Текст книги "Новый мир. Книга 5. Возмездие (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

Глава 5

§ 32

Воздушный дисплей, раскинувшийся в полутемной комнате, транслировал запись с мощнейшей телескопической камеры, установленной на разведывательном космическом спутнике. Прорезав многочисленные слои атмосферы, камера нацелила свой взор на улочки Мериды – и в высочайшем разрешении мы могли четко видеть, как толпа горожан высыпала из католической церкви, кажется, уходя с молебна. Время от времени люди поднимали головы и косились на небеса, откуда гремело эхо приближающегося сражения, о спасении от которого они только тщетно молили.

Лишь один человек шёл в противоположном направлении. Это был дюжий и суровый брюнет с покрытым щетиной лицом, одетый в неброскую спортивную одежду, в кепке, темных очках, с набитой большой спортивной сумкой на плече. Он не смотрел на небо, не шарахался от взрывов вдалеке, был спокоен и сосредоточен. Его шаг был очень быстрым, ритмичным и каким-то механическим, словно у робота. Несколько раз широченные плечи срабатывали, буквально отбрасывая с пути зазевавшихся людей. Но, несмотря на их косые взгляды, он не замедлял шага и не оборачивался, пока не скрылся в дверях церкви.

– Этот человек, – произнесла Мей, остановив запись так, чтобы в центре оказалось его лицо. – Зашел в церковь, откуда были запущены дроны-убийцы, примерно за полчаса до того, как вы напали на особняк.

– Да, похоже, это он. В этой сумке вполне поместилось бы оружие.

Мы с ней сидели на диване в полутемной комнатке маленькой съемной квартиры, на пятом этаже жилого дома в Советской Гавани – небольшом, но развивающемся евразийском городке на берегу Японского моря. За окном было пасмурно и ветрено, моросил дождь. Поверхность моря, клочок которого мы могли увидеть из окна, была серой и пенистой. Странная атмосфера – немного мрачная и тоскливая, но наводящая на размышления.

Я внимательно всмотрелся в лицо на экране.

– Его проверили по базам данных. Ничего нет, – покачала головой Мей.

– Ничего страшного. Я знаю, кто это.

Кореянка перевела на меня вопросительный взгляд. Я еще внимательнее посмотрел на застывшее изображение. Затем отмотал чуть назад – и позволил человеку вновь пройти к церкви, разбрасывая прохожих широкими плечами. Во второй раз его движения показались мне еще более характерными.

– Тебе знакомо это лицо? – недоверчиво переспросила Мей.

– Нет. Этот человек, очевидно, перенес не одну пластическую операцию. Но есть то, что хирург не в силах исправить. Этот немигающий взгляд, эта походка, как у робота – после стольких лет их не забудешь. И стрелял он всегда дьявольски точно. Лучше, чем я. А я очень неплохой стрелок.

– Ты скажешь наконец, кто это?

– Этот человек служил в Легионе. Прошел со мной учебку на Грей-Айленде и всю войну. Стал в итоге капитаном, как и я. Командовал другой ротой моего батальона. Его номер – 301. Позывной – «Колд». Он был тяжело ранен под Новой Москвой в 93-м. С тех пор я о нем не слышал.

– Ты уверен, что это он?

– Процентов на 80. Очень уж специфические движения.

Мей с сомнением покачала головой.

– Ну хорошо, допустим. Это что-то нам дает?

– Колд – человек без души и совести. Верный и безотказный, как голем. Он все еще работает на Чхона. Я готов отдать голову на отсечение, что это так.

– Ты снова говоришь об этом своем «Чхоне». Но мы так и не смогли… – осторожно напомнила Мей.

– Перестань говорить мне об этом, Мей. Потому что я вот-вот поверю в дьявола.

Я закусил губу, и продолжил:

– Окифору убили в тот самый момент, когда я пытался выбить из него имя Чхона. Он так и не произнес его. Как и Гаррисон. Даже после того, как мы накачали засранца лошадиной дозой «сыворотки правды», когда я спросил о Чхоне, он сказал: «Тьма. Одна лишь тьма вокруг». Это было похоже на бред. Но почему-то меня пробрало до костей. Как будто кто-то щипцами вытянул правду у него из памяти, и он просто не мог вспомнить ее. Браун тоже не назвал его имени. Никто не назвал. Разве что парень по имени Матео в «Чистилище». Но этого не слышал никто, кроме меня. И теперь он мертв.

– Но как этот Чхон, если он стоит за всем этим, мог узнать о ваших планах?

– Да как угодно. Предателем мог быть кто-то из нас. Кто-то из вас. Без обид. Аль Кадри наверняка сообщала об операции в Ставку Сопротивления, вопреки моему запрету – так что нас могли предать и там. Либо – прослушка, перехват переговоров. Я не сомневаюсь лишь в одном – за всем этим стоит Чхон. А за ним… за ним стоит кто-то еще.

– Патридж? Кто-то из Консорциума? Или, может оппозиция?

– Я не знаю, Мей. Просто не знаю.

Некоторое время мы задумчиво молчали.

– Знаешь, мне не по душе эта моя новая временная работа, – призналась она, уводя разговор в сторону.

– Верю.

– Очень хочется увидеть снова мужа и дочерей. Не по видеосвязи – а по-настоящему прижать к груди. Да и к дому своему я очень привязана. Все время напоминаю Сюли, чтобы она не забывал поливать цветы и кормить морских свинок – хоть и знаю, что она не забудет.

– Сюли – это твоя старшая?

– Да. Она молодец. Хозяйственная, серьезная не по годам. И начитанная – просто жуть. Все время обсуждает что-то, что вычитала в очередной книге или статье, с Цзы или со мной – и порой выдает такое, что выглядит умнее нас обоих.

– Младшая – тоже вундеркинд?

– Шу – другое дело. Ум у нее бойкий, но есть проблемы с концентрацией. Дай ей волю – все время сидит в Сети на бесполезных сайтах, переписывается со школьными подругами, слушает какую-то непонятную музыку. Если бы мы с Цзы не запрещали – не вылезала бы из виртуалки.

– Ничего не поделаешь – в 12 лет и мы были не подарками.

– Да. Ты прав. Я понимаю, что иногда бываю слишком требовательна к своим детям. Может быть, потому, что в роли прокурора по делам несовершеннолетних я насмотрелась на то, к чему может привести недостаточно тщательное воспитание.

– Мамаша-прокурор – звучит как настоящий кошмар.

– Эй, попрошу! Не думай, что я какая-то мегера. Я очень люблю своих девочек. И они об этом прекрасно знают. И пользуются этим, как и все дети.

– Не сомневаюсь. Надеюсь, скоро тебе позволят вернуться к своим, Мей.

– Я тоже на это надеюсь, Дима.

Она вздохнула, и на этом закончила лирическое отступление.

– Но в данный момент меня больше беспокоишь ты. После того, что я увидела только что – беспокоишь еще больше, чем раньше. Это просто чудо, что ты уцелел в Мериде. Ты ведь сам сказал – если бы твой товарищ не перезарядил твой магнитный щит…

– Да, Донни спас мне жизнь. Ценой своей жизни. А я даже не забрал его тело с поля боя.

– Ты не мог сделать этого. Кроме того, твой товарищ, судя по тому, как самоотверженно он поступил, очень ценил и уважал тебя. И он вряд ли хотел бы, чтобы ты рисковал жизнью ради попытки обеспечить должное погребение его останков.

– Я понимаю это, Мей. Но от этого легче особо не становится.

– Дима, я сейчас хотела сказать о другом – об опасности, которая тебе угрожает.

– Мей, я и так понимал, что моя миссия, вся эта затея с отрядом «Мстители» – самоубийство. Я бы гораздо меньше удивился, если бы нас «накрыли» во время первой же нашей вылазки, еще в Бразилиа. Тот факт, что первые две акции прошли без сучка и без задоринки, говорит лишь об одном – никто не был заинтересован в срыве тех акций.

– Считаешь, что твою группу кто-то специально навел на Гаррисона и Брауна? Посредством информатора, который снабжает вас данными?

– Вероятно, да. Информатор может и не знать, что он толкает нам лажу. А может и знать. Если честно, это подозрительный тип, и я совершенно ему не доверяю. Если это правда, что он не работает на вас – то я доверяю ему еще меньше.

– Дима, ты можешь верить мне или нет, но по информации, которую мне передали из МГБ, этот человек не работает на нас. Я, конечно, не могу исключать, что эта информация очень секретна, и не предназначена для передачи мне и тебе. Но, скорее всего этот твой «Герман» не имеет к нам никакого отношения.

– Я впервые встретил его на вашей территории.

– Ты уже говорил это. Но ты же не можешь верить в то, что мы мониторим каждую пядь земли в тайге? На пустошах происходит много всего, о чем мы понятия не имеем.

– Ладно, Мей, довольно. Без обид, но я все равно не могу быть уверен в том, что это правда.

– Что ж, спасибо за честность. Так значит, ты считаешь, что посредством вашего «штатного» информатора вам контролируемо «сливали» инфо про людей, которые были «балластом» для их же хозяев, и которых те сами хотели «списать»? Но Окифора, видимо, в их число не входил. Поэтому покушение на него прошло не так гладко. Но, с другой стороны…

– Окифора тоже был для них «балластом», Мей. Иначе они защитили бы его. Наоборот, они явно очень хотели, чтобы он навсегда умолк – ведь это Колд в итоге и убил его. Хоть СМИ это и приписали в итоге мне.

Я невесело кивнул на телеэкран, который работал в фоновом режиме в углу, и как раз показывал очередной выпуск новостей. Совсем недавно мы просмотрели подборку сюжетов, касающихся событий в Мериде, ведущих мировых телеканалов. На фоне общих репортажей о взятии города миротворцами (картина которого, естественно, была подана диаметрально противоположным образом в зависимости от политической ориентации новостного канала) мелькали и упоминания об убийстве Окифоры.

Шум из-за смерти Окифоры поднялся в первую очередь в СМИ, подконтрольных олигархам, и вину за произошедшее они возложили на Патриджа. Затем откликнулись СМИ, за которыми стоит Протектор, бросив встречные обвинения. Хотя Фримэн, как и обещала Лейла, на этот раз не публиковал сообщения о взятии ответственности за очередную акцию, «так называемое Сопротивление» и «группа Войцеховского» упоминались практически во всех СМИ – связь убийства Окифоры с недавними убийствами Гаррисона и Брауна, при том, что всех троих я упомянул в эфире телеканала OWN в своей разоблачительной речи, была слишком очевидна. Однако причастность Сопротивления не мешала СМИ, в зависимости от их ориентации, выдвигать теории о том, «чьи уши выглядывают из-за этой истории».

В СМИ Патриджа подчеркивалась возможная причастность к инциденту евразийцев, в том числе приводились цитаты дипломатов Содружества наций, возмущенных тем, что евразийцы грубо нарушили условия предоставления им гуманитарного коридора. В СМИ Консорциума, в свою очередь, о роли евразийцев говорили сдержанее и меньше – очевидно, не хотели нарушать ситуативный союз олигархов с Союзом против Патриджа.

Что касается личности Окифоры – ее оценки были самыми разными, начиная от «героического полководца» до «опального бывшего военачальника» и «скандального экс-руководителя ССО», а в некоторых случаях – даже «беглеца, разыскиваемого по подозрению в военных преступлениях». Как и в случае с Гаррисоном и Брауном, отзывы о личности убитого были более позитивными в СМИ Консорциума, нежели в СМИ Протектора.

– Что думают в МГБ? За этим стоит Консорциум? – прямо спросил я у Мей.

– Товарищи из МГБ не делятся со мной всеми соображениями, которые у них есть, Дима. А ты думаешь, это они?

– Или они, или Патридж. А может быть, оппозиция. Или вы.

– Ну, спасибо.

– А чего ты фыркаешь? «Товарищи» же не делятся с тобой многими вещами.

– Я не вправе говорить такое о своем государстве, Дима. И меня расстраивает, что ты все еще можешь говорить так о нем, находясь здесь.

– Да, ты права. Я в разных застенках бывал, не хватало только попасть еще и в евразийские. Уж оттуда я точно не выберусь. Как мой отец, которого там убили.

– Дима, я уже много раз тебе повторяла – дядя Володя никогда не был в заключении в евразийской тюрьме. ЮНР была отдельным, независимым государством… – страдальчески подняла глаза кореянка.

– Хватит, Мей. Давай не будем снова прокручивать эту старую пластинку. Честное слово, как думаю обо всем этом, так просто в шоке с себя – какого хера я здесь вообще делаю?! Неужели я простил? Забыл? Да никогда! Н-И-К-О-Г-Д-А! Слышишь?!

– Я тебя слышу, – холодно ответила она. – И хотела бы напомнить, хоть мне это и неприятно – в Евразийском Союзе живет полным-полно матерей и отцов, братьев и сестер, сыновей и дочерей тех, кто погиб от твоей руки. Они тоже вряд ли забыли и простили. И тоже вряд ли поняли бы, если б узнали, что тебе предоставлено здесь временное убежище, что ты не арестован, не отправлен в тюрьму и не казнен, как полагается по закону.

– Их родственники, в отличие от моих, погибли во время агрессивной наступательной войны, которой никогда бы не случилось без ваших имперских амбиций. Это во-первых. И мне не доставляет ни малейшего морального удовольствия быть здесь. Это во-вторых.

Я выдохнул, поняв, что начинаю горячиться.

– Слушай, давай закончим с этой темой? – предложила Мей. – Я уже правда устало призывать тебя к мудрости, которая говорит в пользу того, что тебе нужны союзники, а не одни лишь враги. Давай лучше поговорим о твоей ситуации, в которой я, от имени твоего «злейшего врага», пытаюсь тебе помочь.

– Мей, я не хотел ничего плохого сказать тебе лично. Но насчет моего отношения к Союзу – тут уж не обессудь.

– Итак, мы закончили на том, что ты подозреваешь, что за этим стоит либо Патридж, либо олигархи, и что они сознательно пожертвовали Гаррисоном, Брауном и Окифорой. Но зачем в случае с Окифорой они атаковали ваш отряд, а не позволили вам уйти спокойно?

– Я не знаю. Может быть, сочли нашу роль в своей «многоходовочке» завершенной и решили ликвидировать, чтобы замести следы? А может быть, они зачем-то хотели лишь потрепать нас, но не уничтожить полностью – и именно поэтому, а не из-за везучести, четверым из десятерых все-таки удалось уйти? Я понятия не имею, Мей. И, если честно, когда ты мне предложила помощь, я ожидал, что ваши спецслужбы мне подкинут какую-то полезную информацию, которая наведет меня на догадки.

– Ты ведь все равно не веришь ничему, что говорят наши спецслужбы.

Некоторое время мы задумчиво молчали.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросила Мей.

Некоторое время я колебался, оценивая, стоит ли посвящать ее (а значит – и тех, кто за ней стоит) в то, что наш отряд находится на грани раскола, и, может быть, нападение на Окифору было его последней акцией. Решил, что не стоит. Какими бы на самом деле не были планы евразийских спецслужб в отношении меня, чем меньше они знают – тем лучше.

– Посмотрим, – уклончиво ответил я, и, в ответ на укоризненный взгляд старой подруги, все же добавил: – Мей, тебе и твоим «товарищам» лучше правда ничего не знать о моих планах. Так будет лучше для всех.

– Информация, которую ты просил достать, оказалась полезна?

– Спасибо. Может быть.

– Этого человека, о котором ты просил навести справки, ты не называл в эфире OWN. Но я не стану спрашивать, кто он тебе, и зачем он тебе.

– Спасибо.

Кореянка вновь вздохнула.

– Если эти люди решили уничтожить вас, Димитрис, то они будут стараться предугадать ваше место появления и подстеречь вас там. Если хочешь знать мнение людей из МГБ – вам было бы сейчас лучше ничего не предпринимать. По крайней мере своими силами, без очень тщательной подготовки.

– Я уже знаю их мнение, Мей. И их предложение, которое сводится к тому, что я должен стать их марионеткой, – отрицательно покачала головой я, и прямо спросил, чтобы расставить я все точки над «и»: – С учетом того, что я такое предложение не принимаю – мне, видимо, лучше не задерживаться долго на вашей территории?

– Дима, только не пытайся выставить все так, будто тебе приказывают убираться вон и оставляют на произвол судьбы. Ты прекрасно понимаешь, что ты мог бы рассчитывать на политическое убежище, если бы дал согласие на тот уровень сотрудничества, которого от тебя ожидали в наших спецслужбах. Но вместо этого ты постоянно, даже сейчас, брызжешь своей евразофобией и подчеркнуто сохраняешь дистанцию. Так чего ты ожидал в ответ? Обнимашек? Можешь пробыть здесь денек-другой, и отбыть по своим новым документам в любом направлении. Скажи спасибо, что за тобой вообще оставили свободу выбора – в схожих ситуациях эмгэбэшники порой поступают намного жестче. В интересах глобальной безопасности.

– Намек понял. Я исчезну сразу же, как только состоится встреча.

– Я уже говорила, что это крайне рискованная затея? – заметила она.

– Да, – кивнул я. – Говорила.

– Так я скажу еще раз. Чтобы ты потом не обвинял меня и вообще нашу сторону, если вдруг что-то пойдет не так! – жестко молвила Мей.

– Я тебя услышал.

Некоторое время мы молчали, думая, вероятно, об одном и том же.

– Ты любишь ее? – спросила она.

– Этот вопрос задаешь ты сама, Мей, или по чьему-то поручению?

– Да перестань ты. Тошнит уже от твоего сарказма, – слегка обиделась она.

Я вздохнул.

– Думаю, да, – ответил я, и мой взгляд невольно снова пополз к телеэкрану. – Но я не знаю, что теперь чувствует она. После всего, что она видела…

– Она знает тебя.

– Она знала меня другим. Нормальным человеком. Или, во всяком случае – пытавшимся казаться нормальным. Она поддерживала меня в моей борьбе. Но это было до того, как я перешел границы, которые могут показаться для нее непреодолимыми. Она относится к насилию примерно так же, как ты. А все время нашей разлуки она слышала лишь о человеке, который пытал и убивал, отрубал головы, топил в унитазе, прищемлял пальцы дверью…

– Она поймет тебя. Примет твои объяснения. Если на самом деле любит.

– Я не уверен, понимаю ли себя я сам, Мей, и могу ли себе все объяснить. Не уверен, что все эти убийства имели смысл, что они хоть что-то изменили к лучшему. «Кровь порождает лишь кровь». Так ведь ты всегда говорила?

Собеседница вздохнула.

– Дима, я знаю тебя с раннего детства. Ты всегда был добрым и справедливым. Я хорошо помню, как ты вступлася Борю Коваля, не давал над ним издеваться одноклассникам. Помню, как ты любил своих родителей и прислушивался к тому, чему они тебя учили. А дядя Вова и тетя Катя были прекрасными людьми, и учили только хорошему. Я знаю, что ты никогда бы по доброй воле не лишил человека жизни, и даже мухи бы не обидел. Это они, эти ужасные люди – превратили твою жизнь в кошмар. Они не оставили тебе выбора.

– У человека всегда есть выбор.

– В какой-то степени ты прав. Но порой обстоятельства сильнее нашего выбора.

Какое-то время я подбирал подходящие слова, чтобы выразить свои мысли.

– Знаешь, Мей. Я пытаюсь казаться мужиком, который прохавал жизнь. Знает, что делает. Но на самом деле я просто хочу изменить хоть что-то к лучшему. Стремлюсь хоть к какой-то правде. Хоть к какой-то справедливости. Пытаюсь быть если не хорошим, то хотя бы не быть дерьмом, или исправить то, что я натворил в прошлом. Но все, что я постоянно вижу вокруг – сплошная ложь, корысть и жестокость. Везде обман, или полуправда, а за ними скрыта еще более изощренная ложь, а за ней – еще, и еще. Везде глупцы, клюющие на лозунги, деньги или другие приманки, и бездушные кукловоды, дергающие за ниточки, во имя высоких холодных идеалов, или просто ради удовольствия игры во власть. Я просто не знаю, что мне делать, Мей. Я порой чувствую себя таким одиноким во всем этом проклятом океане безумия, что хочется взвыть. Вот даже сейчас я говорю тебе все это, просто как старой подруге, а меня не оставляет мысль, что это уже не ты, или не совсем ты, что за тобой стоят какие-то из всех этих темных сил, которые окутали все и вся…

Мей посмотрела на меня со смесью жалости и расположения. Хоть мы и были ровесниками, в этот момент она почему-то показалась мне намного старше и мудрее.

– Ты не можешь изменить мир, в котором мы живем, Дима, в угоду твоим представлениям о том, каким он должен быть. Мир меняется. Но медленно. Под воздействием миллиардов факторов и сил. И не всегда так, как нам хочется. Он может нравиться нам или нет – но он такой, какой есть. Другие миры существуют лишь в нашем наивном воображении.

– Я понимаю это, Мей. Мне все-таки не 12 лет.

– А мне кажется, ты не можешь понять этого в глубине души, – покачала головой она. – От того ты и страдаешь. Постоянно чувствуешь на себе груз, который тебе не по силам. И никогда не будет по силам.

Я задумчиво посмотрел на Мей.

– Ты очень сильный человек, Димитрис. И харизматичный. Ты можешь вдохновиться на очень отважные поступки, и вдохновить других идти за тобой. Но ты один не изменишь натуру людей. Есть люди очень злые, а есть святые. Но большинство из них – и не то, и не другое. В них есть и Инь, и Янь – как и во всей нашей Вселенной. В конечном итоге все они в среднем получают то, чего заслуживают. Хотя и винят в этом кого угодно, кроме себя.

Лицо Мей Чанг живописно застыло на фоне окна, по которому сбегали капли дождя.

– Я поняла это еще в юности, когда думала об Апокалипсисе – о кошмаре, который всегда маячил где-то за нашей спиной. С самого детства я задавалась вопросом – что за злые силы стоят за этим ужасом, за столькими смертями и разрушениями? Алчные политики одной из сверхдержав? Бездумные ученые и инженеры, которые изобрели страшное оружие? Может быть, есть какая-то тайная организация, которая привела мир к катастрофе в угоду своим тайным планам – масоны, или иллюминаты? Может быть, это инопланетяне? Или это кара богов?

Она покачала головой.

– Нет, Дима. Все это мы. Обыкновенные люди. Те самые люди, за свободу которых ты так сильно ратуешь, называя себя либералом и демократом. Их ошибки и пороки. Их сущность. Если не обуздывать ее, причем не делать это очень ловко, умело и мудро – чаще всего она приводит к разрушению. Точно так же, как едва ли не вырастет хорошим человеком ребенок, который не знает слова «нет» и не приемлет никаких авторитетов и правил, кроме своих желаний.

– Я знаю, к чему ты сейчас ведешь, Мей. К тому, что будущее – за коллективизмом, мудрой автократией, то есть за вашей моделью развития. Но я так не считаю. Ведь всегда есть те, кто наверху, в чьих руках управление системой. И они – такие же точно люди.

– Дима, я не об этом сейчас говорю. Не о модели развития общества. А о природе людей. Люди – не невинные ягнята, которые стремятся к свету и добру, но вечно страдают от чьих-то происков. И ты должен признать это. Человеческая природа не изменится от того, что ты не хочешь ее принять.

Я иронично улыбнулся, и кивнул. Какими простыми были эти ее слова. Простыми и очевидными. Но почему тогда так сложно их принять в глубине души?

– И как ты живешь со всем этим, Мей?

Она пожала своими маленькими плечиками.

– Живу, заняв свой маленький уголок в этом мире. Делая добрые дела, на которые способна. И злые дела, от которых не могу или не имею возможности воздержаться. Дышу, хожу по земле. Испытываю эмоции от всего, что вижу и чувствую. Радуюсь улыбкам своих дочерей, своего мужа. А что еще я могу делать?

На этот раз мы молчали очень долго – лишь капли дождя нарушали тишину.

– Спасибо тебе, Мей, – произнес я. – Приятно иногда услышать что-то адекватное.

– Дима.

– Да?

– Знаю, сейчас это прозвучит сейчас как наивная мечта. Но я верю, что еще увижу тебя. И не тебя одного. Верю, что когда-то все будет иначе. Все эти встряски окончатся, наступит мир. И вы с Лори вместе придете к нам домой. Я приготовлю много вкусного. Познакомлю вас с дочерями и с моим Цзы. Мы сядем вместе, поужинаем от пуза, посмотрим какой-то добрый фильм, посмеемся, может быть выпьем чуть вина. Потом выйдем на наш балкон. Там у нас стоят два очень уютных кресла. Если повезет, то погода будет тихой и солнечной, совсем не как сегодня. И, если захочешь – тогда мы вернемся к этому разговору – о смысле жизни, о природе людей и обо всем прочем. А если нет – я не против и помолчать, и посмотреть на вечерний Новый Шэньчжэнь. Он и правда очень красив на закате.

– Картинка вовсе не плоха, Мей. Сколь бы фантастической она не казалась.

– Не умри, пожалуйста, пока мы не реализуем этот план. Иначе я очень на тебя обижусь.

Я вздохнул. Мозг продолжал работать в привычном для него ключе. То, что Мей говорила сейчас, тоже могло быть спланированной частью чьей-то игры, в которой Мей была всего лишь заложницей. Специалисты МГБ вполне могли придумать этот сценарий, прописать его заранее, чтобы вызвать во мне сентиментальные чувства к старой подруге, развеять мои предубеждения против Союза, сформировать в моем сознании иные образы на месте закоренелого образа заклятого врага.

Я не мог быть уверен даже насчет самой Мей. Не мог быть уверен, что она и впрямь работает в детской прокуратуре и оказалась втянута в мою историю не по своей воле. Вполне возможно, что все это – лишь легенда, что она работает на спецслужбы. И это даже весьма вероятно, учитывая то, с каким профессионализмом и спокойствием она исполняла свою роль, а также то, что евразийцы ни разу не захотели обойти ее посредничество, свести меня с опытными офицерами МГБ напрямую.

Но всё-таки что-то глубоко в моей душе подсказывало, что она говорит сейчас искренне. Может быть, та самая наивная вера в светлую природу людей, которую сама же Мей пыталась только что пыталась развенчать.

Словно почувствовав мои мысли, Мей обняла меня. Я не стал отстраняться, и даже прикрыл глаза, позволив себе на долю секунды расслабиться.

– Прощай, – прошептал я.

– Мне не за что прощать тебя, Дима.

– Я имел в виду…

– Я все поняла. Береги себя.

§ 33

Мелкий дождь так и не прекратился тем пасмурным днем до самого вечера. Я стоял под ним, прислонившись к железному решетчатому забору крупного административного здания в порту Советской Гавани, над которым уныло реял промокший флаг Содружества наций, и охотно подставлял лицо под мелкие прохладные капли. Раны на лице от мелких осколков еще не полностью зажили, и им была приятна эта прохлада. Мне казалось, что я стоял так долго. Целую вечность.

И лишь тогда я услышал шаги сзади, по ту сторону забора.

– Я думал, что ты не придешь, – произнес я, не оборачиваясь.

Ответом мне мог быть чмокающий звук выстрела. Колд не стал бы размениваться на киношные фразочки – просто пустил бы пулю в затылок. Но ответил настороженный голос Лауры:

– Я тоже не была уверена, что приду. Кажусь себе жуткой идиоткой, что пошла на такое.

При первых же звуках ее голоса сердце в моей груди забилось быстрее. Я обернулся. Она стояла совсем рядом, шагах в пяти за забором – в черном водонепроницаемом плащике с капюшоном, который защищал от дождя. Ее яркие синие глаза подозрительно уставились на меня.

– Немного не похож? – догадался я.

– Не вижу многих старых шрамов. Но вижу новые. И еще лысину. И этот шрам от ожога на макушке… в виде креста… Господи!

– Вообще-то я перекрасил свои седые кудри в черный. Но часть шевелюры просто выгорела во время одного… инцидента. Так что пришлось побриться, чтобы не выглядеть идиотом, – объяснил я.

Лаура вздохнула, и ее лицо сделалось серьезней.

– Если это правда ты, Дима, то знай – это тупо, что мы вот уже почти минуту говорим обо всей этой ерунде – о лысине, о шрамах.

– Согласен, Лори. Тупее не придумаешь.

Она сделала несколько шагов к разделяющей нас решетке. Подошла совсем близко. Держась обеими руками за решетку, я смотрел на нее неотрывно. В эту минуту казалось, что ничего другого, кроме нее, в мире просто не существует. Как же невыносимо абсурден этот мир, если в нем есть человек настолько мне близкий, настолько дорогой – но вместо того, чтобы проводить с ним каждую минуту своей жизни, до самой смерти – я от кого-то прячусь, кого-то выслеживаю и убиваю…

– Я так скучал по тебе, милая, – прошептал я.

Я боялся того, что она ответит. Боялся, что она выскажет все, что думает – начиная от моего крайне идиотского поступка в Сент-Этьене, который я совершил, не посоветовавшись с ней, и заканчивая всем тем, что я натворил, выйдя из «Чистилища». Боялся узнать, что она явилась лишь для того, чтобы произнести мне в лицо, что я больше для нее не существую.

Но приблизилась к забору еще на шаг, ничего не сказав – и миг спустя мы уже стояли, обнявшись, насколько позволяли руки, продетые сквозь прутья забора.

– О, Боже, Дима, – прошептала она, прислонившись к решетке лбом, пока я нежно поглаживал ее волосы под капюшоном. – Прошло так много времени. Почти пять месяцев… а мне показалось, что пять лет.

По ее лицу стекали мелкие капли дождя – но я видел по красным глазам, что кроме них бегут и слезы.

– Прости, любимая, что я оставил тебя так надолго.

– Я думала, что никогда больше не увижу тебя. Тогда, в Сент-Этьене – я была уверена, что эти люди просто убьют тебя. Потом я была уверена, что тебя замордуют в тюрьме эсбэшники. Потом… Господи, ты даже не представляешь себе, что я чувствовала все это время!

– Прости меня, милая.

– Дима, ты должен был вернуться ко мне сразу же, как сбежал от этих людей! Почему ты не сделал этого?! Почему ты пошел сдаваться эсбэшникам, не дав мне возможности сказать тебе хоть слово, отговорить от этого?!

– Прости меня, Лори. Я верил, что поступаю как лучше. Хотел, чтобы ты была в безопасности.

– Что за чушь?! Мы ведь договорились все делать вместе!

– Согласен. Я был идиотом.

Некоторое время мы молчали.

– Твой отец не знает, что ты тут? – спросил я.

– Я же не полная идиотка, чтобы говорить ему об этом.

Лори тяжело вздохнула, и прямо посмотрела мне в глаза.

– Дима, я понимаю, что твой разговор с моим отцом был ужасен. Но ты не должен ничего с его стороны опасаться.

Я был практически уверен, что это все же именно сенатор передал наемникам информацию о моем визите к нему в отель в Сент-Этьене, пусть и из желания сделать лучше своей дочери. И мог бы с легкостью поверить, что он сделает нечто подобное снова. Но я так и не придумал, как сказать Лауре прямо то, что я думаю о ее отце.

– Давай сейчас не будем об этом, – уклончиво ответил я.

– Хорошо, – согласилась она. – Все это не важно. Ты должен вернуться ко мне, Дима.

– Хотел бы я, чтобы это было возможно, Лори, – вздохнул я.

При этом вздохе ее взгляд тут же сделался колючим и требовательным.

– А что ты собираешься сделать, чтобы это стало возможным? Убить еще кого-нибудь? Чтобы против тебя сделали очередной вброс по всем каналам, и показали как чокнутого маньяка и террориста?!

Я вздохнул. Этого поворота в разговоре стоило ожидать.

– Не все так просто, как кажется, Лори.

– Дима, ты рассказывал мне об этих людях, – молвила Лаура. – Я знаю, кем они были. И верю, что они заслуживали того, что получили – хотя я не считаю самосуд приемлемым средством восстановления справедливости. Но ты правда думаешь, что это – тот способ, которым ты можешь что-то изменить? Когда ты сидел в тюрьме, после твоего выступления на OWN, тебя поддерживали миллионы людей во всем мире. Ты был для них самым настоящим героем, примером для подражания. Видел бы ты только, что происходило на твоей апелляции, с какой кислой и перепуганной рожей там сидел сукин сын Лоусон! Ты ведь этого и хотел с самого начала, так все и планировал! И это бы обязательно сработало! Но вот теперь… после того, что случилось в «Чистилище», в Бразилиа, в Стокгольме, в Мериде… после всех этих смертей, пыток, этой кровищи на экране… да, не скрою, есть те, кто считает, что ты все делаешь правильно. Но нормальные люди в большинстве своем видят в тебе лишь пугало. Еще одного чокнутого из Сопротивления!