Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 39 страниц)

– «Форгерон»?

– Да. Грегуар – президент компании.

– Ну вот, начал с полета, а закончил кухнями.

– Без кухни не бывает и полета, Женечка.

В кафе по причине раннего часа было еще малолюдно, но, тем не менее, звучали звуки настоящего фортепьяно. Музыка показалась фехтовальщице знакомой, но где она ее слышала, девушка вспомнить не успела.

– О, Эдмон уже здесь, – сказал профессор, как только они зашли внутрь.

– Где?

– Вон за тем столиком у окна.

Женька повернула голову и остановилась… За столиком у окна сидел Генрих де Шале. Он был в очках, коротко подстрижен, одет в светлый костюм и читал какой-то журнал. Перед ним на прозрачной поверхности стола стояла чашка кофе.

– … Это же…

– Нет-нет, Женечка, это не фаворит короля, это мой сын Эдмон. Я всего лишь наделил его чертами образ Генриха де Шале. Идите, поговорите с ним.

– А вы?

– Я в Сорбонну. Встретимся вечером.

Монрей подтолкнул ошарашенную фехтовальщицу вперед, улыбнулся, словно чародей, и тихо вышел.

Женька постояла, приводя в порядок свое сердцебиение, а потом медленно подошла к столику Эдмона. Увидев ее, он тотчас отложил журнал, снял очки и встал.

– … Здравствуй… Здравствуйте, Жени, – улыбнулся тот, кто несколько дней назад прощался с ней в казематах Бастилии.

Впрочем, Женьке казалось, что это было вчера.

– Вы… ты… мы… – начала искать почву под ногами растерянная девушка.

– Может быть, сразу «ты»?

– Да, а…

Фехтовальщица совершенно смешалась, чувствуя то ли боль, то ли счастье, которое почему-то тоже было каким-то болезненным.

– Сядем, – предложил Эдмон.

Они сели. Лицо его выглядело спокойным, только внутри черных зрачков мерцало и вспыхивало что-то, как в тот раз, когда фехтовальщица впервые встретилась с ним в «Парнасе». «С ним?..» Женька мотнула головой, смущенно улыбнулась. «Разве возможно?..»

– Будешь кофе? – спросил Эдмон.

– Да… и покрепче.

Эдмон подозвал официантку.

– Слушаю, месье Монрей.

Женька подняла голову.

– Шарлотта?..

– Меня зовут Мишель, мадемуазель, – улыбнулась официантка с лицом Шарлотты.

– Да, простите… Я ошиблась.

Мишель приняла заказ и ушла. Эдмон накрыл своей рукой кисть фехтовальщицы и слегка сжал.

– Не пугайся, это все отец. Он набрал лиц для своего сюжета везде, где только возможно. Посмотри на пианиста.

Женька посмотрела в сторону фортепьяно. За клавишами сидел «король». Она негромко засмеялась и тут же вспомнила мелодию, которую слышала в балете «Твари».

Мишель принесла кофе. Фехтовальщица сделала несколько, обжигающих нёбо, глотков, и ей стало немного легче.

– Сейчас прогуляемся по городу, и ты еще кое-кого встретишь, – пообещал Монрей-младший. – Хочешь?

– Хочу.

Женька смотрела на Эдмона, продолжая немного теряться, а он поддерживал ее пожатием пальцев и понимающе улыбался. Сын профессора оказался немного старше маркиза де Шале. Ему было двадцать восемь лет, но выглядел он так же свежо и был одет так же продуманно, как и тот. Он продолжал улыбаться, и девушка чувствовала, как покалывает кисть руки, которую мягко сжимали его удлиненные пальцы и, которую он не отпускал даже тогда, когда она пила кофе.

После кафе Эдмон повез ее в один из престижных магазинов. У него была машина – великолепный серебристый «Рено», за рулем которого сидел не кто иной, как «Робен».

– Не беспокойся, это только внешность, – сказал Монрей. – В остальном у моего водителя нет больше ничего от того бандита, а зовут его не Робен, а Робер. Он хороший парень.

– А зачем нам в магазин?

– У тебя, наверное, нет приличной одежды. Отец, как и ты, мало занимается собой, поэтому вряд ли позаботился о твоем гардеробе, как должно.

– Мне немного надо.

– Я знаю.

В магазине фехтовальщицу ждал очередной сюрприз. Секцией женской одежды руководил Клеман, то есть, конечно, не сам Клеман Мишо, а его прообраз, причем такой реальный, что девушка не отказала себе в удовольствии как следует покапризничать. Клеману помогали две верткие помощницы в фирменных платьях – «Пакетта» и «Лизи», так что и здесь Женька не стеснялась и замотала обоих «до смерти». Девушки совершенно сбились с ног, подбирая платья для спутницы месье Монрея. Вскоре от обилия вещей самой фехтовальщице стало плохо, и она попросилась на свежий воздух. Эдмон отправил машину с покупками на виллу отца, а сам повел девушку по городу.

– Хочешь, прокатимся по реке? – предложил он.

Женька, конечно, согласилась, и следующим знакомым лицом было лицо водителя речного трамвайчика.

– Де Гран? – улыбнулась она.

– Он давно водит эту посудину, – сказал Эдмон. – Я еще в детстве катался здесь с отцом.

Они взошли на борт и поплыли по реке, как обычные туристы. С рекламных щитов, развешанных на мостах, улыбалась глянцевая Виолетта.

– Модель, – кивнул на нее Эдмон, – Лицо фирмы «Де Флер». Парфюмерии, косметика.

– Вы знакомы?

– Да.

– Близко?

– Все когда-нибудь мечтают о моделях.

– А Катрин, Элоиза?

– Это, на самом деле, мои сестры, но двоюродные. Они будут у нас сегодня.

– А Элоиза… Это правда, что ты играл с ней в карты на раздевание?

– Да.

Что было дальше, Женька, как и в первый раз, спрашивать не стала.

Трамвайчик прошел мимо острова, на котором возвышалась громада Собора Парижской Богоматери. С левой стороны, щедро залитый июльским солнцем, приветливо сверкал окошками Лувр.

Прокатившись по реке, Эдмон и Женька вышли на берег и неторопливо побрели дальше, листая улицы, словно страницы старого дневника. В Лувре они нашли приемную короля, в которой Жанне де Бежар предъявили обвинение в убийстве д’Ольсино, потом зал, где в сюжете шел балет «Твари». Лувр давно уже не был королевским дворцом, но это не мешало Женьке чувствовать за рамами его картин совершенно реальную жизнь их персонажей.

Эдмон предложил съездить в Булонский лес. Павильона де Жанси там, конечно, не было, но его с успехом заменило летнее кафе, где уставшая пара отдохнула и слегка перекусила морскими деликатесами.

Женька попросила Эдмона рассказать о себе, что он сделал без особых усилий, а даже с готовностью, будто давно ждал подобного слушателя.

Жизнь его, как и у фаворита короля, была, на первый взгляд, вполне благополучной – обеспеченный дом, забота отца и деда, лучший колледж, университет, теперь надежное дело, доставшееся в наследство. Он так же, как и де Шале, не был примерным мальчиком, конфликтовал с отцом, а его бурное студенчество не раз приводило в бешенство деда. С уехавшей в Америку матерью он так и не виделся, узнавая о ее успехах по журналам или телерепортажам. Об этом Эдмон говорил с иронической усмешкой и считал своей настоящей матерью няньку Луизу Лувье, которую ему в детстве взял отец и, которая впоследствии согревала жизнь не только сыну.

– Твой отец с ней встречался?

– Да. Это она была в сюжете матушкой Генриха де Шале.

– Почему же они не поженились?

– Боялся повторить прошлый опыт. Ему с детства не очень везло с «домашним очагом». Его мать, то есть, моя бабка не занималась домом. Все какая-то деятельность, комитеты, митинги. Она даже чуть коммунисткой не стала. Луиза тоже одно время бегала на ее собрания.

– А ты совсем не хочешь увидеться со своей матерью?

– Зачем? Она чуть не убила меня ради своих шоу, а потом, когда отец помешал ей сделать аборт, бросила. Как я могу хотеть видеться с такой матерью?

Глаза Эдмона сверкнули нехорошим огоньком, и он отвернулся. В разговоре образовалась довольно неприятная пауза и, чтобы ее не затягивать, Женька попыталась перевести разговор на другое, забыв, что это другое тоже не может быть приятной темой для ее собеседника.

– Я говорила вчера с Даниэлем, – сказала она.

– Данкур?

– Да. Твой отец предложил мне съездить на съемку «Фаворита».

– Опять он… – с досадой поморщился Эдмон. – Сочинитель!..

– Монсо дал мне эпизод.

– Даже не думай!

– Как не думать? В понедельник в два я должна быть на съемочной площадке.

– В понедельник выставка. Я заключаю договора и хотел бы, чтобы ты поехала со мной. Не думаю, что Данкур расстроится. Он не знает тебя так, как я.

– Эдмон…

– Что? – повернул к девушке напряженное отчего-то лицо молодой Монрей.

– … Хорошо, я поеду с тобой, – сказала фехтовальщица.

Из Булонского леса Эдмон повез девушку к своей тетке Сабрине. После смерти мужа она была владелицей художественной галереи. Сабрина представляла собой ту ветвь семьи Монреев, которая некогда оказалась под влиянием русской бабушки-эмигрантки Юлии, о которой упоминал профессор. С той поры младшие с ее легкой руки часто увлекались разного рода искусствами.

В галерею Эдмон заехал не только затем, чтобы показать Женьке полотна Ласаре, но и чтобы встретиться там с архитектором, которому были заказаны эскизы будущего ресторанчика. Архитектором оказалась женщина. Она была знакомой Сабрины и прообразом герцогини де Шальон. Эдмон заново познакомил с ней фехтовальщицу, а потом они все вместе посмотрели эскизы.

Ресторанчик был задуман, как небольшой замок в стиле барокко, и у фехтовальщицы опять чувствительно закололо в области поврежденной шеи.

– Это же… павильон де Жанси, – сказала она.

– Какой павильон? – не поняла Франсуаз.

– Жени видела нечто подобное в одной книге, – ответил Эдмон. – По-моему, получилось неплохо! Оставьте все, как есть, Франсуаз! Мы так и назовем его – «Дежанси». Ты не возражаешь? – посмотрел на Женьку Монрей.

Та, конечно, не возражала. Закончив дело с эскизами, Монрей вызвал такси и повез фехтовальщицу на виллу отца. В дорогу он купил несколько журналов о спорте, чтобы полистать их по пути. В свободное время, как это было принято у многих современных предпринимателей, он посещал спортклуб, где играл в теннис, плавал и занимался фехтованием.

– Когда-то чуть спортсменом не стал, – признался он, – да дед заставил дело изучать.

– Почему же ты не отказался?

– Это было после случая в ресторанчике «Ладья». Веселились мы по поводу одной крупной победы, а там драка, малолетки… Кого-то избили. Я был вдрызг пьян и плохо помню… Мне грозило два года тюрьмы. Дед пообещал, что поможет, если я брошу спорт и займусь ресторанным бизнесом.

Тем не менее, оставив спорт, как карьеру, Эдмон продолжал следить за ним и знал его достаточно хорошо. Он болел за отечественную футбольную команду, наблюдал за теннисными турнирами и положением на фехтовальных дорожках. Слушая его, Женька вместе с ним листала журналы и вдруг, раскрыв одну из страниц, замерла, – на нее насмешливо смотрели глаза де Зенкура. Он был в мотоциклетном шлеме, комбинезоне и с кубком в руках.

– Альбер Ренуа, мотогонщик, – сказал Эдмон.

– А… а де Вернан?

– Андре – его друг. Он разбился в прошлом году.

На других страницах девушка обнаружила «де Бра» и «де Жери». Они тоже были мотогонщиками. Остальные «фехтовальщики» посещали тот же спортивный клуб, что и Эдмон.

– А Кристиан? Этьен сказал, что его брат не участвовал в сюжете.

– Сам не участвовал. Он юрист и помогал отцу решать некоторые вопросы, связанные с твоим делом.

– Он не знал о сюжете?

– Знал. С тех пор, как Этьен подписался в проект «Арно Волк», Кристиан в курсе замыслов отца. За свою помощь он попросил его включить в твой сюжет его образ и сам выбрал себе героя.

– Он хотел быть разбойником?

– Когда целый день ходишь в строгом костюме и улыбаешься тем, кому вовсе не хочется улыбаться, всегда возникает желание стать разбойником.

– А Этьен?

– Этьен с детства был любителем экстрима.

По возвращении на виллу Эдмон попросил фехтовальщицу надеть одно из платьев, которые он ей купил. Платье было неброским, но изысканным, из тех, что не стесняют движений и выгодно подчеркивают фигуру. Потом они вышли на террасу, сели на скамью и принялись изучать проспекты по дизайну ресторанного интерьера.

Будущее «Дежанси», в целом, занимало фехтовальщицу, но она все чаще смотрела не на красочные фотографии, а на лицо того, кто их показывал. Девушка еще как будто не верила, что оно так близко, и она может спокойно дотронуться до него рукой.

– Эдмон… а ты знаешь меня только по сюжету? – отложив проспект, спросила Женька.

– Не только… Я увидел тебя сначала в журнале. Так, листал как обычно после работы и тут вдруг твое лицо, глаза, мокрые волосы, рапира… Я позвонил отцу. Он уже работал над сюжетом и искал героиню. Потом я был на ваших соревнованиях. Отец приглашал тебя в гости, но ты не поехала, тогда он и придумал все это. Отец мастер придумывать.

– Да, мастер… Что там? – прислушалась к звукам в доме фехтовальщица.

– Там готовится ужин. У нас сегодня помолвка. Ты… не передумала?

– Как я могу передумать? Я заключила договор.

– Тебя держит только договор?

– … Не только.

Лицо рядом стало еще ближе, в глазах сгустились лиловые сумерки… Губы осторожно соприкоснулись, будто пробовали на вкус новую реальность, потом освоились, как прежде, вовлекая в свой жгучий чувственный эксперимент беспокойные души и возвращая их к тому творческому поиску, который был оставлен ради поединка. В глаза вспыхнуло какое-то короткое свечение.

– Да здесь уже все свершилось, господа! – засмеялся профессор Монрей, блеснув вспышкой фотоаппарата. – Теперь, Женечка, вы не отвертитесь! А вот и свидетели! Феликс, Сабрина, проходите!

– Ну, где тут эта русская невеста нашего Эдмона?

На террасу вышел грузный мужчина с лицом батюшки Генриха де Шале. Это был старший брат профессора Феликс. За ним на террасу потянулись другие гости из родственников и знакомых Монрея. И хотя Женька знакомилась со всеми заново, лица их были ей давно знакомы. За Феликсом профессор представил девушку его взрослым детям – Ришару Монрею – «Серсо», Люису «де Ларме», Элоизе и Катрин. Супругой Ришара оказалась Клементина. С ними пришли их дети Жан-Жак и Люссиль. Цезарь и Валери приходились внуками Сабрины и детьми ее дочери Ажелины, которая, в свою очередь, была супругой Алена Франкона, давнего друга Эдмона.

Тут же присутствовали братья Савали Этьен и Кристиан, и Женька долго не могла оторвать взгляд от респектабельного «Тулузца». Одетый в дорогой эксклюзивный костюм, безупречно выбритый и причесанный, он очень отдаленно напоминал сурового поножовщика со Двора Чудес.

– С возвращением, Дикая Пчелка, – улыбнулся он.

– И вас тоже.

– С каких это пор мы стали на «вы»?

Улыбка у Кристиана была мягкой, но Женька, тем не менее, сильно смутилась, глядя в его смоляные зрачки.

Сначала этот водоворот знакомых лиц казался наваждением, но вскоре фехтовальщица освоилась. Никто из присутствующих, кроме Савалей, Ришара-«Серсо» и Дюпре-«Лабрю» о сюжете не знал, поэтому девушку Эдмона принимали только, как его русскую невесту, часто вспоминая при этом бабушку-эмигрантку.

– Эдмон сделал неплохой выбор, – сказала Луиза Лувье Женьке. – Вы даже чем-то похожи на Юлию.

– Да, «русская невеста», кажется, становится в нашей семье традицией, – улыбнулся Люис Монрей – «де Ларме».

Помолвка происходила здесь же на террасе. Луиза подала Эдмону футляр с кольцом. Сельма махнул рукой – из глубины парка зазвучала музыка. Из-за деревьев полетели в вечернее небо фейерверки. Расцветая в нем яркими огнями, они сыпались вниз, словно чьи-то букеты… Женька посмотрела на камень в кольце – это был рубин.

– Страсть и война, – улыбнулся Эдмон, – как ты любишь, но теперь только страсть.

– Думаешь, у меня получится?

Женька смотрела кругом в некотором смятении. Помолвка напомнила ей венчание на фехтовальной площадке. «Сейчас должен вернуться из конюшни де Санд…» Даниэль действительно вышел на террасу, но не со шпагой, а с коробкой в руках. Он подошел к Эдмону и Женьке.

– Привет, Эдмон! Поздравляю! А это тебе, Жени. Цветы дарить не люблю. Чувствую себя при этом каким-то опереточным франтом. Вот, возьми это.

Данкур отдал фехтовальщице коробку.

– Это что? – посмотрела она.

– Фехтовальный шлем.

– Кто тебе сказал? – спросил Даниэля Эдмон.

– О вашей помолвке? Твой отец. А ты не рад, что я пришел?

– Пойдем-ка, поговорим немного.

Эдмон и Данкур отошли в сторону, а Женька направилась к профессору.

– Зачем вы пригласили Данкура?

– Вы не рады?

– Я рада, но Эдмон…

– Ничего-ничего! Присутствие Данкура будет держать мальчика в форме. Почивать на лаврах никому не идет на пользу.

– Вы провокатор, месье сочинитель!

– Только самую малость.

Монрей пригласил всех в гостиную, где был накрыт стол-фуршет. Женька вытащила шлем из коробки. К ней подошли Ришар, Клементина и Люссиль.

– Только не расслабляйтесь, мадемуазель, – сказал адвокат. – Марк уже говорил с вами?

– Да, я все поняла.

– Завтра утром мы побеседуем обо все подробнее.

– Доверьтесь Ришару, Жени, – посоветовала Клементина. – Он может поколебать любое обвинение.

– Я знаю.

На шлем в руках Женьки с любопытством смотрела Люссиль.

– Нравится?

Люссиль пожала плечами.

– У тебя красивое платье. Эдмон купил?

– Да.

– У меня тоже будет такой жених.

– Тебе красивых платьев не хватает?

К Женьке подбежал Жан-Жак.

– Можно померить? – попросил он.

– Держи.

Жан-Жак надел шлем и принялся бегать по гостиной.

– Жан-Жак, мы не дома! – попыталась урезонить сына Клементина. – Последнее время он стал совершенно непослушен. Боюсь, вырастет какой-нибудь разбойник. Жан-Жак, подойди! Ришар, останови его!

– Разве ж такого остановишь? – засмеялся Ришар.

К Женьке подошел профессор.

– Ну как? Голова не кружится?

– Послушайте, а де Белар?.. Он жив?

– Жив не де Белар, а Кристоф Ларош.

– Ларош?.. Это… это тот оператор, который с аллергией?

– Да. Я думаю, что его болезнь представляет собой побочное действие Окна. Люссиль тоже болела после смерти той девочки со Двора Чудес.

– А Ларош? Он не умрет?

– Нет, что вы! Иначе бы я не брал прототипы из жизни. Эти недомогания проходят самопроизвольно.

В зал вошли Эдмон и Даниэль. Лица обоих говорили о том, что разговор был бурным. Женька подошла к Эдмону.

– Ты зря нервничаешь.

– Я сказал, что сцены с Вирджини не будет.

– А я говорю, что мадемуазель Шмелева должна сама решить, что ей делать, – возразил Даниэль. – И потом Монсо не игрушками занимается! Если девушка не будет сниматься, она должна позвонить ему, чтобы он не тратил зря съемочный день!

– Я сам позвоню.

– Нет, не надо звонить! Я буду сниматься! – сказала фехтовальщица.

В ответ Эдмон подхватил ее на руки и под шутливые напутствия гостей унес в комнату наверху. Поединок продолжился на другой территории, где, в конце концов, все доводы тоже потеряли свое значение и были раздавлены в тесном соприкосновении уже не только губ, но и тел.

Неприбранная голова

Выходные были проведены в визитах к родственникам, прогулках и веселом безделье, которое всегда приятно после некой тяжелой обязательной работы и за которое не стыдно тем, кто понимает, что скоро будет другая работа, и возможно еще тяжелей и обязательней.

Женька собиралась позвонить домой в субботу, но не решилась; в воскресенье она сделал вид, что забыла об этом, а в понедельник Эдмон повез ее на выставку.

Выставка открывалась в девять утра, но Эдмон и Женька приехали туда только к одиннадцати. Эдмон долго и тщательно приводил себя в порядок, принимал душ, брился и подбирал костюм. Потом он стал выбирать одежду и фехтовальщице, заставив ее снять джинсы и маечку.

– Здесь не может быть мелочей, это представительная выставка. Там будет телевидение.

Фехтовальщица не стала спорить и оделась так, как он велел. Теперь его беспокоила только ее прическа.

– Жаль, я не подумал вчера о стилисте. У тебя не совсем прибрана голова.

Монрей с досадой потер нос и вывез свою невесту в новый день с «не совсем прибранной головой».

Телевидение, действительно, было – несколько европейских каналов сторожили посетителей у входа и выхватывали для своих репортажей известные или просто самые значительные светские лица. Монрей был в первой десятке самых молодых и успешных предпринимателей в сфере ресторанного бизнеса, поэтому его тут же заметили.

– Месье Монрей, как вы оцениваете значимость этой выставки для рестораторов Франции? – подскочили к нему журналисты.

– У меня еще не было возможности ее оценить.

– Это не связано с тем, что рядом с вами сейчас находится неизвестная девушка?

– Связано. Это моя невеста, – не стал скрывать Эдмон.

– Кто она, месье Монрей?

– Она из России.

– О, вы выходите на российский рынок?

– Да, я подумываю о том, чтобы открыть ресторан в Москве, – то ли шутя, то ли всерьез ответил Монрей и, потянув за собой Женьку, пошел искать нужный павильон.

– Что значит «ресторан в Москве»? – насторожилась фехтовальщица. – Ты со мной только для этого?

– Не говори чепухи! Для того, чтобы начать бизнес в России, совсем не обязательно жениться на россиянке, хотя… хотя и это не повредит.

Женька сердито шлепнула Монрея по спине.

– Не вздумай только хитрить, как твой папочка!

Эдмон засмеялся, но ничего не пообещал. Найдя необходимый ему павильон, он сразу стал серьезней и углубился в его изучение. Первые несколько минут Женька кое-как его в этом поддерживала, но, продолжая думать о Кристофе Лароше, отвечала невпопад, смотрела мимо рекламных щитов и не слышала, о чем ее спрашивают. Эдмон сначала хмурился и молчал, а потом вздохнул и разрешил ей уехать к Монсо.

– Я подъеду позже и заберу тебя, – пообещал он.

Девушка мгновенно просияла, поцеловала его и побежала к машине. Робер домчал ее до съемочного павильона за двадцать минут.

Монсо снова нервничал, но не из-за нее. Что-то не ладилось у актрисы, играющей возлюбленную Сен-Мара. Она плакала, режиссер кричал, а вся группа ждала, когда оба закончат.

Женька тотчас нашла взглядом Кристофа. Он сидел за камерой, был слегка небрит, неброско одет и пил воду из бутылки.

– Что скажешь, Кристоф? – спросил его Монсо.

– Тоска, – сказал Ларош, кашлянул и, плеснув воду в ладонь, умыл лицо.

– Вы слышали, милочка? – крикнул Монсо на актрису. – Идите и подумайте еще раз! Давайте сцену с Вирджини! Эта русская фехтовальщица приехала?.. А, вы уже здесь, мадемуазель? Подойдите!

Женька слегка оробела, и, как оказалось, не зря. Эпизод, который с подачи Лепа вернули в картину, пошел тяжело, и дело было даже не в операторе, взгляд которого, как и взгляд королевского мушкетера, пугал своей прозорливостью, дело было в другом. Сначала все показалось фехтовальщице простым.

– Вас зовут Вирджини, – объяснял ей Монсо. – Вы подруга де Лафане, с которым накануне поссорился Сен-Мар. У вас свидание, вы лежите в постели. Не делайте такого лица – на вас будут панталоны и корсет. Далее врывается Сен-Мар, завязывается драка, и он убивает де Лафане. Вы хватаете его шпагу и сами деретесь с Сен-Маром. Он выбивает у вас шпагу. Ясно?

– Да.

Монсо передал девушку гримеру. Ей замазали шрам на шее и подобрали парик, потом костюмер надел ее в надлежащий костюм и отвел к Данкуру, чтобы тот выстроил с ней примерный рисунок поединка. Монсо почему-то решил, что все получится с первого дубля, и сразу приступил к съемкам.

Роль была без слов, и если возлежание в объятиях «де Лафане» получилось довольно правдиво, то едва начинался поединок, весь эпизод трещал и благополучно рушился. Фехтовальные сцены в кино выстраивались четко, как танец, но полгода военной жизни привили Женьке совсем другие навыки. Почувствовав в руке оружие, фехтовальщица прекращала игру и начинала драться.

– Она убьет меня! – отскочил в сторону Морис Лаву, играющий Сен-Мара. – Или покалечит! Куда я потом с таким лицом? Туалетную бумагу, и ту не возьмут рекламировать! Почему вы не даете мне выбить у вас шпагу, мадемуазель?

– Выбивайте.

– Тогда держите ее слабее.

– Я не могу держать слабее оружие.

– Монсо, Данкур, сделайте что-нибудь! – возмущался Морис.

Те только разводили руками, зато довольно смеялся Лепа.

– Наконец-то прекратился этот балет! Даниэль, неужели ты не видишь, как это превосходно!

– Девушка ведет поединок блестяще, но он боевой, – сказал Данкур. – Кто вас этому научил? – спросил он девушку.

– … Вы.

– Я?.. Когда же?

– Ну, там… в другой жизни.

Все переглянулись, видимо, полагая, что у русской фехтовальщицы действительно «не прибрана» голова. Монсо вздохнул и начал все снова.

– Скажите, мадемуазель, зачем вы делаете выпад из этого положения? Вам сказано спрыгнуть с кровати и перебежать за стол.

– Зачем перебегать, когда я могу достать вашего Сен-Мара с кровати? И он стоит и зачем-то ждет, когда я обегу эту кровать. Это выглядит неправдоподобно.

– Но эффектно, а иначе зрителю не на что будет смотреть!

– Конечно, не на что, если у меня такой слабый противник!

– Причем здесь Морис? Это кино! Так поставлено!

– Значит, плохо поставлено.

– Ну, это уже слишком!.. – произнес Монсо и вместе со всеми посмотрел на Даниэля.

Тот выругался и ушел с площадки. Монсо объявил перерыв, потом взглянул на оператора.

– Сколько мы сняли дублей, Кристоф?

– Восемь.

– Хорошо. Рабочий материал у нас есть, и для пары минут на экране достаточно. Возьмем те кадры, где Морис снят со спины.

– Это не поможет, – сказал Кристоф. – У Мориса трусливая даже спина.

Все засмеялись, Морис надулся, а Монсо снова занервничал.

– Тогда вообще уберем этот эпизод!

– Зачем? Девушка яркая, кадр живой. Поставь вместо Мориса Данкура, Фредерик.

– А Даниэль согласится?

– Еще как!

Все опять засмеялись, поняв, на что намекает прозорливый оператор. Даниэль действительно согласился. Его отправили готовиться, а Женька решилась и подошла к Ларошу.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Как всегда, – немногословно ответил тот, кашлянул и потер шею. – А вы что-то хотели? Если по поводу кадра, то я не выполняю просьб актеров и снимаю, как нужно, а не как они хотят.

– Нет, я просто спросила. Говорят, вы болели?

– Так, ерунда, горло прихватило. Наверное, с холодного пива.

– Но… у вас что-то на шее.

– Да, какая-то красная полоса. Может, спал неловко.

– И давно это у вас?

– Недели три. А что это вас так заботит?

– Вы, по-моему, не совсем поправились, вам нужно отлежаться.

– Я еще не умираю, – усмехнулся Кристоф. – Идите в кадр, мадемуазель. Данкур уже готов.

Съемки возобновились. Задетое самолюбие Данкура сыграло свою роль, и сцена заиграла. Монсо даже подпрыгивал от удовольствия, а Ларош показал ему большой палец. Даниэлю не удавалось только выбить у фехтовальщицы шпагу, но этому неожиданно помог приезд Эдмона. Увидев его в толпе зрителей, девушка отвлеклась и потеряла оружие.

На этом съемки закончились, и Монрей увез Женьку домой. Ему, конечно, не понравилось все, – ни возлежание с «де Лафане», ни, тем более, поединок с Данкуром.

– У тебя были влюбленные глаза, – хмуро сказал он.

– Я играла. Так было нужно по сцене.

– Я не о Морисе.

– Тебе показалось.

– Не надо обманывать. Актриса из тебя плохая, тебе не стоит больше сниматься в кино.

– Да, я была влюблена, но не в Данкура, а в поединок!

– Тем более.

Приехав на виллу, Женька решилась и позвонила домой. Ответила мама.

– Женечка… – голос ее прервался, послышались всхлипывания. – Как ты?.. Где ты?

– Я в Париже и… выхожу замуж.

– Куда?

– Замуж.

– Когда?

– На Рождество, а потом уезжаю на Луару.

– Женечка, ты что?.. Ты здорова?

– Здорова, а ты не плачь. Я скоро приеду, ты не волнуйся.

– А как же фехтование? Что ты скажешь отцу?

– Он дома?

– На тренировке.

– Тогда я сама с ним поговорю, когда приеду. Скажи ему только, что все хорошо.

После звонка домой Женька еще долго стояла на террасе, смотрела на догорающий закат и думала о том, что же она все-таки скажет отцу.

– Давай я куплю ему подарок, – попытался успокоить девушку Эдмон. – Что он любит?

– Он, как и я, любит фехтование.

– Тогда я подарю ему шпагу из своей коллекции.

– Чтобы он меня убил? – усмехнулась, продолжая смотреть на рубиновое небо фехтовальщица.

Подводные течения

Утром, когда Ришар и профессор обговаривали с Женькой ее ситуацию, Сельма доложил о приезде полиции.

– Кто? Опять Марени? – спросил Монрей.

– Да. С ним полицейский.

– А где Эдмон?

– Он уже внизу.

В гостиной действительно находился офицер с лицом Марени, которого сопровождал рядовой полицейский Эжен Годье. Их встречал Эдмон.

– Вот видите, месье Монрей, – улыбнулся Марени профессору, когда он, Женька и адвокат спустились в гостиную. – Недаром я столько раз досаждал вам своим посещением! Мое чутье меня не подвело, и мадемуазель Шмелева все-таки связана с вашим семейством! Вас видели в репортаже с выставки, мадемуазель, и теперь вам придется проехать с нами, чтобы объяснить причину своего исчезновения.

– Я должна ехать сейчас? – спросила девушка, настороженно посматривая на полицейского по фамилии Годье.

– Да. У ворот ждет машина.

– … Надеюсь, что у меня не должны быть связаны руки?

– Мы давно уже не связываем руки. У нас есть наручники, но они могут скорей понадобиться не вам, а вашим похитителям, – усмехнулся Марени.

– Эти люди – не похитители.

– Поезжайте, Женечка, – сказал профессор. – И не бойтесь. Мы с Эдмоном и Ришаром поедем следом за вами. Наше присутствие, я думаю, тоже там понадобится.

– Еще как понадобится, господа, – продолжал улыбаться довольный Марени. – Выходите, мадемуазель. Мы ждем вас в машине.

Женька опять в некотором смешении чувств посмотрела в спину выходящего Эжена, а Эдмон подошел к ней и сказал:

– Успокойся, того наглого нормандца уже отправили на галеры.

– Кто? Ты?.. То есть, де Шале?

– Де Санд прочитал твои записи прежде, чем отдал их Монро, а потом предъявил королю.

– И король не послал его с этими сочинениями?

– Ну, ты все-таки была супругой его фаворита, отпрыска знатной фамилии, а потом де Санд обещал, что если правосудие не покарает Эжена Годье, он убьет его сам. Что вздыхаешь? Ты же сама этого хотела.

– Хотела, но…

– Да, я помню, он тебе нравился… Что ж, галеры – тоже отвратительная штука, но оттуда можно еще сбежать и податься в разбойники.

– А Марени?

– Марени – хорошая ищейка, но не аналитик, а вот Катрен…

– А будет еще и Катрен?

– Да, он вел мое дело о «Ладье». Говори только о том, что сказал тебе Серсо, то есть Ришар.

В полицейской машине Эжен сидел рядом с Женькой на заднем сиденье. Он не лез, только иногда посматривал в ее сторону и вытирал платком пот под фуражкой. Тем не менее, Женька не чувствовала себя спокойно, и дело тут было совсем не в причине этого повторяющегося полупленения. Чувства ее продолжали быть смешанными и проступали на скулах красными пятнами то ли какой-то вины, то ли того отвратительного поражения, которое она пережила в полутьме полицейского экипажа.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил Эжен.

– Как?

– Будто я собираюсь на вас наброситься.

– Мне просто душно, откройте окно.

Эжен открыл окно, и фехтовальщице стало легче.

В полиции ее, в самом деле, допрашивал комиссар Катрен. При беседе присутствовал Ришар.

– Значит, вы уехали сами, мадемуазель? – спросил комиссар.

– Да, я уехала по предложению Марка Монрея сама.

– С какой целью он сделал вам такое предложение?

– Его сын Эдмон хотел, чтобы я вышла за него замуж. Он видел меня на соревнованиях.