соответствующий действительному) возраст совершеннолетия почти во всех крупных фьефах и в королевской семье. Он показывает его, но без любопытных деталей, при помазании на престол и во время войн, в которых король участвовал совсем юным, затем в момент женитьбы Людовика он вставляет два описания королевской семьи и семьи королевы, а потом супружеской четы, дабы информировать свою аудиторию.

А теперь поведаем вам о короле Франции, когда ему было двадцать лет. Королева решила женить его и взяла ему в жены старшую из четырех дочерей графа Прованского. Король Англии Генрих взял в жены его вторую дочь; а его брат граф Ричард, ныне король Германии, – третью, а брат короля Франции граф Анжуйский – последнюю и в придачу – графство Прованс; ибо по обычаю этого графства последний ребенок получает все, даже если нет наследника мужского пола[615]615
  Le Menestrel de Reims / Éd. N. de Wailly. P. 182–183.


[Закрыть]… И знайте, что девушку, которую король Франции взял в жены, звали Маргарита и что она была очень достойной и очень мудрой дамой. Она родила от короля восемь детей – пятерых сыновей и трех дочерей; старшего сына звали Людовик[616]616
  Кажется, Менестрель написал этот фрагмент после 1260 года, когда Людовик уже умер.


[Закрыть], второго – Филипп, третьего – Пьер, четвертого – Жан, а пятого – Роберт. И старшая из девушек звалась Изабеллой и вышла замуж за короля Наваррского, а вторую звали Маргарита и ее выдали замуж за сына герцога Брабантского, третью же звали Бланка[617]617
  Именно это позволяет датировать текст 1261-м или даже концом 1260 года.


[Закрыть].

Вот таким образом для публики, жаждущей сведений о семьях высокопоставленных лиц, Людовик Святой и королева обретают место в узком семейном кругу. Менестрель не знает или умалчивает об умерших в младенчестве детях: старшей дочери Бланке (1240–1243) и сыне Жане, который умер вскоре после рождения в 1248 году, перед отбытием Людовика и Маргариты в крестовый поход; ничего не говорит он и о последней дочери Агнессе, родившейся в 1260 году. Он меняет местами третьего и четвертого сыновей – Жана Тристана, рожденного в Дамьетте в 1250 году во время пленения его отца, и Пьера, родившегося в Святой земле в 1251 году. Обычно не слишком точный в датах, Менестрель, естественно, уделяет внимание хронологии королевской семьи. В XIII веке даты рождений отмечают уже более тщательно, и, очевидно, началось это с детей знатных особ.

Дойдя до конфликта с графом де ла Маршем и королем Англии (неплохой сюжет для публики, охочей до батальных сцен), Менестрель показывает Людовика решительным, но трезвомыслящим правителем. Так, узнав о прибытии Генриха в Бордо, «он не пал духом, а вышел ему навстречу». Он не смутился и основательно все продумал, так что графу де ла Маршу стало ясно, что король «был мудр».

Третий эпизод из жизни Людовика, давший материал повествованию Менестреля, – это крестовый поход. О нем повествуют сменяющие друг друга краткие сценки, крошечные картинки. Обет крестового похода:

Потом случилось, что он тяжело заболел, так тяжело, что едва не умер, и в этот час он стал крестоносцем и был готов отправиться за море, и он выздоровел и стал готовиться к походу и повелел проповедовать крестовый поход. И множество высокопоставленных лиц тоже стали крестоносцами.

За этим следует список крестоносцев высокого ранга и более или менее известных имен, вполне подходящих для того, чтобы сообщить сведения публике и доставить ей удовольствие: «… и так много прочих высокопоставленных сеньоров, что Франция совершенно опустела, и их отсутствие ощущается и по сей день»[618]618
  Le Menestrel de Reims. P. 189–190: «et encore i pert».


[Закрыть]. Менестрель доносит атмосферу неприятия крестового похода, особенно среди аристократов, которые пали его жертвой или были разорены.

Критика становится более открытой и в чем-то сходной с критикой английским бенедиктинцем Мэтью Пэрисом финансирования крестового похода, но с иных позиций.

Но король совершил нечто такое, что не привело ни к чему хорошему; ибо он согласился подождать три года, как рыцари просили легата, чтобы наложить мораторий на уплату долгов горожанам с гарантией легата. И с этим они отправились за море. Но Готфрид Бульонский поступил иначе: он продал свое герцогство и отправился за море только со своими личными вещами и не взял ничего чужого. Так он поступил, и в Писании говорится, что Бог никогда не будет на стороне разбойного дела[619]619
  Ibid. P. 190.


[Закрыть].

И снова мы сталкивается с серьезной проблемой XIII века, прежде всего проблемой для королей, которую Людовик Святой разрешил, но за это навлек на себя критику. При этом обнаружилось, что вопрос финансов в условиях, когда речь шла о войне и о чрезвычайных мерах, представлял собой задачу, почти не разрешимую для аристократии и особенно монархии, которая уже не могла довольствоваться только доходами с домена и повинностями вассалов. Вполне очевидно, Людовик Святой был первым королем задолженности. Как все изменилось с тех пор, когда Готфрид Бульонский отправился в Первый крестовый поход в Святую землю без надежды на возвращение и настолько влюбленным в заморскую страну, чтобы вложить в это предприятие все, чем владел! Если прежде, уходя в крестовый поход, Жуанвиль, боясь расчувствоваться при виде своего замка, преодолел тайное желание оглянуться назад[620]620
  Joinville. Histoire de Saint Louis… P. 69. Жуанвиль, аристократ старого образца, пытался приблизиться к модели Готфрида Бульонского, даже надеясь на возвращение. Чтобы не влезать в долги, он заложил свои земли. «Так как мне не хотелось брать с собой никаких неправедных денег, я отправился в Мец в Лотарингии, чтобы заложить большой участок моих земельных владений. И знайте, что в день, когда я покинул нашу страну и отправился в Святую землю, я не получал тысячи ливров за земельную ренту, ибо матушка моя была еще жива, и к тому же я получал десятину с рыцарей и третью часть с баннеретов»* (Ibid. Р. 65).
  *Баннерет – «знаменный рыцарь», то есть рыцарь более или менее высокого ранга, нетитулованный, но имеющий своих рыцарей-вассалов, возглавляющий их на войне и потому имеющий право разворачивать знамя (banniere; в узком смысле, впрочем, не всегда выдерживаемом, это слово означает хоругвь – знамя с вертикальным полотнищем, в еще более узком – раздвоенную хоругвь) перед началом боевых действий.


[Закрыть], то теперь крестоносцы уносили в душе все, с чем расставались: семью, замок, владения, доходы, и с нетерпением ожидали возвращения. Людовик Святой – король-крестоносец на фоне этой ностальгии.

Далее следует яркая массовая сцена:

Подготовившись к походу, король взял перевязь и посох в Парижском соборе Нотр-Дам, и епископы отслужили мессу. И он вышел из Нотр-Дама вместе с королевой, братьями и их женами, сняв обувь, босым, и все конгрегации и люди Парижа шли за ними до Сен-Дени плача и рыдая. И король простился с ними и отправил их в Париж и горько плакал, расставаясь с ними[621]621
  Le Menestrel de Reims. P. 190–191.


[Закрыть].

Вот они, эмоции при выступлении в крестовый поход, великое коллективное потрясение, причиной чему – вооруженное паломничество в Иерусалим. Но теперь король и его родственники уходят, а народ остается, – его поход сводится к участию в церемонии и шествии. А уходящие обливаются слезами: мужественное, но слезливое Средневековье. Мы еще увидим, что Людовик, король слез, окажется к тому же и королем скорби непролитых слез[622]622
  См. пространный текст Мишле, с. 657–658.


[Закрыть].

В тексте Менестреля чувство обретает личное звучание, а сцена становится интимной, как в диалоге между матерью и сыном:

Но королева-мать не покидала его и шла вместе с ним три дня, несмотря на его возражения. И тогда он сказал ей: «Нежно любимая матушка, заклинаю вас, немедленно возвращайтесь. Я оставил на вас троих детей, Людовика, Филиппа и Изабеллу, и управление Французским королевством, и твердо знаю, что дети будут окружены заботой, а королевство будет в надежных руках». Тогда королева ответила ему со слезами: «Нежно любимый сын, разве сердце мое выдержит нашу разлуку? Ему надо быть тверже камня, чтобы не разорваться пополам, ибо о таком сыне, как вы, любая мать может только мечтать». С этими словами она упала без чувств, а король поднял ее, обнял и с плачем простился с ней, и братья короля вместе с их женами, плача, простились с королевой. А королева снова упала в обморок, а придя в себя, сказала: «Нежно любимый сын, сердце мне вещает, что больше я вас не увижу». Так и случилось, ибо она умерла, не дождавшись его возвращения[623]623
  Le Menestrel de Reims. P. 191–192.


[Закрыть].

Невозможно воспроизвести здесь все эпизоды из этой «Истории Людовика Святого» в анекдотах. Поэтому я опускаю краткое описание путешествия в Эг-Морт, морское путешествие и пребывание на Кипре.

Но вот один интересный эпизод, который после известной проверки кажется аутентичным, но о нем говорится только у Менестреля[624]624
  Я не приводил его в ч. I, так как к свидетельствам Менестреля следует относиться осторожно. Но это интересный источник в плане поведения, ментальности и интересов людей ХIII века.


[Закрыть]. Весна 1249 года. Крестоносцы отправляются с Кипра в Египет:

И тогда король повелел, чтобы все взошли на свои корабли, и это было исполнено. И он послал всем капитанам запечатанные письма и запретил им читать их до выхода из порта. И, выйдя, все капитаны сломали печати на письмах короля и прочли, что король повелевает им всем идти в Дамьетту, и тогда они приказали матросам держать путь туда[625]625
  Le Menestrel de Reims. P. 192–193.


[Закрыть].

Данный эпизод без обиняков вводит нас в атмосферу секретности, которой отныне будет окутана стратегия. В 1270 году Людовик Святой возобновит эту игру в секретность места назначения. В 1249 году выбор был между двумя направлениями: Египет или Палестина. В 1270 году ожидание было еще более напряженным: предвиделась высадка на востоке, выбор лежал между Карфагеном и Тунисом. Надо думать, что в Средиземноморье Людовику Святому приходилось действовать в окружении шпионов и секретность, не будучи, конечно, изобретением XIII века, стала, как правило, и в военной, и в мирной обстановке оружием главнокомандующих.

Следующая сцена – высадка. О ней повествует Жуанвиль, да и Менестрель ее неплохо описывает. Вот их параллельные тексты, живое свидетельство одного и переделка, на сей раз серьезная, неких сведений в исторический рассказ другим.

Менестрель повествует, что к порту Дамьетты было не подступиться, что мусульмане осыпали приближающиеся корабли христиан дождем стрел и «христианам пришлось остановиться».

И когда король увидел, что христиане остановились, он пришел в страшную ярость. Он оттолкнулся и прыгнул в море с щитом на шее и копьем в руке; вода была ему по пояс, и он, слава Богу, выбрался на берег. Он вступил в бой с сарацинами и доблестно сражался. Потрясающее это было зрелище. И когда христиане увидели, что сделал король, они тоже прыгнули в море и, выбравшись на сушу, с криками Монжуа[626]626
  В Средние века каждый рыцарь имел собственный воинский клич, который возглашался им самим и подчиненными ему людьми во время сражений. Этот клич мог быть родовым, включающим имя владельца (например: «Де Куси с красным львом!»), или личным, с упоминанием дамы сердца. Бывали кличи простых рыцарей и титулованных, герцогские и королевские. Особым, обладающим определенным сакральным смыслом, подобно орифламме (см. ч. I., гл. IV, примеч. 2), был королевский (в данном случае принадлежащий равно монарху и королевству) клич «Монжуа!» («Montjoie!»), или, полностью: «Монжуа и Сен-Дени!» («Montjoie et Saint Denis!»), обращенный к святому Дионисию, небесному патрону Франции и династии Капетингов. Происхождение этого клича не вполне ясно. Впервые он зафиксирован в хронике под 1119 г. в форме «Монжуа!». Добавление «и Сен-Дени!» появилось лишь в XIV в., став исключительно королевским военным кличем, тогда как без него или с другими дополнительными словами он оставался военным кличем различных ветвей дома Капетингов – Бурбонов, герцогов Бургундских из династии Валуа и др. По одной, не очень надежной, версии, слово «монжуа» происходит от латинского «mons gaudi» – «гора радости»; имеется в виду возвышенность под Парижем (не вполне ясно какая), откуда открывался вид на «Гору Мучеников» (лат. Mons Martyres) – Монмартр, где, по преданию, были обезглавлены святой Дионисий и его собратья по вере. Паломники, шедшие на эту гору, издавали радостные крики, отсюда и название. Поскольку первые Капетинги были графами Парижскими, то они избрали клич с указанием своего владения и своего святого покровителя. По другой версии (именно ее разделяет Ж. Ле Гофф), указанное слово (и клич) происходит от латинского «mons Jovis» – «гора Юпитера». Так назывались существовавшие еще с дофранкских времен и посвященные богам горки, сложенные из камней. Они и после крещения Галлии мыслились священными, но уже посвященными христианским святым. Одна из таких «Юпигеровых горок» находилась на дороге из Парижа в Сен-Дени, ее-то наименование и попало в клич.


[Закрыть] вступили в сражение и убили столько (врагов), что и сосчитать невозможно, и все новые и новые крестоносцы сходили с кораблей[627]627
  Ibid. P. 193–194.


[Закрыть].

О том же, но гораздо талантливее, повествует и Жуанвиль.

Когда король услышал, что знамя святого Дионисия на суше, он широким шагом пересек корабль, и, хотя легат, постоянно бывший при нем, не пускал его, король прыгнул в море и оказался по плечи в воде. И со щитом на шее и со шлемом на голове и с копьем в руке он направился к своим людям, стоявшим на берегу моря. Выйдя на сушу и увидев сарацин, он спросил, что это за люди, и ему сказали, что это сарацины, и тогда он взял копье под мышку и, держа перед собою щит, устремился на сарацин, так что благородные люди, бывшие с ним, не смогли его удержать[628]628
  Joinville. Histoire de Saint Louis. P. 89–91.


[Закрыть].

Очевидец события, Жуанвиль вносит кое-какие детали и уточнения, а Менестрель сохраняет самую суть эпизода. Благодаря этим мирянам, творящим память Людовика Святого, перед нами предстает король-рыцарь

Далее следуют взятие Дамьетты и основные эпизоды Египетского похода по тому же образцу, что и у Мэтью Пэриса: наряду с мудрым (пусть даже его охватил приступ гнева при высадке) королем среди крестоносцев присутствует безрассудный брат короля граф Роберт I Артуа. Именно из-за его нелепого поступка крестоносцы потерпели поражение, король был захвачен и стал пленником, о чем Менестрель не слишком распространяется, а срок нахождения в плену сводит к десяти дням. Он слегка сокращает и рассказ о пребывании в Святой земле, о болезни и смерти Бланки Кастильской и о возвращении короля во Францию. Как и Мэтью Пэрис, Менестрель подробно останавливается на делах Фландрии, но больше всего – на франко-английском примирении. Именно здесь он выделяет одну черту характера Людовика Святого, которая поражала его современников и которая сыграла важную роль в поведении короля как политика – «совесть», и, вынося оценку Людовику, он прибегает к характеристике, которую тот и требовал – безупречный человек: «Теперь мы скажем о короле Людовике, безупречном человеке, который правит ныне; его снова мучила совесть за Нормандию, которую король Филипп отвоевал у короля Иоанна Английского, плохого короля…»[629]629
  Ménestrel de Reims. P. 234–235. «Плохой король Иоанн» – Иоанн Безземельный.


[Закрыть]. Затем Менестрель смешивает два события: визит Генриха III в Париж в 1254 году и франко-английский договор 1259 года. Он относит заключение договора к 1254 году и говорит, что Людовик Святой, который «сомневался» в своих правах[630]630
  Le Menestrel de Reims. P. 235.


[Закрыть], избавился от этих сомнений, заключив договор и восстановив «дружбу» со свояком Генрихом III: «И совесть французского короля успокоилась». Точно так же Менестрель перепутал визиты английского короля в Париж в 1254 и 1259 годах. «Английский король принес оммаж в Париже, в доме (французского короля) при стечении народа» не в 1254, а в 1259 году[631]631
  Ibid. P. 236.


[Закрыть] Признавая правоту Людовика Святого, придававшего большое значение этому оммажу английского короля, Менестрель выделяет это событие и оценивает соглашение как «хорошее»[632]632
  Ibid. P. 235.


[Закрыть].

Менестрель интересен в данном случае тем, что, говоря о совести короля, он не только подчеркивает психологическую черту щепетильного Людовика Святого, но и включает в свой перечень, состоящий обычно из весьма поверхностных вещей, очень важное в переоценке ценностей ХIII века понятие. Отец Шеню мог говорить о «рождении совести» в ХII – ХIII веках[633]633
  Chenu M.-D. L’Éveil de la conscience dans la civilisation médiévale. Montréal; P., 1969.


[Закрыть], об открытости индивидуумов внутреннему поиску интенции, о самоанализе, об интериоризации нравственной жизни, послужившей решительным толчком к тому, что IV Латеранский собор 1215 года вменил в обязанность всем христианам, по крайней мере раз в год, исповедаться; должно быть, эта исповедь предшествовала испытанию совести, чем славились братья нищенствующих орденов (опять они) и чему они оставались верны. Пробуждение совести меняло не только поведение и ментальности, но и стало, как видно на примере Людовика Святого и франко-английского договора 1259 года, политической данностью. Последняя история Реймсского Менестреля о Людовике Святом связана со смертью в 1260 году старшего сына короля, шестнадцатилетнего юноши, о котором говорили, что он «на редкость мудр и милостив». Горе короля так же велико, как и при известии о смерти матери: «Он предался такой скорби, что никто не мог его утешить… так скорбел король о своем сыне, которого сильно любил, и так печалился, что никто не мог разговорить его»[634]634
  Le Menestrel de Reims. P. 237.


[Закрыть]. Руанский архиепископ францисканец Эд Риго, друг и советник короля, пришел «проведать и утешить» его: «Он сказал ему много добрых слов из Писания и о терпении святого Иова». Здесь возникает тема терпения Людовика Святого. Это уподобление Людовика Святого Иову в полной мере заявит о себе у Мэтью Пэриса. Чтобы утешить короля, архиепископ «рассказал ему пример (exemplum) о синице, которая попалась в силки в саду одного крестьянина: взяв ее в руки, крестьянин сказал, что съест ее»[635]635
  Le Menestrel de Reims. P. 237 sq.


[Закрыть].

Стоит изложить сказку, которую Менестрель, пользуясь случаем развлечь своих слушателей, насыщает множеством подробностей. Синица отвечает крестьянину, что он все равно не наестся досыта – ведь она совсем крошечная, но если он ее выпустит, она даст ему три добрых совета, которые пойдут ему на пользу. Поверив, крестьянин выпускает ее и получает такие три совета: «Не бросай себе под ноги то, что держишь в руках; не верь всему, что слышишь; не слишком скорби о том, чего не вернуть». Крестьянину ясно это нравоучение: синица посмеялась над его доверчивостью и наивностью. Очевидно, именно на третий совет хотел обратить внимание Людовика Святого архиепископ: «Сир, вы прекрасно понимаете, что вашего сына не вернуть, и вам следует верить, что он в раю, и этим утешиться». Говорят, Людовик Святой внял архиепископу, утешился и «забыл о своей скорби»[636]636
  Le Menestrel de Reims. P. 239.


[Закрыть]. Снова Людовик Святой и смерть его сына служат всего лишь поводом для занимательной и поучительной истории, в целом плохо увязывающейся с персонажем и ситуацией.

Но этот последний пример напоминает нам о том, что Людовик Святой жил в то время, когда фольклор пронизывал и культуру высших слоев общества, – общества, в котором то, что было благом для крестьянина, могло быть благом и для короля, в котором птицы не только с удовольствием внимали святому Франциску, но и сами говорили и могли преподать урок государям – деревенское Средневековье знати и крестьян. Людовик Святой мог прислушаться к синице.

Таково последнее свидетельство Реймсского Менестреля о памяти Людовика Святого. Мы видели, что он рассказывает о короле те же анекдоты, что и английский бенедиктинец Мэтью Пэрис, а немного позже шампанский сеньор Жуанвиль. Так как мы исследуем производство памяти Людовика Святого, то напрасно искать связь между источниками этих трех свидетелей. Жуанвиль видел и слышал короля, но пользовался и слухами. Людовик Святой оказался в центре великого переплетения сведений, рассказов, слухов, которые имели хождение в обширном культурном комплексе, каким был христианский мир XIII века. К тому же его образ формировался и изменялся, отражаясь во множестве зеркал. Одним из таких зеркал был Менестрель.

Глава пятая
Предтечи Людовика Святого в ветхом завете

Давид и Соломон. – Людовик и Иосия.

Источник, который теперь перед нами и который сыграл важную роль в создании образа Людовика Святого, более значительный и авторитетный, чем предыдущие.

Когда в начале V века на обломках рухнувшей под натиском «варваров» Римской империи возник христианский мир Западной Европы, то он оказался разделенным на территориальные единицы; во главе каждой такой единицы стоял вождь, и называли его королем[637]637
  Reydellet М. La Royauté dans la littérature latine, de Sidoine Apollinaire à Isidore de Seville. Roma, 1981. О Библии как о «Зерцале государей» см. ч. II, гл. VI наст. изд.


[Закрыть]. Средневековый монархический порядок был порожден исторической ситуацией, вобравшей в себя немало из того, что было присуще древним государствам. Но, с точки зрения идеологии, выдающаяся роль в этом принадлежит Библии, особенно с того момента, когда в 752 году Пипин Короткий получил помазание на царство, как Саул или Давид. Монархический идеал инспирировался главным образом Ветхим Заветом. Христианские идеологи Средневековья нашли в нем и образцы личностей королей, и теорию «доброго короля».

Единственный настоящий царь – это Яхве. Земной царь должен быть выбран им, быть преданным его слугой и до какой-то степени быть подобным ему. Именно помазание придает царю законность и освящает его функцию и власть. На втором месте после служения Богу стоят обязанности царя по отношению к подданным: он должен быть законопослушным, защищать своих подданных и, самое главное, установить справедливость и мир. Среди царей должен в конце концов появиться тот, кто будет править целым миром, – царь-мессия.

Таковы характерные черты, которым по Ветхому Завету должны были удовлетворять короли средневековой Западной Европы. Но ведь бывают хорошие и плохие цари. Как явствует из Библии, плохие – это цари-чужеземцы, идолопоклонники, гонители иудеев. Самые известные из них: безымянный Фараон Египетский и поименованный Навуходоносор Вавилонский. Но и среди иудейских царей Ветхого Завета встречаются хорошие и плохие. Примером хорошего царя, неизменно верного Яхве, является Давид, который, впрочем, не был совершенством. Еще более неоднозначен образ Соломона. В Ветхом Завете многое говорит в его пользу, но налицо уже и признаки враждебного к нему отношения[638]638
  Langlamet F. Pour ou contre Salomon? La rédaction pro-salomonienne de I Rois I–II // Revue biblique. 1976. T. 83. P. 321–379, 481–528.


[Закрыть]. Итак, в Средние века «царь Соломон был избран как прототип злого монарха»[639]639
  Grabois A. L’idéal de la royauté biblique dans la pensée de Thomas Becket // Thomas Becket / Éd. R. Foreville. P., 1975. P. 107 (Actes du colloque international de Sédières, 19–24 août 1973).


[Закрыть]. Легенда, окутавшая его и приблизившая к

Александру Великому, превратила мудрого царя и создателя Храма в монарха, погрязшего в роскоши, идолопоклонника и кудесника. Пав жертвой плотского вожделения, Соломон закончил тем, что оказался во власти демонов, которые прежде при строительстве Храма были подвластны ему. Согласно традиции Талмуда один из них, Асмодей, просто издевался над ним. Оказавшись на распутье между белой и черной магией, Соломон в конце концов стал клевретом дьявола. Он – Фауст Средневековья[640]640
  Cisek A. La rencontre de deux «sages»: Salomon le «Pacifique» et Alexandre le Grand dans la légende hellénistique médiévale // Images et signes de l’Orient dans l’Occident médiévale. Senefiance. 1982. № 11. P. 75–100. Cp.: Bloch M. La vie d’outre-tombe du roi Salomon // Revue belge de philosophie et d’histoire. 1925. T. 4. Репринт в: Mélanges historiques. P., 1963. T. II. P. 920–938. Впрочем, в XIII веке Соломон был реабилитирован и стал образцом мудрого царя. См.: Вис Ph. L’Ambiguïté du livre: Prince, pouvoir et peuple dans les commentaires de la Bible au Moyen Age. P., 1994. P. 28–29.


[Закрыть].

В средневековых «Зерцалах государей» и в официальных королевских церемониях как образец явно выступает Давид. Сначала о нем вспомнили на Востоке, когда император Маркиан был провозглашен на Халкидонском соборе 451 года как novus David, «новый Давид»; на Западе такая инвокация произошла лишь в 626–627 годах в отношении Хлотаря II[641]641
  Ewig E. Zum christlichen Kônigsgedanken im Frühmittelalter // Das Kônigstum: Seine geistigen und rechtlichen Grundlagen: Mainauvortràge, 1954. Lindau; Konstanz, 1956. P. 11, 21 (Vortrâge und Forschungen / Hrsg. Th. Mayer. T. III);
  Graus F. Volk, Herrscher und Heiliger im Reich der Merowinger. Praha, 1965. S. 344, note 223.


[Закрыть]. Но жанр собственно «Зерцал государей» получил особое развитие при Каролингах[642]642
  Born L. K. The Spécula Principis of the Carolingian Renaissance // Revue belge de philosophie et d’histoire. 1933. T. 12. P. 583–612;
  Anton H. H. Fürstenspiegel und Herrscherethos in der Karolingerzeit. Bonn, 1969;
  Ullmann W. The Carolingian Renaissance and the Idea of Kingship. L., 1969. См. ч. II, гл. VI наст. изд.


[Закрыть]. Ссылка на Давида как на идеальный образец или на инспиратора реального монарха, предстающего как «новый Давид», кажется на первый взгляд самой важной[643]643
  Steger H. David rex et propheta: Kônig David als vorbildliche Verkôrperung des Herrschers und Dichters im Mittelalter. Nürenberg, 1961.


[Закрыть]. Понятно, что это было на пользу Карлу Великому[644]644
  Kantorowicz E. H. Laudes regiae: A Study in Liturgical Acclamations and Médiéval Ruler Worship. Berkeley; Los Angeles, 1946. P. 53–54;
  Folz R. Le Couronnement impérial de Charlemagne. P., 1964. P. 97–98, 118–120.


[Закрыть], который слыл Давидом в кругу своих приближенных. Но, вероятно, такое сравнение стало особенно распространенным при Людовике Благочестивом. При помазании на царство этот титул служил созданию впечатления второго рождения или, скорее, второго крещения государя. В целом такое уподобление монарха Давиду коренится в широком привлечении Библии и особенно Ветхого Завета политической идеологией Средневековья[645]645
  Schramm P. E. Das Alte und das Neue Testament in der Staatslehre und der Staatssymbolik des Mittelalters // Settimane di studio del Centro italiano di studi sull’Alto Medioevo. Spoletto, 1963. T. 10. P. 229–255.


[Закрыть]. Такая позиция встречается главным образом в период Высокого Средневековья и, в частности, в Каролингскую эпоху. Мы увидим, что эта традиция не увядала и была, можно сказать, вполне жива в XIII веке. Вне всякого сомнения, из всех библейских царей самой большой популярностью пользовался Давид. В одном из известнейших каролингских «Зерцал государей» «Via Regia» («Королевский путь»), написанном между 819 и 830 годами, Смарагд предлагал христианским государям в качестве образцов Иисуса Навина, Давида, Иезекииля, Соломона и Осию[646]646
  Patrologie latine… Vol. 102. Col. 934 sq.


[Закрыть]. В этих библейских царях Смарагд находит почти все добродетели, необходимые королю: timor domine, sapientia, prudentiay simplicitas, patientia, iustitia, iudicium, misericordia, humilitas, zelum rectitu-dinisy clementia, consilium[647]647
  «Богобоязненность, мудрость, благоразумие, простота, терпение, справедливость, правосудие, милосердие, смирение, честность и порядочность, великодушие, здравый смысл».


[Закрыть].

Случалось, что ветхозаветной моделью средневекового монарха являлся даже не царь, а патриарх или пророк. В одной немецкой хронике Фридрих Барбаросса, выступавший в 1188 году в крестовый поход, назван quasi alter Moyses («словно второй Моисей»)[648]648
  Gesta Treverorum Continuatio // Monumenta Germaniae Historica: Scriptores. Leipzig, 1879. T. XXIV. P. 388–389, цит. no: Brown E. A. R. La notion de la légitimité et la prophétie à la cour de Philippe Auguste… P. 87.


[Закрыть]. Вот и Гийом Шартрский сравнивает Людовика с Моисеем:

И, как Господь сказал Моисею: «Сделай по тому образцу, какой показан тебе на горе», точно так же и каждому из нас указано и явлено, что следует делать на этой высокой горе, то есть превосходство достоинства и благородства этого славного короля, свидетельство его доброты и превосходство его жизни[649]649
  Guillaume de Chartres. De Vita et de Miraculis… P. 30.


[Закрыть].

А Жоффруа де Болье сравнивает Людовика с Авраамом, при этом намного возвышая его над патриархом:

Если Авраама хвалили за его справедливость, ибо однажды по воле Божией он едва не принес в жертву единственного сына, так неужели Господь не признает этого верного ему короля более достойным за то, что он был неизменно справедлив и карал по заслугам, его, кто не единожды, но дважды с верой в Бога шел на смерть вместе с братьями и цветом рыцарства своего королевства ради служения Спасителю; и особенно в этом последнем благочестивом и несчастном Тунисском крестовом походе, в котором он вместе с сыновьями и всем войском за ревностное возвышение веры христианской удостоился чести стать жертвой во Христе и в котором как мученик и неустанный ратник Божий он счастливо почил в Бозе[650]650
  Qeoffroy de Beaulieu.Vita… P. 3–4.


[Закрыть].

Назвав Людовика жертвой и мучеником, Жоффруа превращает его в «сверх-Авраама» («super Abraham»). Бонифаций VIII отверг эти крайности, но все же сделал из Людовика «сверхчеловека». В проповеди, прочитанной в день канонизации Людовика Святого, в воскресенье 11 августа 1297 года, Бонифаций VIII сравнивает святого короля с Самуилом, имя которого означает obediens Dei «послушный Богу», ибо Людовик «был послушен Богу до самой смерти»[651]651
  Recueil des historiens… Т. ХХIII. P. 153.


[Закрыть].

Давид и Соломон

Но основным материалом для создания образа идеального или идеализируемого короля являются библейские цари. В «Житии Роберта Благочестивого», написанном, вероятно, сразу после смерти короля в 1031–1033 годах, бенедиктинец Эльго из Флёри восемь раз упоминает Давида и в самом начале сочинения утверждает, а потом повторяет в конце, что ни один король не был воплощением стольких добродетелей и не совершил столько благодеяний со времени «святого царя и пророка Давида»[652]652
  Helgaud de Fleury. Vie de Robert le Pieux / Éd. R.-H. Bautier, G. Labory. P., 1965, sub verbo и p. 58, 138.


[Закрыть]. В ХII веке библейских царей все чаще сравнивают с современными королями. Речь идет о том, чтобы найти место в священной истории для монархии, которая формируется прежде всего в Англии, Испании и еще во Франции. Новое готическое искусство, искусство королевское, порождает и разрабатывает две великие иконографические темы во славу королевской власти: королевские врата и древо Иессея[653]653
  Иессей – отец Давида (I Самуила (I Цар.) 17: 12). Древо Иессея – иконографический сюжет, популярный с XII в.: изображение (на миниатюрах, витражах, рельефах) генеалогии Христа (по Матф. 1: 1 – 10 и Лк. 5: 23–38) от Иессея (иногда – от Давида, Авраама или даже Адама, – но все равно «древо Иессея») до святого Иосифа Обручника и Богоматери, причем именно в виде дерева. Иногда наряду с этим древом параллельно ему помещалось также и генеалогическое древо (также нередко именуемое «древом Иессеевым») соответствующей династии.


[Закрыть]. Выдающийся идеолог и слуга французской готической королевской власти Сугерий выводит в скульптуре и витражах две темы, представляющие собой два выражения все той же монархической идеологии. Типологический символизм, который находит каждому действующему лицу или событию Нового Завета или современного мира соответствие в виде образцового действующего лица или события Ветхого Завета, содействовали этой идеологической программе. Библейские цари и царицы выступали вместе с королями и королевами Средневековья. А нить, связующая Иессея с Давидом, а затем – с Марией и Иисусом, наделила монархию священной генеалогией именно тогда, когда неколебимо утвердились ценности и образ мышления генеалогической культуры[654]654
  Duby G. Le lignage… P. 31–56.


[Закрыть]. Наконец, король – это не только избранник и помазанник Бога, но и его подобие. Rex imago Dei – «Король образ Божий». Король – Бог на земле[655]655
  Berges W. Die Fürstenspiegel des hohen und spàten Mittelalters. Leipzig, 1938. S.24 sq.


[Закрыть].

При таком возвышении короля судьба Соломона, образца, как мы видели, неоднозначного, претерпела противоречивые изменения.

Как известно, знаменитый архиепископ Кентерберийский Томас Бекет исповедовал в XII веке «идеал библейской царской власти»[656]656
  Grabois A. L’idéal de la royauté biblique dans la pensée de Thomas Becket…


[Закрыть]. Бекет был центральной фигурой в конфликте между Церковью и английским королем Генрихом II. Сравнить Генриха с Давидом невозможно, ибо, если последний наряду с выдающимися добродетелями отягощен грехами в своей частной жизни, то, совершив прелюбодеяние и убийство, все же не закоснел в своих грехах и склонился перед пророком Нафаном. Яхве, умертвив ребенка Давида и Вирсавии, простил Давида и позволил ему обрести второго ребенка от Вирсавии, Соломона (2 Самуила, 12). Зато Бекет видел прообраз Генриха II в злодее Соломоне. В отличие от Давида Соломон, погрязший в роскоши и ставший в конце концов идолопоклонником, не покаялся, и Яхве покарал его, после его смерти надвое расколов Израиль (1 Цар. 11). Распри Генриха II с английской Церковью и наконец убийство Томаса Бекета привели к тому, что английское духовенство породнило династию Плантагенетов с дьяволом, возведя их род к некой сатанинской Мелюзине[657]657
  Мелюзина – персонаж средневековых легенд, безусловно, весьма древнего происхождения. Первое упоминание о ней (без указания имени) можно найти в появившемся между 1185 и 1193 гг. сочинении английского церковного деятеля и писателя Уолтера Мапа «De nugis curialis» (лат. «О придворных безделках»). Согласно рассказанной там истории некий знатный юноша, Энно Длиннозубый, встречает в лесу прекрасную девушку (имя ее не названо), влюбляется и женится на ней, а она дарит ему прекрасное потомство. Но мать Энно замечает, что молодая женщина, прикидываясь набожной, избегает начала и конца мессы, окропления святой водой и причастия. Заинтригованная, она проделывает дыру в стене комнаты, где обитает жена ее сына, и видит ее купающейся в облике дракона, после чего та снова приобретает человеческий облик. Узнав о случившемся от матери, Энно с помощью священника кропит жену святой водой, и та вылетает через крышу, издавая страшный вой. Многочисленное потомство Энно и его жены-дракона продолжает жить, по словам Мапа, и в его время. Эта легенда излагается и в других текстах около 1200 г., причем подробности варьируются: меняется имя молодого рыцаря, брак с красавицей обусловливается тем, что он не должен видеть жену обнаженной, либо спрашивать нареченную о ее прошлом, либо видеть ее в определенные дни и т. п. (эти условия, естественно, нарушаются), но в любом случае она обращается в змею или дракона и улетает, и всегда упоминается потомство, живущее и во времена рассказчика. Имя Мелюзина героиня получает уже после описываемого времени в прозаическом романе Жана из Арраса «Роман о Мелюзине в прозе» (другое название – «Благородная история Лузиньянов»); там же повествуется о том, что улетевшая Мелюзина продолжает оказывать покровительство своему потомству, которое оказывается знатным родом Лузиньянов. Во времена Людовика Святого героиня еще не обрела имя (поэтому Ж. Ле Гофф и говорит о «некой Мелюзине»), ее потомством оказываются не Лузиньяны, а Плантагенеты, и, главное, упор делается на ее змеиной или драконьей сущности (дракон, а равно и змей – символы дьявола) и на упоминаемом у Уолтера Мапа неприятии ею святой воды и причастия (от которых, как известно, бегут черти). Таким образом, ненавистные Плантагенеты оказываются потомками Сатаны или кого-то из его присных. Ж. Ле Гофф посвятил образу Мелюзины работу «Мелюзина – прародительница и распахивающая новь» (Le Goff J. Melusine maternelle et defricheuse // Annales E.S.C. 1971; рус. пер. Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. С. 184–199.)


[Закрыть]. В одном из «Зерцал государей», «De principis instructione» («О воспитании государя»), написанном между 1190 и 1217 годами, Гиральд Камбрейский, бывший советником Генриха II, помещает мрачный портрет покойного короля и, не желая сравнивать его с Давидом и Августом, упоминает в связи с ним Ирода и Нерона[658]658
  Bartlett R. Gerald of Wales, 1146–1223. Oxford, 1982. P. 712.


[Закрыть]. Питая неприязнь к английской династии, Гиральд создает проникновенное похвальное слово французской монархии, правившему тогда королю Филиппу Августу и его сыну и наследнику Людовику, будущему Людовику VIII. Соперничество между королями Англии и английской Церковью, и враждебность, превратившаяся в стойкую ненависть после смерти Томаса Бекета, гибель которого Римская церковь использовала в собственных интересах, – все это пошло на пользу французской монархии. Насколько пошатнулся авторитет английского короля, опиравшийся на образцы ветхозаветных царей, настолько возрос он у короля Франции, послушного Богу и Церкви. В XIII веке, используя изобразительное искусство и наводнив церковные паперти статуями, а витражи церквей изображениями царей и цариц Израиля и Иудеи, он станет великой фигурой, на которую распространится типологический символизм, почерпнутый из Библии. Французский государь будет возвышен и в сфере монархической идеологии, основанной на Ветхом Завете. Во-первых, это пример Соломона. До сих пор сын Давида пользовался противоречивой репутацией. С одной стороны, он все больше уподоблялся дьяволу, с другой – оставался создателем Храма, примером богатства и мудрости. Именно эта вторая сторона его образа все больше связывалась с государями той эпохи под влиянием сочинения «Policraticus sive de nugis curialium» («Policraticus, или О придворных безделках»), «Зерцала государей», выдвигавшего новый монархический идеал, в котором Иоанн Солсберийский предложил новый образ доброго короля, – пусть не интеллектуала, но образованного. Итак, мудрый (sapiens) царь Ветхого Завета – Соломон. Таким образом, переоценка образца, которая параллельно и сближает его с сатаной, и противоречит этому, пошла ему на пользу.