Текст книги "Людовик IX Святой"

Автор книги: Жак ле Гофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 60 страниц)

Но здесь обозначаются и противопоставляются две системы ценностей (социальных и юридических): феодальное правосудие, творящее произвол тогда, когда преступление, пусть даже незначительное, представляет угрозу potestas, власти сеньора, обладающего или полагающего, что он обладает высшим правосудием на своей земле, и королевское правосудие, в конечном счете тоже пристрастное, но выступающее в силу верховной власти правосудием государя, a fortiori[387]387
  Тем более (лат). – Примеч. пер.


[Закрыть] в случае Ангеррана, поскольку тут король лично проявил неколебимую верность этому идеалу правосудия. Он – король – блюститель правосудия, воплощение идеи того, что перед правосудием все равны, – и власть имущие, и отверженные, пусть даже монархическая пропаганда приукрашивает реальность. Впрочем, прогресс в области правосудия далеко не безобиден. Чтобы вынести более или менее лживое обвинение в оскорблении величества (это понятие обретает черты во время правления Людовика Святого[388]388
  Именно этому посвятили одно серьезное исследование о преступлении оскорбления величества Ж. Шиффоло и А. Томас.


[Закрыть]), королевское правосудие могло действовать с еще большим пристрастием. При Людовике Святом делал свои первые шаги его внук Филипп Красивый, король процессов об оскорблении величества от имени государственного разума[389]389
  «Государственный разум» (raison d’Etat) – введенное в XVI веке итальянским философом и правоведом Дж. Ботеро (его трактат «Delia ragione de Stato» («О государственном разуме» – Примеч. ред.) появился в 1584 г., французский перевод – в 1589 г.) и активно воспринятое, особенно в ХVII – ХVIII вв. французскими философами и правоведами понятие, означающее систему действий и систему аргументации этих действий, направленных не на личные, религиозные и иные цели, а на укрепление государства, понимаемого как высшая ценность, и обоснование этих действий рациональными (а не моральными или религиозными) доводами. Ж. Ле Гофф, говоря о Филиппе Красивом, имеет в виду, вероятно, следующее. В 1296 г. разгорелся конфликт между Филиппом и Бонифацием VIII по поводу уплаты духовенством королевских налогов и поборов. С целью разрешения этого конфликта Папа послал в 1301 г. в Париж для переговоров епископа Памье Бернара Сессе. Вспыльчивый по натуре Бернар, уроженец Южной Франции, ненавидевший северян вообще, столь дерзко говорил с королем, что был арестован. Следственная комиссия выяснила, что у себя на родине епископ в проповедях употреблял неподобающие выражения в адрес короля и вообще настраивал прихожан против королевской власти. Епископ был обвинен в оскорблении величества и государственной измене. Папа заявил о неподсудности епископов королевскому суду и потребовал к своему суду самого короля. Конфликт перешел в борьбу Папы и короля, привел к отлучению французского монарха, аресту Папы французским отрядом в 1303 г. и, наконец, к перенесению Папского престола в Авиньон в 1308 г. и установлению французского господства над Святым престолом.


[Закрыть]. Но это в будущем, а пока очевидно одно: Людовика Святого поразила и разгневала не просто несоразмерно суровая кара, а то, что юноши были повешены без суда. Король всерьез желал быть гарантом правосудия в своем королевстве. Между прочим, вопреки выводам, к которым пришли некоторые историки, процесс Ангеррана де Куси не был порожден новым инквизиционным процессом, заимствованным у римско-католического права[390]390
  Этот термин, используемый, например, Ж. Ришаром (Richard J. Saint Louis… P. 310), красноречиво говорит о том, что целый ряд новых юридических законов ХIII века и их применения на практике возник из контаминации возрождающегося римского права и права канонического (церковного), которое быстро развивалось после «Декрета» Грациана (Болонья, 1140), первого компонента Свода канонического права, которое складывалось вплоть до XIV века.


[Закрыть], которое королевская власть будет использовать вслед за церковной Инквизицией для вызова в суд обвиняемого даже без иска пострадавшего или его близкого родственника. Напротив, это была традиционная процедура обвинения, допускавшая королевское вмешательство, поскольку аббат Сен-Никола-о-Буа и коннетабль Жиль ле Брен апеллировали к королю.

Новые меры очищения: против ордалий и ростовщичества, против евреев и ломбардцев

Дача показаний, введенная римским каноническим правом, коренным образом отличается от прочих судебных традиций: ордалий, или Божьего суда. К последним (испытаниям огнем или водой, из которых обвиняемый должен выйти целым и невредимым, поединкам («gages de bataille»), на которых победителем становился обвиняемый или его соперник), хотя они и были запрещены IV Латеранским собором (1215), все-таки прибегали, особенно в среде знати[391]391
  Об ордалиях см.:
  Baldwin J. W. The Intellectual Préparation for the Canon of 1215 against Ordeals;
  Barthélemy D. Présence de l’aveu dans le déroulement des ordalies (IXe – ХIII siècles) // L’Aveu. P. 191–214;
  Bartlett R. Trial by Fire and Water: The Médiéval Judicial Ordeal. Oxford, 1986;
  Gaudemet J. Les ordalies au Moyen Âge: Doctrine, législation et pratique canonique // La Preuve. Bruxelles, 1965. XVII/2. P. 99–135 (Recueils de la Société Jean Bodin);
  Radding Ch. Superstition to Science: Nature, Fortune and the Passing of the Médiéval Ordeal // American Historical Review. 1979. Vol. 84. P. 945–969.


[Закрыть]. Церковь заменила их «рациональными» доказательствами и, в частности, показаниями свидетеля (свидетелей). В свою очередь, в том же направлении вместе с Людовиком IX пошло и государство. Один королевский ордонанс 1261 года запрещает «gages de bataille», заменяя их процедурой дачи показаний и свидетельскими показаниями. Анонимный хронист конца XIII века так говорит о короле:

И да будет вам известно, что всю свою жизнь он терпеть не мог поединков во Французском королевстве между соперниками или рыцарями, причиной которых было убийство или предательство, или наследство, или долги; но все эти вопросы он заставил решать с помощью показаний безупречных людей или людей, верных данному слову[392]392
  Guilhiermoz P. Saint Louis, les gages de bataille et la procédure civile // Bibliothèque de l’École des chartes. 1887. T. 48. P. 11–120. Текст анонимного хрониста содержится в изд.: Recueil des historiens… T. XXI. P. 84.


[Закрыть].

Одновременно с рационализацией судебной практики Людовик добивался и оздоровления практики ростовщической.

В ордонансе, относящемся к 1257 или 1258 году, упоминается комиссия, которой было поручено исправить злоупотребление мерами, предпринятыми ранее против евреев[393]393
  Ordonnances des rois de France… T. I. P. 85.


[Закрыть].

Не буду вдаваться в детали, но уже одни слова, характеризующие ростовщиков, кажется, свидетельствуют о заметных переменах в королевской политике, направленной теперь не только против ростовщиков-евреев, считавшихся главными знатоками в этом деле, но против растущих рядов ростовщиков-христиан, чьи ссуды в целом представляли собой суммы гораздо большие, нежели ссуды евреев. Соответственно, они и вычитали предварительно большие проценты в абсолютной стоимости, а иногда в цифровом выражении, чем проценты, получаемые евреями. Последние в общем ограничивались ссудами на потребление малых ценностей, но сопровождали их мерами, которые воспринимались как оскорбление: залогами служила одежда, движимость или скот.

Распространение мер против ростовщиков неевреев в то же время, вероятно, ограничивалось иноземными ростовщиками-христианами. Согласно ордонансу 1268 года из королевства изгонялись ростовщики-ломбардцы (то есть итальянцы), кагорцы[394]394
  В целом термин происходит от названия города Кагора, представлявшего собой крупный деловой центр. Кагор был сеньорией епископа. В то же время я не согласен с именованием жителей Кагора иноземцами, как об этом безапелляционно говорится в ордонансе 1268 года. См.:
  Wolff Ph. Le problème des Cahorsins // Annales du Midi. 1950. P. 229–238;
  Renouard Y. Les Cahorsins, hommes d’affaires français du XIIIe siècle // Transactions of the Royal Historical Society. 1961. Vol. XI. P. 43–67.


[Закрыть] и прочие ростовщики-иноземцы. В трехмесячный срок они подлежали выдворению из страны, и за это время долговую сумму следовало выплатить сеньору заимодавца. Во всяком случае, купцам разрешалось торговать во Франции при условии, что они не будут заниматься ростовщичеством или иными запрещенными делами. Мотивировка в пользу узаконения этого ордонанса была не морального, а экономико-политического порядка: король рассудил, что вымогательства ростовщиков «сильно разорили королевство», также необходимо было покончить с тем злом, которое, как гласила молва, эти иноземцы творили в своих домах и лавках[395]395
  Ordonnances des rois de France… T. I. P. 96.


[Закрыть]. Первое, вероятно, знаменует собой начало осознания «национальной» экономической вотчины и экономических границ королевства, – то, что заставит внука Людовика Святого учредить таможни и запретить экспорт некоторых коллективных ценностей, например благородных металлов. Второе тревожит, ибо во имя государственных интересов король предлагает превратить слухи в обвинение. Однако государственный разум уже пробивается[396]396
  Тем не менее эта позиция объясняется юридической ценностью того, что соответствовало тогда «репутации» (fama) (молва (лат.). – Примеч. пер.).


[Закрыть]. Во всяком случае, эти два ордонанса свидетельствуют, что осуждается именно ростовщичество, а не купцы, будь они иноземцами или даже евреями.

«Хорошие» деньги

Конец правления Людовика IX был ознаменован важными денежными реформами. Эти реформы были прежде всего вызваны экономическим развитием и распространением денежного обращения. Не буду вдаваться в детали этой стороны дела, чтобы не отвлекаться от личности короля. Остановлюсь на психологических, нравственных и идеологических аспектах этих мер, составлявших часть программы по оздоровлению королевства в религиозном плане. Вернемся к тому моменту, когда речь шла о комплексе идей и действий Людовика Святого как «короля третьей функции», к проблеме того, как население Франции середины XIII века (в том числе король, правящие круги и интеллектуалы) воспринимали то, что мы называем «экономикой».

Денежные реформы[397]397
  Говорили даже: «Денежная реформа короля». Но и в комплексе эти меры не являются ни «какой бы то ни было» последовательной реформой, ни систематической монетарной программой.


[Закрыть] короля претворялись в жизнь на протяжении 1262–1270 годов. К ним относился, во-первых, ордонанс 1262 года, запрещавший подделку королевских денег и устанавливающий монополию на денежное обращение в королевстве в пользу королевских денег, кроме денег сеньоров, обладающих правом чеканки монет, которые отныне имели право обращения исключительно на принадлежавших им землях. Далее следовали два ордонанса, запрещавшие хождение во Французском королевстве английских денег «эстерлинов» (стерлингов), – первый, не дошедший до нас, был обнародован между 1262 и 1265 годами и требовал от королевских подданных, в том числе и людей Церкви, клятвы не пользоваться стерлингами, и ордонанс 1265 года, устанавливавший крайнюю дату их обращения – середина августа 1266 года. Другой ордонанс 1265 года вновь оговаривал меры 1262 года, запрещавшие подделку королевских денег, и отводил королевским деньгам привилегию обращения во всем королевстве, но на этот раз с оговоркой в пользу региональных денег – нантских, анжуйских и мансских, чтобы «народ не думал, что имеется достаточно королевских турских и парижских денье». Согласно ордонансу от июля 1266 года (от него сохранился всего один фрагмент) возобновлялась чеканка парижского денье с новыми весовыми характеристиками и содержанием благородного металла и создавался турский гро; наконец еще один утраченный ордонанс, изданный между 1266 и 1270 годами, говорил о создании золотой монеты экю[398]398
  Blanchard L. La reforme monétaire de Saint Louis // Mémoires de l’Académie des sciences, lettres et arts de Marseille. 1833;
  Lafaurie J. Les Monnaies des rois de France: De Hugues Capet à Louis ХII. P.; Baie, 1951;
  Fournial E. Histoire monétaire de l’Europe. P., 1970;
  Bloch M. Esquisse d’une histoire monétaire de l’Europe. P., 1954.


[Закрыть].

С современной «экономической» точки зрения эти меры важны по трем причинам.

Возобновление чеканки парижского ливра большего по сравнению с прежним веса (1,2882 г против 1,2237 г парижского ливра Филиппа Августа), но с более низким содержанием благородного (или более низкой пробы) металла (0,4791 г чистого серебра против 0,5009 г в парижском ливре Филиппа Августа) фактически говорит о девальвации. Это более или менее сознательный отклик на процесс, который мы именуем инфляцией, на порчу денег, начавшуюся, по крайней мере, с XII века. Этот процесс был вызван растущей потребностью в золотых и серебряных монетах, что отвечало бы развитию денежной экономики и растущему количеству денег, которые чеканились королем и сеньорами, имевшими на это право. Такое увеличение денежной массы вызвало одновременно и требование экономического роста, и желание увеличить бенефиции права сеньора, права на чеканку монет[399]399
  Об инфляции см.: Bisson Th. N. Conservation of Coinage: Monetary Exploitation and its Restraint in France, Catalonia and Aragon (c. 1000–1225 A.D.). Oxford, 1979.


[Закрыть]. На протяжении XIII века доля права сеньора в доходах королевской казны не переставала расти[400]400
  Favier J. Les Finances de Saint Louis // Septième centenaire… P. 135.


[Закрыть]. Запрещение подделки королевских денег и ограничение обращения денег сеньоров отчасти отвечало и намерению если не покончить с инфляцией, то хотя бы снизить ее.

Но особенно памятны для финансовой истории Франции две другие меры. Самой яркой является возобновление, спустя пятьсот лет, чеканки золотых монет, возврат к биметаллизму античности и Высокого Средневековья, благодаря чему латинский христианский мир вошел в узкий круг биметаллистских экономико-политических комплексов: Византии и мира ислама. Король Альфонс VIII Кастильский в 1175 году, последние нормандские короли Сицилии и император Фридрих II и его августали в 1231 году в Южной Италии действовали, скорее всего, ради престижа; экономическое значение этих денег было весьма невелико. Совершенно иначе обстояло дело с крупными итальянскими купеческими городами. Незадолго до 1246 года Лукка, в 1252 году Генуя (дженовино) и особенно, начиная с 1253 года, Флоренция с ее флорином, а с 1284 года Венеция с дукатом дали прекрасное начало длительного хождения золотой монеты, сыгравшей огромную роль в развитии международной торговли и сбора налогов в западноевропейских государствах. Два крупнейших среди них – Англия и Франция – пытались войти в эту группу коммерческого и банкирского могущества преимущественно из политических соображений престижа монархии. Генрих III отчеканил в 1257 году «золотой пенни», который постигла неудача. Его чеканка и обращение прекратились около 1270 года, и лишь в 1344 году в Англии вновь появилась золотая монета – флорин. В 1266 году Людовик Святой ввел в оборот золотой экю – и опять неудача. В конце того же века экю уступил место различным золотым монетам, популярность которых до нового экономического подъема в 1330 году была средней.

Итак, парижский денье и золотой экю были, скорее, неудачей, о чем свидетельствует весьма небольшое количество этих монет, дошедших до нашего времени. Зато очень популярен не только во Франции, но и на международном рынке был турский гро. Его популярность была популярностью большой длительности (de longue durée) – он имел хождение даже во время больших монетарных затруднений XIV века и благополучно обрел свою денежную нишу, отвечающую важным потребностям.

Понятно, что денежная политика Людовика Святого соответствовала, наслаиваясь непосредственно на экономические и финансовые цели, и политическим задачам. Именно то, что подчас называют, игнорируя более сложную реальность, борьбой государственной монархии с феодализмом, и нашло здесь главную сферу приложения. Людовик Святой возвратился к традиционному представлению о деньгах как о королевском орудии, как о предмете государственной монополии. Перед лицом баронов и Церкви ему следовало бы довольствоваться провозглашением превосходства королевских денег перед деньгами сеньоров и подготовить изъятие последних, однако он сделал решительный шаг в этом направлении. Началось создание денежной монополии монархии. Еще раз монархическое государство, находящееся в процессе становления, получает выгоду от тройного давления: давления канонического права в процессе формирования, связанного с этим давления возрождающегося римского права, и давления одной точки зрения, которая, как это прекрасно показал Т. Биссон на материале предшествующего периода, уже давно требовала от политической власти стабильности и хорошего качества денег, которыми все чаще пользовалось все больше людей. «Консервация» (conservatio monetae) денег становилась все более настойчивым требованием времени. Как и в случае с правосудием, король в тех вопросах, в которых имел влияние и силу, не мог не стать главным лицом, получавшим основную выгоду. Точно так же и монетарная власть развивалась в духе этого высшего образа власти, с которым у короля, особенно во Франции, всегда наблюдалась более тесная связь, – majestas, величество. Вскоре подделку королевских денег включили в перечень преступлений против королевского величества, и фальшивомонетчики вошли, как и в древности, в число самых опасных преступников.

Королевская политика в области денег вырастала из обязанности правосудия. Королевские действия в области финансов ведутся на поле сражения «хороших» денег с «плохими», «чистых» денье (как говорится в ордонансах Людовика Святого) с денье «потертыми», использованными, подделанными или низкой пробы. Людовику Святому и его советникам было слишком хорошо известно, что битва за «хорошие» деньги (как говорили в XIV веке) – важный элемент образования цен, тех цен, которые согласно идеологии эпохи должны быть «справедливыми». «Справедливая цена», «справедливая оплата», «хорошие деньги» – вот три аспекта одного и того же нравственного понятия социально-экономической жизни, теоретиками которой во времена Людовика Святого были канонисты и богословы. Тем самым монетарные меры наподобие предпринятых Людовиком Святым вписываются в перспективу, которую уже заранее называли renovatio monetae, обновление, которое для людей Средневековья, находящихся под воздействием римской и каролингской идеологий, имело резонанс религиозный, священный, квазиэсхатологический. Денежная реформа – благочестивое дело, то есть сугубо священное. Чеканщики монет, в частности золотых, хорошо это знали, изображая на флорентийских флоринах святого Иоанна, покровителя города, на аверсе венецианских дукатов – Христа во славе, а на реверсе – святого Марка, вручающего хоругвь коленопреклоненному дожу.

Это хорошо понимал Людовик Святой. На турских гро он повелел отчеканить крест и свое королевское имя (Ludovicus rex) с легендой: «Благословенно имя Господа Бога нашего Иисуса Христа» (Benedictus sit потеп Domini nostri Dei Jesu Christi). Но особенно прославлялись Иисус и король на экю. На аверсе был помещен символ Капетингов, герб с цветами лилии, и легенда: «Людовик милостью Божией король франков» (Ludovicus Dei gracia Francorum rex), a на реверсе – крест, украшенный четырьмя цветками лилии и выспренней надписью: «Да торжествует Христос, да царствует Христос, да безраздельно властвует Христос» (Christus vincit, Christus régnât, Christus imperat).

Необычный свет проливает на денежную политику Людовика IX один неожиданный документ. Можно легко представить, что университетские богословы Средневековья проводили время в дискуссиях об абстрактных и вечных проблемах. Так, на Пасху 1265 года знаменитый парижский магистр Жерар д’Абвиль должен был ответить в дебате quodlibet[401]401
  Quodlibet (лат. «о чем угодно») – особая, весьма популярная форма университетских диспутов. В систему обучения в средневековых университетах, кроме собственно передачи знаний на лекциях (lectio), входило и воспитание умения вести дискуссию. Еженедельно проводились обычные, ординарные диспуты на предварительно заданные темы. Но существовали и собирали большую аудиторию диспуты «о чем угодно». В этом случае тот, кто вызывался вести такой диспут, должен был отвечать на вопросы, задаваемые присутствующими, опровергать их высказывания, причем темы и характер этих вопросов и высказываний заранее не были известны. Такие диспуты, проводимые согласно особому кодексу чести, напоминали турниры. Часто затронутые темы носили фривольный характер, но иногда (как в данном случае) касались весьма злободневных политических или экономических проблем.


[Закрыть] (такое упражнение для ума предлагалось магистрам университета два раза в год, на Рождество и на Пасху) на вопрос, поставленный членами факультета богословия: имел ли король право в своем последнем ордонансе требовать от своих подданных, являющихся в то же время подданными епископов или служителями Церкви, клятвенного обещания не пользоваться больше эстерлинами (английской монетой) в своих сделках? Не совершает ли таким образом король «насилия» над ними – впрочем, такой вопрос был предметом одного процесса перед Папой?[402]402
  Michaud-Quantin P. La politique monétaire royale à la Faculté de théologie de Paris en 1265 // Le Moyen Âge. 1962. T. 17. P. 137–151.


[Закрыть]

Этот животрепещущий вопрос, сформулированный так, что вписывает данную проблему в компетенцию факультета, заставляет глубоко исследовать право короля в финансовой сфере. Магистр Жерар ответил, что чеканка монеты – вполне королевская прерогатива, основывая свое утверждение на тройном авторитете: прежде всего на Библии, на речении Христа («Отдавайте кесарево кесарю», Мф. 22: 21) по поводу серебряной монеты, на которой было изображение императора, и апостола Павла, рекомендовавшего: «Всякая душа да будет покорна высшим властям» (Рим. 13: 1), затем на высказанной Аристотелем банальной истине, что государь – верховный защитник, и, наконец, на каноническом праве, заимствовавшем из римского права понятие «общественной пользы» (utilitas publicа), как это было сформулировано в 1140 году в «Декрете» Грациана (С. 7, q. 1, с. 35) и выражено в булле Per venerabilem Иннокентия III (1203), где утверждалось, что король Франции не признает над собой никакой высшей светской власти, что содержится также в послании того же Иннокентия III королю Арагона, в котором он признает право и обязанность заботиться о том, чтобы деньги были «здоровыми и законными»; это послание вошло в сборник «Декреталий», помещенный в Своде канонического права. Не важно, что далее Жерар подчеркивает, что «возврат к эстерлинам всем во благо и что, следовательно, отказ от предпринятых мер полезен и должен произойти в надлежащий момент», главное – он подтверждает королевское право в монетарной сфере. Впрочем, возможно, что, столкнувшись с враждебностью большой части клириков и интеллектуалов, Людовик IX отменил клятву бойкотировать стерлинги, одновременно утвердив запрет на их хождение в королевстве. Наконец, II. Мишо-Кантен сделал одно интересное замечание: в свете аргументации Жерара, «клирики университета, слушатели профессора, предстают, как и он сам, интеллектуально совершенно безоружными, не в силах понять, как осуществляется денежная политика». Вопреки утверждениям некоторых историков, схоласты, во всяком случае в XIII веке, не в состоянии выработать экономические теории, адаптированные к реальностям и проблемам своей эпохи.

Но разве у короля и его приближенных клириков не было советников в экономических вопросах, особенно в денежных? Были. Но это бюргеры, среди которых особенно выделяются богатые купцы, привычные иметь дело с деньгами. Уже в 1254 и 1259 годах. Людовик IX учредил для сенешальств Юга советы, обязанные разъяснять сенешалам, чем вызван запрет экспорта зерна и прочего продовольствия в случае отсутствия денег в регионе. В эти советы входили прелаты, бароны, рыцари и бюргеры «добрых городов». Ордонанс 1265 года, изданный в Шартре по факту денег, был ратифицирован после совещания короля с присягнувшими бюргерами Парижа, Орлеана, Санса и Лана, имена которых фигурируют в самом тексте ордонанса[403]403
  Ordonnances des rois de France… T. I. P. 94.


[Закрыть]. Экономические и особенно монетарные проблемы породили собрания трех сословий. Так, благодаря деньгам бюргеры получили доступ к государственной машине, став олицетворением индоевропейской третьей функции.

Миротворец

Фламандское наследство. – Мир с Арагоном: договор в Корбее (1258). – Франко-английский мир: Парижский договор (1259). – Амьенская «миза».

Две великих обязанности ложатся на плечи христианского короля, претворение в жизнь двух идеалов должно принести вечное спасение королю и его подданным: во-первых, правосудие и, во-вторых, – мир. В последнем случае Людовик IX играет двойную роль. С одной стороны, король старается внести мир в те дела, в которые его вовлекают, и подает пример того, что не следует отказываться от разрешения затянувшихся (la longue durée) серьезных конфликтов, наследником которых его сделала история. Ему хотелось ликвидировать причины конфликтов и установить мир, если не навсегда, то, по крайней мере, надолго. Пребывая между настоящим и вечностью, он трудился во благо будущего. С другой стороны, его авторитет способствовал тому, что враждующие стороны, стремясь уладить свои дела посредством излюбленной в Средние века процедуры, называемой третейским судом, выбирали судьей именно его. Слухи о деяниях Людовика и слава о нем распространились далеко за пределы Французского королевства. Ему суждено было стать третейским судьей, миротворцем христианского мира.

Вот самые значительные, самые яркие из заключенных им мирных договоров и множества проведенных им третейских судов.

Фламандское наследство

Во Фландрии, представляющей собой один из самых крупных и, вероятно, самых богатых фьефов королевства, по феодальному обычаю и вопреки королевским традициям Капетингов, признававших в качестве престолонаследников исключительно мужчин, графство наследовали женщины, если право первородства было на их стороне. Но вот уже почти тридцать лет развивалась интрига, причиной которой послужили матримониальные связи графини Маргариты, интрига, все более запутанная и сложная. Остановлюсь лишь на тех ее моментах, которые высвечивают роль Людовика IX[404]404
  Прекрасное, четкое описание этого дела можно найти в: Richard J. Saint Louis… P. 329–337.


[Закрыть].

В 1244 году умерла графиня Иоанна, вдова Фердинанда Португальского, потерпевшего поражение при Бувине. Будучи бездетной, она оставила графство своей младшей сестре Маргарите, которая в первом браке была замужем за Бурхартом Авеном, бальи Геннегау. Но этот брак оказался недействительным, так как Бурхарт, еще ребенком посвященный служению Богу, был поставлен протодьяконом, ив 1216 году Иоанна добилась от Римской курии расторжения брака сестры. Маргарита и Бурхарт Авен разошлись не сразу и имели двоих детей. В 1223 году Маргарита второй раз вступила в брак с Вильгельмом Дампьером, от которого у нее было трое сыновей. Так началась распря между Авенами, заявлявшими о своем праве первородства, и Дампьерами, не признававшими наследниками сводных братьев, этих бастардов, материнских любимчиков.

Людовик IX не раз занимался этим делом – то по приглашению одной из сторон, то по собственной инициативе, как сюзерен, которого не могла оставить равнодушным судьба одного из его главных фьефов. В 1235 году он добился примирения между Иоанной и Маргаритой, предусмотрев неравный раздел наследства: две седьмых – Авенам, пять седьмых – Дампьерам. Дело осложнялось тем, что часть наследства находилась во Французском королевстве (графство Фландрия), а часть – в империи (герцогство Фландрия, к которому в 1245 году присоединилось маркграфство Намюр; император Фридрих II пожаловал его графине Маргарите, но оно находилось в залоге у французского короля за большую ссуду, которую король одолжил латинскому императору Константинополя Балдуину II Фландрскому). После смерти в 1250 году Фридриха II Европа осталась без императора, что было на руку французскому королю, старавшемуся к тому же не отдавать предпочтения ни одному из претендентов, которые, даже являясь признанными римскими королями (и не будучи при этом коронованными императорами), пользовались лишь ограниченной властью.

В 1246 году в преддверии крестового похода Людовик IX и папский легат Одо де Шатору добились примирения сторон, предоставив Геннегау Авенам, а Фландрию – Дампьерам. Маргарита присвоила титул графа Фландрского своему сыну Ги Дампьеру, который вместе с Людовиком IX отправился в крестовый поход, откуда вернулся, как почти все бароны, в 1250 году, а на другой год погиб в результате несчастного случая. Своим преемником во Фландрии Маргарита признала младшего сына, брата Ги, который в отсутствие Людовика Святого, пребывающего в Святой земле, собирался в феврале 1252 года принести оммаж Бланке Кастильской. Тем временем Римская курия в 1249 году признала наконец законные права Авенов.

Но графиня Маргарита отказала Иоанну Авену в титуле графа Геннегау, оставив лишь маркграфство Намюр, оммаж которого уступила ему в 1249 году. Между тем она призывала своего сына Дампьера, графа Фландрского и его брата, а также других французских баронов захватить Зеландские острова, которые требовала для графства Фландрского. Высадка на Валхерене закончилась трагически, и в июле 1253 года граф Голландский, брат римского короля, взял Дампьеров и многих французских баронов в плен. Тогда графиня Маргарита обратилась за помощью к самому младшему брату Людовика IX, Карлу Анжуйскому, пообещав ему Геннегау. Карл согласился и готов был занять Валансьен и Мон, но его советникам удалось предотвратить вооруженное столкновение с римским королем, поддерживавшим дружеские отношения с королем Франции.

Вернувшись из крестового похода, Людовик IX решил разобраться с этим вопросом. Он руководствовался при этом тремя соображениями: королевские вассалы, граф Фландрский с братом, находились в плену (остальных французских баронов граф Голландский отпустил), в этом деле был также замешан брат короля, а сам Людовик хотел соблюсти договор 1246 года. Разгневанный на Карла Анжуйского за его опрометчивые действия, король вызвал брата в Париж.

Действуя осмотрительно, он намеревался сначала встретиться в Генте с графиней Маргаритой, чтобы выразить ей свою поддержку и изложить свой план. Когда графиня и ее сыновья Авены согласились на третейский суд Людовика IX, то по «пероннскому соглашению» (24 сентября 1256 года) он возобновил основное положение договора 1246 года: Геннегау – Авенам, Фландрию – Дампьерам. Но Геннегау уже отошло к Карлу Анжуйскому. Людовик Святой заставил брата уступить его, не теряя при этом достоинства: графиня Маргарита дала Карлу за Геннегау большой выкуп. Она должна была также уплатить огромную сумму графу Голландскому за освобождение Дампьеров. Вскоре после этого ее оставшийся в живых сын из рода Авенов Бодуэн, граф Геннегау, помирился с ней. На северо-восточной границе Французского королевства вновь воцарился мир.

Позиция Людовика IX в этом деле весьма показательна. Он хотел, чтобы справедливость и мир были на пользу и интересам королевства, и семейным отношениям, так как заботился и о тех, и о других. Он напоминал в «пероннском соглашении», что не желает принимать сторону ни Авенов, ни Дампьеров, чтобы не ущемить интересы кого-либо из них, поскольку они – его кровные родственники (consanguinei nostri). Также уравновесились чувство справедливости и родственные чувства в его отношении к брату. Наконец, он отказался вмешиваться в дела Намюра и способствовал окончательному урегулированию, которое выразилось в передаче маркграфства графу Фландрскому (1263). Ради мира стоило отказаться от пожалования. В то же время общественное мнение Фландрии оставалось враждебным по отношению к французскому королю; бюргеры винили его во всех тяжелых повинностях, которые нередко ложились на их плечи. Его появление в Генгге в 1255 году вызвало скандал. Королевский авторитет почти ничего не значил для многолетней (à la longue durée) привычки противостояния.

Mир с Арагоном: договор в Корбее (1258)

На северо-востоке королевства Арагона и Каталонии Испанию и Францию не разделяют Пиренеи. Теоретически, Капетинги унаследовали старую марку каролингской Испании[405]405
  Начиная с 778 г. и практически до конца жизни Карл Великий вел войны с испанскими арабами. В 801–803 гг. на завоеванных землях к югу от Пиренеев была образована Испанская марка (марка – пограничная провинция). С распадом империи Каролингов на большей части марки (западные и центральные ее районы) еще в 880 г., то есть до восшествия на престол Капетингов в 987 г., образовалось королевство Наварра, в восточной части которого на рубеже IX и X вв. возникло графство Арагон, ставшее в 1035 г. самостоятельным королевством. Восточная часть Испанской марки в 864 г. стала наследственным графством Барселонским, признававшим (до 1162 г. – см. ниже) верховный сюзеренитет французской короны.


[Закрыть], однако в конце X века Гуго Капет не откликнулся на призыв христиан о помощи против мусульман и, утверждая вначале расхождение, а впоследствии полный разрыв, совет Таррагоны постановил впредь датировать письменные документы христианской эрой и годом, а не годом правления королей Франции, и это положение довольно долго соблюдалось в графствах Барселонском, Руссильон, Сердань, Конфлан, Бесалу, Ампурдан, Урхель, Жерона и Осона. Графы Барселонские, ставши в 1162 году королями Арагона, перестали приносить оммаж королю Франции, однако как до, так и после своего возвышения они стремились проникнуть на французский Юг.

Хотя Юг был частью королевства Капетингов, порой казалось, что он готов отделиться и образовать независимое целое вокруг трех политических центров – Пуатье с герцогами Аквитанскими, Тулуза с ее графами и Барселонские с ее графами, а впоследствии – королями, которые, похоже, были в силах навязать ему свое господство. Однако государство на Юге по обе стороны Пиренеев не сложилось. Тем не менее графы Барселонские претендовали на сюзеренитет над виконтством Каркассонн, поскольку род Транкавель принес им оммаж, и над всеми доменами графов Тулузских из дома Сен-Жиль. Более того, со времени, когда в конце ХII века короли Арагона стали графами Прованскими, они сохраняли ленную зависимость от наследства Дус де Сарла, жены Раймунда Беренгария III, которое включало часть Центрального массива с Жеводаном, Сарла и Мийо. Альбигойский крестовый поход коренным образом изменил ситуацию, но не заставил правящую династию отказаться от своих притязаний. Симон де Монфор, вначале признававший сюзеренитет Педро II Арагонского над Каркассонном, решил после победы при Мюре в 1213 году, что король Арагонский потерял все свои права и домены во Французском королевстве. Конфликт между двумя королевствами кристаллизовался вокруг трех городов: Мийо, Каркассонн и Монпелье. В 1237 году Мийо на какое-то время был занят войсками арагонцев, а в 1234 и 1240–1242 годах из-за него едва не вспыхнула франко-арагонская война. Для обороны Каркассонна Людовик IX повелел построить мощные укрепления и взять его в кольцо королевских замков (Пейрепертю, Керибю), в которых, с согласия их сеньоров, был размещен королевский гарнизон. С Монпелье создалось щекотливое положение. В конце ХII века последняя наследница принесла эту сеньорию в качестве приданого своему мужу, королю Арагона, но на деле этим фьефом владел епископ Магелона, и в 1252 году он, ища защиты от Арагонской династии, попросил, чтобы король Франции стал его сюзереном.

Ситуация вновь обострилась, когда король Арагона Яков I снова выступил с притязаниями на Мийо, графство Фуа, Жеводан и Фенуйед. Арагонские инфанты предпринимали попытки вторжения в район Каркассонна, а трубадуры, бывшие на службе у Якова I, призывали к войне против короля Франции. В ответ сенешал Бокера наложил эмбарго на продовольствие, доставляемое из Монпелье и других мест Арагона.

Однако в конце концов возобладала заинтересованность двух королей в устранении старых распрей. Людовик сделал это из политических соображений и для того, чтобы упрочить свое могущество на Юге, еще не ставшем окончательно частью королевства. Яков I мыслил иначе: ему виделись юг и Реконкиста против мусульман, запад и господство в западном Средиземноморье. Яков I Завоеватель в 1229–1235 годах сражался за Балеарские острова, в 1238 году захватил Валенсию, а затем Альсиру и Хативу. В 1255 году короли назначили двух церковных арбитров, француза и каталонца, с предложениями которых согласились. Послы Якова I прибыли в Корбей 11 мая 1258 года для подписания договора, который был ратифицирован 16 июля. Французский король отказался от Испанской марки, а король Арагона – от Каркассонна, Пейрепертю, Лораге, Разе, Минерву а, Жеводана, Мийо и Гриз, от графств Тулузского и Сен-Жиля, а во время подтверждения – от Ажана и графства Венесен. В обмен на Руссильон и Бесалу французский король получал Фенуйед. Вопрос о Монпелье не был урегулирован, и в 1264 году Людовик IX вновь заявил о своих правах на этот город. Руссильон оставался яблоком раздора между Францией и Испанией до тех пор, пока в 1659 году Людовик XIV не получил его по Пиренейскому миру.