Текст книги "Новый мир. Книга 5. Возмездие (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 37 страниц)

– Все это так, Лори. Вот только есть одно «но». Когда меня освободили из тюрьмы, я был в полушаге от смерти. До апелляции я бы просто не дожил.

– Она была назначена на тот самый день! На тот самый день, когда это случилось! Я лично была в зале заседаний. Тебя должны были вот-вот подключить по видеосвязи. Были какие-то проблемы со связью, но рано или поздно их исправили бы – и тогда весь мир увидел бы, что эти уроды с тобой сделали. Миллионы людей. Я чувствовала настроения в зале, видела лица судей, и я знаю – тебя бы немедленно перевели из «Чистилища» в другое место!

– Этого бы никто не допустил. Меня просто задушили бы – и сказали бы всем, что я сам сдох. Именно это собирался сделать один подкупленный громила из охраны, довершив то, что не удалось кучку подкупленных зэков – за миг до того, как «чокнутые из Сопротивления», как ты их называешь, ворвались туда и спасли меня.

– Господи, – покачала головой Лаура. – Прости меня, Дима. Для меня самое главное, что ты жив, что ты в порядке. Кто бы ни помог тебе, ни спас тебя, да хоть черт лысый – я готова благодарить этих людей на коленях!

Лаура нервно затрялса головой.

– Но я хотела бы быть с тобой. Жить с тобой. Как нормальные люди! Мы ведь к этому стремились! Понимали, как тяжело будет, но верили в хэппи-энд! А то, что ты делаешь сейчас… Я не вправе осуждать тебя. Но я не представляю себе, как мы будем жить с этим дальше. Не представляю себе, какой хороший конец может быть у этой истории, в которой столько крови, столько ненависти. А ты, милый? Ты – представляешь?

– Не знаю, Лори. Я правда не знаю.

Она подняла на меня долгий, пристальный взгляд.

– Ты должен просто остановиться, Дима. Даже сейчас – еще не поздно это сделать.

– Я могу остановиться. Но другие – не остановятся, – вспомнив лицо Колда на видео, сказал я.

– И что же тогда? Ты убьешь их всех? Многих еще? Десяток? Сотню? Тысячу? Сколько у тебя на это уйдет? Вся жизнь?! – требовательно спросила Лаура.

Я не нашелся с ответом. Лаура упрямо покачала головой.

– Нет, Дима. Так нельзя. Ты и сам это понимаешь. Нужно действовать по-другому. Давай что-то придумаем. Что-то адекватное. Что-то такое, что правда позволит нам выйти изо всей этой кошмарной истории живыми и начать все сначала.

– Например?

– Я подключу связи моего отца.

– Он не станет использовать свои связи, чтобы помогать мне. Мы ведь уже проходили это.

– Станет. Если я попрошу. Мы сейчас проводим вместе много времени. Я помогаю папе в делах оппозиционного альянса.

– Разве у него не хватает сведущих помощников?

– В такие времена хочется иметь рядом людей, которым можешь доверять.

– Лори, это может быть опасно. Не лезь в политику.

– Я уже по уши в политике, Дима, – перебила она. – Мы оба – по уши в ней. Так что послушай. Я постараюсь устроить все так, чтобы тебя не преследовали на территории лояльных оппозиции членов Содружества наций. Позволили тихо залечь на дно. Пройдет время, политическое противостояние утихнет. И люди забудут…

– Ты ведь сама знаешь, что это не сработает, – с печальной улыбкой образумил ее я.

– А если нет – то ты ведь имеешь теперь какие-то связи с евразийцами, да? – никак не желала сдаваться она. – Об этом все трубят! И не случайно ведь ты сейчас на их территории!

– Все не так просто. Не верь новостям. Это скорее ситуативное сотрудничество, чем…

– Неважно! Попроси у них убежища!

Увидев, что мой рот открылся для возражений, она упредила их:

– Я помню, как ты их ненавидишь. Помню о твоих родителях. Но если выхода нет – перешагни через это! Клянусь, я даже в «коммунистическом раю» готова жить, хотя еще недавно такая перспектива мне бы показалась ночным кошмаром. Но только с тобой!

Я вздохнул. Мои пальцы крепче сплелись с ее пальцами.

– Чхон найдет меня где угодно, Лори. Даже у евразов. А вместе со мной – и тебя. А я – не могу допустить этого, любимая.

На этот раз наше с ней молчание затянулось очень надолго. По лбу Лауры двигались морщины. Она явно колебалась, желая, но не решаясь сказать мне что-то важное.

– Ты нужен мне, Дима, – наконец произнесла она жалобно. – Ты очень мне нужен.

– Лори, ты тоже нужна мне. Ты даже не представляешь себе, насколько.

Но она перебила меня, несвойственным ей сбивчивым голосом затараторив:

– Ты сейчас не понимаешь, о чем я говорю. Не полностью понимаешь. Потому что я веду себя как дура. И никак тебе не скажу все, что нужно. Но дело в том, что мне просто страшно. Очень страшно. И я не знаю, как тебе сказать. Но ты… ты должен знать, Дима. Имеешь право знать. И ты тоже должен думать, вместе со мной, что делать со всем этим дальше.

– Лаура, что случилось? – встревоженно спросил я.

Она медлила с ответом долго. Дольше, чем когда-либо за время нашего знакомства.

– Я беременна, – наконец произнесла она, посмотрев мне в глаза.

Смысл этих слов не желал доходить до меня довольно долго. Казалось, что это было не самое странное, что я слышал в своей жизни. Могло даже показаться, что после всего, что я пережил, и что грозит мне в самое ближайшее время, это не должно сильно поразить меня.

Но это было не так. Совсем не так.

– Ты…? – тупо переспросил я, как будто не расслышал.

– Я беременна, – повторила она, уже более твердо. – И это точно.

– Но?..

От обилия вариантов слов, которые могли бы последовать за этим «но», я растерялся. Воспользовавшись паузой, Лаура рассказала:

– Ребенку около пяти месяцев. В это время я была лишь с Грантом, и с тобой. Уже сделан тест на ДНК с образцами Гранта – и это точно не ребенок Гранта. 0 % вероятности. Так что…

Сил сказать что-то у меня не было. Поверить в услышанное – тоже.

– Это случилось, должно быть, той самой ночью, в Сент-Этьене, – продолжила она, нервно закусив губу. – Мы ведь не предохранялись. Я тогда как-то вообще об этом не подумала. Да и ты говорил, что…

– Я считал, что это невозможно. После «Валькирии», после всего, – растерянно пробормотал я, все еще не вполне уверовав в то, что мы говорим всерьез. – Из нашего клуба это никому не удавалось, хотя некоторые специально пытались годами. А ты… ты точно?..

– Да точно, бляха! Неужели ты думаешь, Дима, что я бы это вывалила тебе на голову, не перепроверив все сто пятьсот раз?! – завелась Лаура.

– Но… А как же?.. В смысле, я же?.. А этот ребенок, он… он?..

– Это она. Девочка, – поправила Лаура, нервно выдохнув.

– Д-девочка?

У меня округлились глаза. Разговор и до этого момента казался нереалистичным. А при мысли, что речь идет уже не о чем-то абстрактном, а о настоящем живом существе, у которого есть уже как минимум возраст и пол, у меня едва не закружилась голова.

– Да, – кивнула Лаура, и, опасливо взглянув на меня, как бы оценивая, как я воспринял эти новые данные, добавила: – В целом здоровая. Врачи агитировали меня провести дорогую генную обработку эмбриона. Но я… отказалась. Решила, что не хочу, и не буду, как моя мать, вторгаться в то, каким будет… этот новый человек. Эта девочка. Пусть она будет такой… такой, как должна. Ты… ты согласен?

– Господи, Лори! Не спрашивай у меня такого. Я… я просто не могу поверить во все это.

– Я тоже, Дима. Я не рассказывала ни матери, ни отцу. Никому, кроме врачей.

Она опустила взгляд ниже, где, по крайней мере под плащом, пока еще не было заметно никаких излишних округлостей.

– К счастью, это пока удается скрывать.

Она вновь подняла на меня взгляд.

– Мне… очень страшно. И ты мне очень нужен.

Я взял ее за руки. В голове был абсолютный, кошмарнейший сумбур. Услышанное было для меня почти так же невероятно, как если бы вдруг оказалось, что я – пришелец с другой планеты, и мне сейчас предстоит отправиться домой.

Ни разу в жизни я не задумывался о детях. Так, может быть, мог теоретически представить себе их в какой-то необозримо далекой перспективе, в сказочной жизни, в которой уже и я буду не я, а какой-то иной человек. Да и то – смазано, поверхностно, образно, без деталей, без конкретных планов. Обычные абстрактные и безликие «дети».

Ну а после того, как жизнь окончательно пошла под откос, после того, как я оказался в «Железном Легионе» – это и вовсе начало казаться мне фантастикой. Дело даже не в том, что я вообще не надеялся обзавестись нормальной девушкой, с которой я захочу и смогу построить семью. Я был уверен в своем бесплодии. Суровую правду относительно нее подтверждали услышанные мною слезные истории не одного и не двух мужиков из нашего клуба ветеранов. Какова вообще была вероятность того, что я могу зачать ребенка с первой же попытки, если это зачастую не удается даже здоровым людям? Один шанс из миллиона? Может, из миллиарда?

Я долго молчал. Так что слово снова взяла Лори.

– Я прекрасно понимаю, как все это глупо, – нервно прыснула она. – А ведь я всегда насмехалась над дурочками, которые «залетают» в век 100 %-но надежной контрацепции. И презирала тех куриц, кто специально беременеет, пытаясь привязать к себе мужика, так как больше им партнёра заинтересовать особо нечем. Ты ведь меня знаешь. Я хотела вначале сделать карьеру. Найти своё место в мире. И вообще многое в жизни постичь, увидеть, понять. Я думала, что успею сделать это намного позже, когда буду полностью готова, буду уверена в себе и в партнёре, и мы вместе решимся на это. Может быть, лет в тридцать пять. Ведь в наше время, особенно если есть деньги, это не проблема. Даже и в сорок с лишним рожают легко.

Лаура запнулась. По её лицу блуждала нервная улыбка.

– Я понимаю, о чём ты думаешь. Знаешь, наши отношения, то, как они развиваются – это вообще сущее сумасшествие. Я такого даже в самых дурацких любовных романах никогда не читала.

Но я думал сейчас о другом. И наконец смог оформить мысли в слова:

– Лори, я столько всего в жизни пережил и сделал! Мой геном серьезно модифицирован. А еще – огромная доза радиации в Новой Москве, нейтронно-стабилизирующая терапия. И еще «Валькирия» и другие стимуляторы на протяжении более чем трех дет. Неужели эта девочка… моя дочь… наша дочь… неужели она сможет быть… нормальной?

Лаура подняла на меня взгляд своих ярких голубых глаз, и в них вдруг отразились неожиданные упрямство и решительность.

– Она не может быть, но и будет. И не просто нормальной, но и самой лучшей девчонкой на свете. Других я не рожаю. Знак качества!

Попытки сгладить этот момент неловкими шутками были заведомо обречены на провал. Слишком уж сложным он был. Поняв это, Лаура вздохнула.

– Дима, послушай! Будем честны. Никто из нас не ждал этого, не был к этому готов. Я не знаю, захочешь ли ты провести со мной всю жизнь. Да и я не знаю, захочу ли я этого. Мало ли что стрельнет кому-то из нас в голову, как все изменится? Мы ведь еще не решали ничего окончательно…

Я открыл было рот, но она торопливо меня прервала.

– Нет, не говори ничего пафосного и душещипательного! Пожалуйста! Я не хочу, и ты не хочешь, чтобы случившееся повлияло на наши решения относительно будущего наших отношений! Нет, правда! Нет ничего глупее, чем что-то решать «по залету»! И я не стану ни сама этого делать, ни тебе этого не позволю!

Сделав на этом ударение, она продолжила.

– Но этот ребенок… наша дочь… как бы что не сложилось дальше, теперь она всегда будет связывать нас с тобой. И ей будет нужен папа. Живой, настоящий. А не чей-то портрет на стене. Поэтому я и хотела, чтобы ты знал. Потому что надеялась, что хотя бы это отодвинет в сторону твои суицидально-героические наклонности, и мотивирует сохранить свою жизнь.

– Лори…

– Да, Дима?

– Милая, я люблю тебя. И я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Ты говорила – «мы еще не решили». Но для меня это вообще никакое не «решение»! Я просто вдруг понял это, едва узнал тебя – и больше не сомневался!

– Дима, ты говоришь сейчас все это всерьез?

– Конечно! – заверил я, и, выдохнув, молвил: – Лори…

– О, нет! – торопливо замахала руками она, и взмолилась. – Дима, только этого не говори! Не сейчас, пожалуйста! Это будет ужасно!

Она была права. Но я все-таки спросил:

– Ты бы вышла за меня замуж?

– Ну вот. Он-таки сказал это. Несмотря на все, что я только что втолковывала про серьезные решения «по залету», – страдальчески закатив глаза и возведя их к дождливому небу, прошептала она.

Затем она обрушилась на меня с истинно итальянской экспрессией:

– Что значит «бы»? И почему ты произносишь все это, будто долбанный рыцарь XVIII века? В наше время люди относятся к партнерству намного менее патетично! Может быть, ты еще хочешь чтобы я взяла себе твою непроизносимую польскую фамилию?! А еще знаешь… нет, я-таки скажу… здесь, под этим противным дождем, возле этого проклятого забора в этой глуши, в перерывах между нервными озираниями через плечо в поисках киллеров, которые пришли по наши души – все это вообще звучит и выглядит как дикий сюр! А где бокалы с шампанским, кольцо, музыканты, карета, и все прочее – раз уж ты решил делать все по старинке?! Ты вообще хоть раз в жизни видел, как это делается?!

– Лори…

– Извини, я часто бываю несносной, когда нервничаю. Но я же просила тебя – не говори этого сейчас! Просила же, бляха!

Я продолжал смотреть на нее.

– Ну чего ты таращишься на меня?! Да, я «бы» за тебя вышла, Дима!

Не дав мне ничего ответить, она торопливо добавила:

– А если ты хочешь, чтобы мы смогли повторить этот разговор в нормальном месте, в нормальное время, безо всяких «бы» – пожалуйста, хоть раз сделай все по-моему! Завязывай со всем, чем ты занимаешься! И позволь мне все утрясти!

– Я очень хотел бы этого. Но ты не сможешь ничего «утрясти», Лори.

– Зачем ты мне только что сделал предложение, если сомневаешься в моих способностях?

– Давай без шуток. Ты должна немедленно отправляться в самое надежное укрытие и беречь себя! Беречь нашу дочь!

– Ну вот. Еще никакая дочь не родилась, а ты уже любишь ее больше, чем меня, – иронично прокомментировала Лори. – Откуда ты знаешь, может, я ее вообще придумала?

– Я серьезно. Береги себя. Держись подальше от любых опасностей. Не лезь в политику. Я придумаю, как нам все решить, Лори. Сделаю все так, чтобы мы были вместе, и…

– Дима, как бы ты красиво не попытался сейчас все это обставить, я же понимаю, что ты собираешься идти еще кого-то там убивать, – страдальчески вздохнула Лори. – Ты правда думаешь, что это поможет? Правда думаешь, что умерло еще недостаточно?

Я вздохнул в ответ.

– Я не буду больше убивать людей, если они не нападут на меня первыми. Обещаю.

– Лучше сразу сделай исключение для своего Чхона. Иначе я все равно тебе не поверю.

– Я не думаю, что Чхон – это человек.

– Ты сказал это как-то слишком серьезно как для образного выражения. И мне почему-то от этих слов сделалось очень, очень не по себе.

– Мне тоже. Но я защищу нас от него, милая. Кем или чем бы он ни был. Обещаю.

Наступило время уходить. Мы оба понимали это. Но, вопреки этому пониманию, она долго не разжимала рук. Не отпускала меня.

– Ты просто уйдешь? Просто возьмешь – и уйдешь? – спросила она.

– Ты ведь знаешь, я ничего не хотел бы больше, чем остаться.

– Не говори этих киношных фраз. Прошу!

– Но ведь ты только что…

– Мне – можно. Я же женщина.

– Я вернусь, Лори. Очень скоро. Вернусь – и останусь. Навсегда.

Прошло много времени, прежде чем она наконец отпустила меня. Я хотел сказать еще что-то, но так и не смог найти нужных слов. Понял, что нужно уходить немедленно – иначе я просто не смогу заставить себя сделать это.

Так что я, сделав над собой усилие, стремительно развернулся, и зашагал во тьму.

– Дима! – нагнал меня голос Лори, когда я отошел уже шагов на пятнадцать.

– Лори?! – замер я выжидающе.

Чтобы докричаться друг до друга сквозь плотную завесу дождя, теперь приходилось повышать голос.

– Я… я думала над именем!

– Мы решим вместе! Когда я вернусь! Хорошо?!

– Да! Если, конечно, ты вернешься не через еще пять месяцев! Потому что новорожденной девочке я не позволю ходить без имени целый месяц!

– Договорились!

Некоторое время мы молчали. Но я не уходил. Чувствовал, что сказано еще не все. И не ошибся.

– Не вздумай умереть, Димитрис! Я заклинаю тебя! Ты же всегда выживаешь! Ты всегда выходишь из любых ситуаций!

– Я не собираюсь умирать! – заверил я.

– Я серьезно!

– Я люблю тебя, Лори!

Она молчала. Я не мог увидеть этого, но почувствовал – она сейчас плачет. Сердце у меня болезненно сжалось. Накинув наконец на голову капюшон, я ускорил шаг – и девушка, которую я любил, скрылась за завесой ливня.

***

Евразийские пограничники не задавали вопросов, хотя я и выглядел странно – мокрый после дождя, одинокий, потерянный пассажир почти без багажа, который летит в направлении, куда мало кто летает. Документы, которые изготовили для меня в МГБ, сработали отлично.

Я все еще не мог поверить в то, что вижу прямо перед собой людей в евразийской форме, которые не пытаются убить меня. Что я спокойно пересекаю границу государства, которую всю сознательную жизнь считал империей зла. Но это было не самым невероятным ощущением, которое я испытал этим днем.

Мысль о том, что у меня может быть ребенок, что его зародыш уже активно развивается в теле девушки, которую я люблю, показалась мне странной, в какой-то степени даже нелепой. Не знаю почему, но процесс человеческого размножения показался мне дико абсурдным – мужская сперма попадает женщине во влагалище, и в этом месиве жидкостей, насыщенных белком и генетическими данными, вдруг формируется что-то большее, чем просто смесь этих жидкостей. Это «что-то» постепенно растет и обретает форму, занимая все больше места в чреве женщины, питаясь полезными веществами, попадающими в ее организм… и затем выходит, с болью и кровью, чтобы стать человеком – ничего не смыслящим, бессвязно орущим, но уже наделенным инстинктом самосохранения – и потому стремящимся поскорее заполучить в рот сиську, из которой сможет и далее напитываться полезными веществами, чтобы растить и развиваться.

Это было так по животному натуралистично, даже вульгарно – мигом приземляло людей, возомнивших себя, со своей высокоразвитой культурой, религией, философией высшими созданиями, с небес на землю. Нет, ребята, никакие вы не боги, и даже не им подобны. Будь вы подобны богам, драматично появлялись бы на свет во вспышке света, где-то в бескрайних глубинах космоса, где сходятся материя и антиматерия, среди черных дыр и сверхновых. Но вместо этого вы нелепо вываливаетесь из чьего-то пуза, склизкие, мерзкие и обмотанные пуповиной, как котята или крысята.

И я, оказывается – такой же точно человек. Вовсе не машина для убийства, созданная учеными, а обыкновенная особь homo sapiens мужского пола репродуктивного возраста, чьи сперматозоиды точно так же способны вдруг инициировать вспышку химико-биологических реакций, запускающих столь нелепую, но столь человечную череду событий.

Всю сознательную жизнь я спорил с Чхоном и им подобными о том, кто или что я на самом деле. За победу в этом споре я всегда был готов сражаться, даже отдать жизнь. Но, кажется, лишь сейчас, лишь в этот момент, сомнения в глубине моей души рассеялись, и я наконец всецело уверовал, что я на самом деле прав – вопреки всем генетическим модификациям, я всего лишь обычный человек. И это откровение посеяло в моей душе величайшее волнение – но вместе с ним и печаль.

Как бы я не лгал Лауре, убеждая себя, что не лгу – я понимал, что у меня почти нет шансов победить в этой схватке. Слишком далеко меня завела моя борьба. Слишком высоки ставки. Слишком многим могущественным силам я не нужен живым и свободным.

Я убедил её в том, будто знаю, что делать – как и надлежит, в моем понимании, мужчине. Но на самом деле я не знал. У меня не было плана, в успех которого я бы верил. Лишь нагромождение сомнений и разочарований – во всех целях и приоритетах, во всех союзниках и альянсах, во всех истинах и откровениях. Одна лишь ложь, одни лишь потемки, в которых я блуждаю, и тени вокруг. И я понятия не имел, как найти дорогу к свету.

У меня остался небольшой списочек целей – три файла, которые достались мне от Германа, информатора Сопротивления, вместе с файлами на Гаррисона и Брауна, которые я благополучно закрыл. Один файл я пока еще даже не открывал – отложил в самый низ, лишь взглянув на обложку. На то у меня были свои причины. Еще два тоненьких, которые я уже просмотрел – две мелкие сошки, брошенные Германом с барского плеча, как бы в довесок. Он не мог не понимать, что они – не интересные мишени, которые вряд ли заинтересуют нас, максимум для разогрева. Правда, это также значит, что добраться до них может быть несложно. Что около них едва ли будет ждать засада. Быть может, я справился бы даже в одиночку, без сомнительного эскорта из адептов Сопротивления. Но есть ли в этом хоть какой-то смысл?

Был еще файл, раздобытый по моей просьбе людьми из евразийских спецслужб. Файл человека, с которым мне не нужно было сводить никаких личных счетов – но очень хотелось поговорить. Однако и это казалось мне сущей потерей времени, капризом, странностью. Что на самом деле важного я мог у него спросить? Что на самом деле важное он мог мне ответить?

Приходилось довериться интуиции.

§ 34

Майор Томсон из «Железного Легиона» оказался «в миру» Роджером Карпентером, 2051-го года рождения – сиротой, выросшим в трущобах на окраинах Окленда. У маньяка и садиста, который ассоциировался у меня лишь с бессмысленной злобой и жестокостью, оказалась биография – и это было странным открытием.

Он имел много никчемных работ вроде вышибалы в стрип-клубах и таксиста, но затем нашел себя в амплуа фитнесс-тренера. Побеждал на каких-то конкурсах культуристов, снимался в рекламе. В 71-ом женился на приличной на вид девушке, между прочим, гимнастке. Ухитрились настрогать целых двух детей, мальчика в 73-м и девочку в 75-ом.

Вначале все вроде бы шло хорошо: работал в две смены, содержал семью, фотки в социальных сетях мимимишные. Но потом что-то пошло не так. В конце 70-ых крепко подсел на наркоту. Возможно, первоначально – на почве спортивных анаболиков. Начал, по свидетельствам соседей, пропадать в каких-то притонах, якшаться с непонятными личностями, поколачивать жену. В 81-ом жена развелась с ним и забрала детей, а он получил два года за насилие в семье с причинением телесных повреждений.

В 83-м, едва выйдя с зоны, он нанялся по контракту в «Чи Милитари». Тут-то и началась история того Томсона, которого я знал. Он проявил себя нехилым головорезом во время карательных акций в Юго-Восточной Азии. Дальше, судя по всему, он дал согласие на то, чтобы стать одним из первых подопытных кроликов на Грей-Айленде. Что было дальше, я видел собственными глазами.

Читать это было очень странно. Представить себя Томсона в виде человека по имени Роджер, который живет обычной жизнью со своей женой, воспитывает детей (или хотя бы кое-как пытается воспитывать) – это было что-то столь невероятное, что я усомнился, не выдумал ли Герман эти факты его биографии, чтобы произвести на меня впечатление.

Для меня Томсон был воплощением зла, адским отродьем, созданным, чтобы нести людям боль и страдание. Я помнил лишь его выпяченные дергающиеся глазки и смрад изо рта совсем рядом, когда мне на спину безжалостно обрушивается кнут. Помню лишь его садистский хохот, когда он сидел на мне верхом, заставляя отжиматься на кулаках на битом стекле.

Но я видел перед собой самые настоящие фото, на которых человек, мало похожий на Томсона, которого я знал, молодой брюнет, запечатлен улыбающимся, с младенцем на руках, рядом с симпатичной стройной индуской, которая держала за руку трехлетнего мальчика. И все они выглядели счастливыми.

Я ожидал, что Томсон, как и Колд, остался на службе у Чхона, может быть, по прежнему инструктор на Грей-Айленде. Но я ошибся. Если верить файлу Германа, в начале 94-го его комиссовали. 44 года – слишком почтенный возраст для простого головореза. А до военачальника он, очевидно не дотягивал из-за расшатанной наркотиками психики и IQ ниже среднего. Так что его отправили в утиль.

Насколько я могу судить, как только он оказался на гражданке, как тут же пустился во все тяжкие. Правда, перед тем как сделать это, он перевел крупные суммы средств из своего наемнического гонорара на счета своих детей – сыну на университет и дочери на колледж. Судя по кое-каким ванильным постам в соцсети его дочери, как раз переживающей подростковые комплексы, горе-отец даже делал попытку восстановить отношения с детьми (потерпевшую, как и все в его жизни, эпическую неудачу). Но в итоге оказался там, куда его всю жизнь тянуло – в помойной яме.

Сейчас он прозябал в Даполи – одной дыре неподалеку от руин Бомбея, на пустошах западного Индостана, которые после войны стали еще большей клоакой, чем были ранее. Если верить данным, собранным Германом, он подрабатывал охранником групп сталкеров, которые лазили в Бомбей в поисках барахла, которое до сих пор сохранилось в некогда 20-миллионном городе, куда в 2045-ом упала пара пакистанских атомных бомб. В свободное от работы время он валялся в своем фургоне обдолбанным или бухал в местном дешёвом баре и пытался нарваться на драку, в результате чего нередко ночевал в яме, исполняющей обязанность тамошнего обезьянника. В общем – жалкая, опустившаяся личность. Немного похожая на многих из тех, кого я встречал, когда был в клубе ветеранов. Но, в отличие от тех ребят, к Томсону мне сложно было почувствовать жалость.

Много лет я мечтал о наступлении момента, когда я смогу выбить дерьмо из Томсона – в честном бою, один на один, безо всяких уловок. Я представлял себе, как буду избивать его, больше раз, чем мог сосчитать. Я был уверен, что моя рука не дрогнет и что при каждом ударе, который будет превращать его рожу в бифштекс, я буду вспоминать даже не всю ту боль и все те унижения, которые он мне принес, а лица ребят, которых он сломал и угробил на моих глазах.

Но при мысли о том, что я найду этого урода обдолбанным в какой-то канаве, не способного ни оказать сопротивление, ни даже толком ощутить происходящее, жгучее желание праведной мести невольно поубавилось. А может быть, это случилось из-за информации о детях, которых я никогда в жизни не мог представить себе даже в миле от этого ублюдка, на фоне новости о том, что и у меня самого скоро может появиться ребенок.

Подонок заслужил все несчастья, которые выпали на его голову, сполна. Каждое из них! Он заслуживал и большего. Но я не был уверен, хочу ли я стать тем, кто заставит его наконец заплатить по счетам. Я еще помнил об обещании, данном Лауре.

И все-таки я решил наведаться к нему. Лишь по одной причине.

Он-то точно знает, кто такой генерал Чхон. И, возможно, сможет навести на его след.

***

Добраться до Даполи оказалось куда сложнее, чем отыскать там Томсона.

В унылом скоплении жестяных жилищ, фургонов и землянок прямо под палящим индийским солнцем, не защищённом никаким озоногенератором, обитали стервятники, не от хорошей жизни промышляющие тасканием металлолома и изредка чего-то более ценного из радиоактивных руин, которые были видны, если зайти на ближайший пригорок.

Это был неприятный и очень непростой бизнес – не столько из-за радиации и других опасностей пустошей, сколько из-за конкуренции с другими бандами, которые вели схожий промысел. Люди, которые этим занимались, были довольно толстокожими, циничными и не особо приветливыми.

Чужаков здесь не любили. Однако время от времени сюда заезжали «туристы», готовые щедро заплатить местным, чтобы те сопроводили их в Бомбей – ради острых ощущений, поисков мифических сокровищ и реликвий, посещения могилы любимой бабушки или старой халупы любимого дедушки. Туристы были «золотой жилой». Так что, едва я назвался таковым и согласился отдать завышенную пошлину за вход, – все вопросы у охранников сразу же исчезли.

Здесь был лишь один бар. Унылое загаженное место. Бармен, по всем канонам профессии, был человеком, у которого можно навести справки. Когда я объяснил ему, что мне нужен человек по имени Бронсон (оказавшись на гражданке, Карпентер жил под этим именем, созвучным с его старым позывным в Легионе), чтобы тот сводил меня в руины, тот доверительно шепнул:

– Плохая идея, дружище. Не знаю, что там тебе про него наплели, но это – пропащий алкаш и торчок. Я могу посоветовать тебе пару ребят получше.

– Мне все-таки хотелось бы вначале взглянуть на Бронсона. Если он такой алкаш, как ты говоришь, то, наверное, сидит где-то тут, у тебя в заведении?

– Ага, как же. Он должен мне денег, и я не налью ему ни грамма, пока эта пьянь все мне не отдаст. Я его уже пару дней не видел. Валяется, небось, обдолбанным в своем трейлере. Я бы заплатил ребятам, чтобы пошли вытрясти из него долг – но не хочу руки марать. Да и пес у него этот долбанутый – если только он еще не сдох с голодухи.

– Где его трейлер?

– Самый дальний с северной стороны лагеря. Ржавая запущенная жестянка, выглядит так, будто в ней бомжи гнездятся. Но ты туда лучше не суйся. Он конченый. Еще стрельнет в тебя в приступе белой горячки! Вон смотри, сидят два парня, Давид и Рамзан – они профи что надо, тебе все организуют в лучшем виде…

– Спасибо.

Старый трейлер-прицеп, окруженный сетчатым забором, выглядел ровно настолько жалко, насколько и описал бармен. Ржавая колымага, припаркованная рядом (старый джип с огромным кенгурятником, навешанными на двери бронелистами и решетками на окнах) дополняла эту унылую картину.

Еще издали я услышал жалобный и одновременно яростный лай, раздающий около трейлера. Подойдя ближе, я убедился, что его издавала крупная, но худая и облезшая собака, кавказская овчарка, прикованная цепью к металлическому колышку невдалеке от трейлера. Собака рвалась с цепи и исходила лаем не без причины – миска с водой, которая виднелась под жестяным навесом, под которым она, очевидно, спала, была сухой и пустой.

Я подходил медленно, опасливо зыркая по сторонам. Как и у большинства местных, нижнюю половину моего лица прикрывала пылезащитная маска, глаза – затемненные очки, а на голове была повязана бандана. Никто не узнал бы меня в таком виде, если только не поджидал меня специально. Но последнего варианта полностью исключать было нельзя.

У меня на поясе, словно у старомодного ковбоя, были закреплены две набедренных кобуры, в которых находилась пара пистолетов П-407, которые оставались моими верными спутниками со дня моего освобождения из «Чистилища», где мне их «любезно уступил» их прежний владелец, покойный интендант Гриз. Я был уверен, что этого арсенала хватит, если Томсон решит не сдаваться по-хорошему – однако не ожидал, что его придется применять.

При моем появлении замученная до полусмерти бедная овчарка устремила на меня яростный, затравленный взор, и принялась еще более рьяно рваться с поводка, исправно выполняя, несмотря на свое бедственное положение, то, на что ее и тренировали жестокие хозяева. Однако, учитывая, что она лаяла и ранее, а ее хозяин, вероятно, валялся где-то мертвецки пьяный – в самоотверженности бедной псины не было никакого смысла.