Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)

– Будем связываться через Лабрю, – предложил де Санд.

– А если король все-таки придаст обратную силу эдикта о наказании секундантов?

– Вряд ли он посмеет сделать это сейчас, – самоуверенно заявил Даниэль. – Весной, начнется новый поход на протестантов. Зачем королю лишние пятна на своей мантии?

Де Санд остановил Ягуара у открытых ворот прачечной и попрощался с девушкой прямо на глазах у прачек. Раз уж о его «домогательствах» знала Беранжера, то скрываться перед ее товарками было бы смешно. Играть роль влюбленного фехтовальщику было легко, поскольку он уже давно являлся таковым и на самом деле.

– Поцелуй меня, – перед тем, как уехать попросил он девушку.

– Ты что?

– Это нужно, на нас смотрят.

Женька поняла, что де Санд немного хитрит, но поцеловала его. Он все-таки поддерживал ее, его руки были теплые и крепкие, а глаза сверкали опьяняющей зеленью абсента… От этого последнего поцелуй получился терпким и отнюдь не только благодарным, как хотела думать о нем фехтовальщица. Она смутилась, презирая самое себя за такое попустительство, и побежала за ворота.

– Возвращаю вам вашу подружку, милашки! – крикнул прачкам довольный Даниэль. – И скажите хозяину, чтобы берег мне эту девчонку, а то я устрою ему тут развеселую жизнь!

Прачки зашумели. Завистливо посмотрела на фехтовальщицу даже Пакетта.

– Каковского господина подцепила наша Пчелка! – воскликнула Бригитта.

– Как бы она не подцепила чего другое с этим господином, – скептически заметила Марсена.

– Что с Люс? – спросила Женька. – Лекарь был у нее?

– Люс спит, а лекарь ждет тебя в твоей комнате, – сказала Беранжера.

Женька поднялась к себе, поставила корзинку на пол и пожала врачу руки.

– Спасибо, Лабрю, спасибо!

– Пока еще не за что. Я скажу вам, как приготовить целебное питье, но не буду убеждать вас, что девушка выживет. Ей не следует работать в сырости и, тем более, зимой.

– Я поговорю с хозяином, чтобы он дал ей отдых. Говорите, что нужно делать. Я запишу.

– Вы, верно, здесь мерзнете, сударыня? – спросил, оглядев убогое жилище, Лабрю.

– Нет, ничего. Здесь бывает тепло от стены прачечной.

Женька достала перо, чернила и бумагу, потом устроилась на полу, используя в качестве стола крышку ларя. Лабрю продиктовал ей все, что требовалось.

– Здесь еще не знают, что вы владеете пером? – спросил он.

– Нет.

– А шпагой?

– Вы смеетесь, Лабрю?

– Немного. Вы… вы хорошо себя чувствуете?

– Да, – постаралась спокойно выдержать взгляд умных глаз девушка.

– Зачем вы себя так мучаете?

– Здесь не тяжелее, чем на фехтовальной площадке.

– Причем здесь площадка?

Врач вдруг притянул девушку к себе, приобнял и осторожно коснулся губами ее виска. Она не сопротивлялась. По телу пробежала легкая, непредусмотренная ни в каких дружеских отношениях, дрожь… Лабрю всегда был симпатичен фехтовальщице – ей был приятен его внимательный и понимающий взгляд, сочувствие и беспокойство за нее, не яркое, но располагающее к себе лицо и руки с чуткими пальцами, прикосновения которых всегда спасали от боли. «От боли, – подумала девушка, – он нужен мне только от боли».

– Пойдемте… проводите меня до аптеки, – слегка надломленным голосом сказала Женька, – а то я заблужусь в этих диких переулках.

– А разве этого еще не произошло?

– Лабрю, вы… Де Санд убьет вас, если узнает, что…

– Пусть убьет.

– Вы снова смеетесь?

– Конечно.

Лабрю проводил девушку до аптеки. Она же, немного одуревшая от запаха трав и обескураженная странными ощущениями, которые остались после его визита, вернулась в прачечную и прошла на кухню. Там она попросила у Амлотты кружку теплой воды и стала смешивать купленные порошки в пропорциях, которые записала со слов Лабрю.

– Ты что, читать, что ли учена? – спросила, удивленно наблюдая ее действия, кухарка.

– Учена.

– Во! Люс хочешь поднять?

– Хочу.

– Напрасная забота, Люс грудью слаба, помрет не сегодня, так завтра, а ты только жалованье на снадобья изведешь. Тебе бы самой вещички прикупить потеплей. На Рождество, чую, еще сильней похолодает, глядишь, и снег пойдет.

– Люс нужно в дом перевести. Тут теплее, и отдых ей нужен.

– Эк, удумала! Кто ж ее переведет? Мишо не пойдет на это.

– Я с ним поговорю.

– Поговори, раз ум потеряла.

Мишо, когда Женька пришла к нему, парил ноги в медном тазу. Услышав ее просьбу, он сначала наотрез отказался делать что-либо для больной прачки, тогда фехтовальщица решила зайти с другой стороны и сыграть на его набожности, – она напомнила, что он все-таки хозяин и должен беречь, вверенных ему Богом, работников.

– А иначе, зачем ходить каждое воскресенье в церковь, сударь? Что вы скажете Создателю в тот день, когда вам придется встретиться с ним наедине?

Мишо хмуро посопел мясистым носом, однако все-таки смягчился и позвал Клемана. Тот с неохотой, но подчинился. Он был явно недоволен тем, что его принудили проявить заботу о тех, о ком проявлять заботу здесь не приходило в голову. Еще больше раздражало будущего наследника то, что в дела прачечной вмешивается какая-то работница.

– Вы поступаете опрометчиво, отец, – из полуприкрытой двери услышала фехтовальщица.

– Помолчи, ты поймешь меня тогда, когда сам станешь больным и старым.

Люс получила неделю отдыха, более сытное питание и место в утюжильной, где жила Марсена. Амлотте было велено давать ей целебное питье в течение дня. Кухарка поворчала, но помочь не отказывалась, зато, переселяясь на место Люс, последними словами бранилась Марсена.

– Это ж надо, а! На ярмарке такую комедь и под Рождество не увидишь!

Наблюдая эти неожиданные перемены, Тибо и Пакетта от души хохотали. События, развернувшиеся вокруг Люс, у обеих ничего не затрагивали: у одной – ума, у другой – сердца.

Беранжера вместе с Бригиттой помогли больной подруге устроиться в утюжильной, а потом собрались вместе со всеми внизу погреться у жаровни. Марсена продолжала ругаться, а Бригитта смеялась.

– Вот-вот, попробуй наши квартиры, чернявая! Зад-то поморозишь теперь!

– Ничего, ее скоренько наш Жиль в сарайчике обогреет! – сказала Амели.

– Заткнитесь, дуры! – рявкала Марсена и зло дымила трубкой. – Я вон лучше штаны вздену, как эта ваша Жанна Пчела, чтоб ей пропасть!

Теперь смеялись все. Фехтовальщице тоже стало весело. Усталость, накопленная за несколько дней стирки, ушла в хлопоты уходящего дня, и девушке стало казаться, что теперь она вполне может повернуть свой сюжет в мирную сторону. Ход ее корабля начал выравниваться, штурвал слушался рулевого, и у нее появилось законное чувство власти над океаном, однако она еще не понимала, что это была власть только над кораблем.

К вечеру прачки ушли в «Дикую пчелку», а Женька, сославшись на желание поспать, поднялась к себе.

– Вот-вот, поспи. Завтра за себя и за Люс работать будешь, – усмехнулась Марсена

Фехтовальщица убрала с ларя тюфяк, разложила на нем бумагу, приготовила перо и начала писать: «Я с детства любила свободу, шпагу и справедливость. Мой отец научил меня поединку, а мать добру. Однажды я покинула дом и отправилась искать всему этому применение». Девушка старалась писать аккуратно, чтобы не запачкать пальцев. Чернила плохо отмывались, и это невозможно было скрыть в прачечной. Аккуратной ей нужно было быть и в содержании. О себе она не беспокоилась, но хорошо понимала, что некоторые имена и события в этом повествовании упоминаться пока не должны.

Муки творчества

Следующая неделя началась, как обычно, с гортанного крика Беранжеры, поднимающей прачек к работе и продолжился той же чередой тяжелых отупляющих будней. Трудно было не только писать что-то, но даже думать, однако фехтовальщица не сдавалась и настойчиво двигала свой литературный замысел вперед, как ту тележку с бельем, которую толкала вместе с прачками не один раз на дню. Она даже стала просыпаться раньше, чтобы успеть написать еще одну главу при дневном свете. Вскоре ее настойчивость была вознаграждена, – фехтовальщице, сам того не ведая, помог Мишо. В пятницу он позвал ее к себе и спросил:

– Амлотта сказала, что ты грамоте разумеешь. Это так?

– Так.

– Я поговорил с Клеманом. Он тебя на развоз поставит.

– А… Пакетта?

– Пакетта на стирку вернется. Иди к Анне. Она тебе одежу почище даст и другие башмаки. Завтра и поедешь. Клеман расскажет, что делать. За работу будешь в два раза больше получать и еще даровые. Ну что смотришь? Не рада, что ли?

– Я рада, но…

– Не согласна, что ль?

– Нет, я согласна.

Женька сама не знала, радоваться или нет, поднимаясь наверх по ступенькам чье-то сломанной судьбы, но неожиданное решение Мишо было на руку, так как возможностей работы над рукописью становилось больше. «В конце концов, я ведь здесь не навсегда, и Пакетта еще успеет вернуться на свое место».

– Теперь благодари и иди, работай, – сказал Мишо и протянул руку для поцелуя, но Женька только поклонилась. – Что, не хочешь?

– Можете меня уволить, сударь.

– Ну, это я всегда успею.

Перевод Женьки на развоз вызвал вторую гремящую волну известного шума в прачечной. Пакетта теперь не смеялась, а ревела, Бригитта хохотала, а Марсена опять, словно разбуженный вулкан, угрожающе пыхала трубкой.

– Ну, шельма! Ну, шельма!

В воскресенье Женьку посетил Лабрю. С ним был слуга, который тащил новый тюфяк, одеяло и теплый плащ.

– Это от господина де Санда, – пояснил он.

Мишо, узнав о благодеяниях, которыми балует его работницу какой-то парижский дворянин, недовольно подвигал бровями и предупредил:

– Смотри, не оступись, грамотная, а то, не ровен час, сама себя переумничаешь. На таких, как ты дворяне не женятся, а с пузом оставить могут. Погоди спешить, может, по себе еще жениха найдешь.

Женька тоже призадумалась, но о другом, – не совершает ли она ошибку, решив уехать с де Сандом? На пике этого сомнения девушка не выдержала и обратилась за советом к Лабрю.

– Вы решили правильно, вам опасно находиться в Париже, – поддержал ее врач.

– Но… я ведь еще замужем, сударь. Уехать с другим мужчиной это… это будет как-то не по-божески, что ли.

– Как будто все остальное, что вы делаете, по-божески, – мягко усмехнулся Лабрю. – Или… или вы просто все еще любите Генриха де Шале?

Женька хотела ответить, но почему-то не смогла. В носу неприятно защипало, а глаза повлажнели.

– Ну-ну, – привлек к себе девушку умный лекарь. – Я понял, понял, – сказал он, как кошку, поглаживая ее по согнувшейся спине.

– И… и у меня будет ребенок, Лабрю.

– Да-да, я уже догадался.

– Скажите об этом Даниэлю, пусть больше не приезжает.

– Сомневаюсь, что это его остановит.

Женька отстранилась от врача. Влага с ее глаз испарилась.

– Так или иначе, но я не могу уехать, пока не закончу «Записки» и… и еще я хочу заняться этой прачечной, – решительно сказала она.

– Хм, хорошо, только не передавайте ваше одеяло Люс и кому-либо еще из ваших прачек. Господин де Санд сказал, что позже всем пошлет по одеялу и тюфяку, – улыбнулся Лабрю, поцеловал девушке стертые на стирке руки и ушел.

Работа на развозе, за исключением того, что надо было толкать тележку, когда она застревала в грязи, была, конечно, легче, чем в прачечной, но только физически. Развозчица отвечала перед кастеляншами заказчиков за все огрехи, которые могли остаться при стирке; – оставшуюся грязь, повреждения и ошибки при раскладывании по корзинам. В ее положении фехтовальщице не нужны были скандалы, поэтому ей приходилось быть предельно дипломатичной в богатых особняках и строгой в прачечной. Из-за этого у нее сразу случилось пара конфликтов с Бригиттой, которой пришлось вернуть зашивать порванное кружево на сорочке, и с Пакеттой, которая потеряла навык стирки, долго будучи на развозе.

– Выслуживается, – слышала Женька за спиной ее ядовитый шепоток.

– Гляди, она еще за Клемана замуж прыгнет, – посмеивалась Марсена. – Ишь, раскомандовалась!

Женька не отвечала и продолжала стоять на своем. Беранжера смотрела на происходящее, как на данность и покрикивала на прачек на пару с фехтовальщицей. Она тоже не имела права допустить плохой работы.

Однажды из самых лучших побуждений фехтовальщица вступилась за Бригитту, которую ударил Клеман, когда обнаружил в лохани с господским бельем ее сорочку, и вместо побоев предложила наказывать за нарушения более цивилизованно, то есть, вычетом из жалованья. Мишо тотчас одобрил эту идею, а прачки возмутились и стали смотреть на девушку как на врага, пробравшегося в их стан. Они были согласны на любые побои, но только не на потерю тех грошей, которые здесь зарабатывали, однако их просьбы оставить все по-старому ни к чему не привели, Мишо уже понял выгоду, похвалил фехтовальщицу и утвердил новую систему наказания.

– Я же хотела сделать вам лучше! – пыталась оправдаться перед возмущенными женщинами Женька.

– Да будь ты проклята со своим «лучше»! – разбушевалась Марсена.

Казалось, она готова была пристукнуть внезапно народившуюся реформаторшу своим утюгом, и прачек смягчило только то, что им подвезли обещанные де Сандом одеяла.

Деньги за постиранное белье собирал Клеман, выезжая по адресам под охраной Клода и Жиля, поэтому кассу развозчица с собой не возила. Даровые, которые Женька получала в богатых особняках, она делила пополам с возчиком. Пакетта подобного не делала, поэтому Тавье новую развозчицу полюбил и оберегал ее интересы, как свои. Это пригодилось ей, когда она покупала себе свечи и свое огниво, чтобы не просить его у Беранжеры и работать над рукописью по ночам. Тавье она сказала, что шьет себе одежду.

– Смотри, только дом не спали, – предупредил возчик, но никому, конечно, об этом не сказал.

Существовал в ее новой работе и еще один подводный камушек. Из тех домов, которые обслуживала прачечная Мишо, был особняк де Лавуа, где Женька могла нечаянно встретиться, как с Валери, так и с Клементиной. На ее счастье, она общалась только с кастеляншей или с управляющим, заходила с задней двери и перед этим низко опускала чепец. Один раз она чуть не столкнулась там с двоюродным братом Клементины и другом де Вернана Полем де Лавуа, но вовремя наклонила голову, когда выезжала со двора на своей тележке. Опасно было и на улице, где фехтовальщицу могли узнать, как друзья, так и враги, но девушка от своей новой должности не отказывалась, – она давала ей больше свободы, а что касалось опасности, то ходить по краю ей всегда нравилось.

Не склонная бросать слова на ветер, фехтовальщица всерьез решила взяться за прачечную и рассказала Мишо об идее желоба, который хорошо было бы протянуть от колодца к котлам и про насос, чтобы качать воду прямо из-под земли.

Мишо сначала продолжительно молчал и переглядывался с Клеманом, а потом спросил:

– Сама, что ль удумала?

– Сама.

– Клеман, а?

– Тут какой-то подвох, отец.

– Да какой подвох? Давайте, я сама съезжу к Форгерону! – предложила девушка.

– К какому Форгерону?

– Это кузнец, штуковины разные изобретает. Я думаю, он сможет соорудить такой насос.

Мишо еще немного подумал, потом кивнул и разрешил поехать к Форгерону. Женька, уже неплохо узнав город, нашла кузнеца все в том же дворе, где стояла его, значительно облегченная по сравнению с первоначальной моделью, летательная конструкция. Теперь конструкция имела вид того самого треугольника, который когда-то нарисовала на земле фехтовальщица, а сам конструктор в позе роденовского мыслителя сидел перед ней на чурбаке. Рядом лежал его пес Брут. Увидев девушку, Брут завилял хвостом, а задумчивый Грегуар даже не шевельнулся.

Женька выпрыгнула из тележки, велела Тавье подождать и, пройдя за ворота, подошла к аппарату. Потрогав конструкцию руками, она сказала:

– Полотно провисает… Это плохо.

– Ткань дурная, я каждый день подтягиваю, – ответил изобретатель девушке так, будто они каждый день беседуют об этом.

– Может быть, проклеить чем-нибудь?

– Может быть.

– И кресло надо убрать.

– А где сидеть?

– Не надо сидеть, нужно лететь. Вот отсюда должен идти поддерживающий шнур. Его нужно закрепить на поясе… А здесь, впереди сделайте легкий поручень… Как это объяснить?..

Форгерон молча подал девушке веточку дерева, которую теребил в руках. Она улыбнулась и, как в прошлый раз, стала чертить ею по земле. Поверхность была мокрой, и чертеж получился довольно четким.

– Вот так, – сказала она. – И еще нужно равновесие. У тебя, по-моему, передняя часть тяжеловата, а это верное пике.

– Что?

– Врежешься носом в землю, говорю. Что ты так смотришь?

– Вы кто, сударыня?

– Я развозчица из прачечной Мишо.

– Тогда такие мысли не должны быть в вашей голове.

– А это и не мои мысли, – не стала присваивать себе идею будущего дельтапланеризма Женька. – Я только предаю их тебе.

– Зачем?

– Вижу, что ты для этого подходишь.

– А та, другая? Которая советовала мне изменить форму?

– Та другая – это другая. Помалкивай об этом, а то у тебя ничего не получится. Теперь о том, зачем я приехала.

Девушка рассказала о своих замыслах. Выслушав ее, Грегуар согласился, что идея вполне осуществима, и они поехали к Мишо. Там прямо перед носом хозяина и его недоверчивого сына он нарисовал чертеж. Вместе с ним лихо водила пером по бумаге и фехтовальщица, что повергло хозяина в новое безмолвное изумление. Кузнец предложил еще сделать новые котлы с трубами, ведущими прямо в лохани, чтобы не переливать ее ведрами. Мишо озадаченно посмотрел на рисунок, потом на сына и спросил:

– Что теперь скажешь, Клеман?

– Нужно будет останавливать прачечную.

– На неделю, не больше, – пообещал Грегуар. – Котлы можно сделать отдельно.

– Это неглупо, но что это даст?

– Работа ускорится, сударь, – сказал фехтовальщица. – Вы сможете взять на себя еще несколько домов.

Мишо поворочался в кресле, поскреб затылок и снова посмотрел на сына.

– Посчитай все это, Клеман, – велел он. – Через три дня я должен видеть эти расчеты, а ты, прыткая, ступай, теперь мы без тебя разберемся.

Новость о возможных переменах прачки приняли настороженно.

– Зачем это все надо? И так было сподручно.

– А теперь будет легче и быстрее! Воду из колодца можно накачать, а не носить, а подогретую сразу из котлов в лохань пустить! Я попрошу, и Грегуар еще какую-нибудь вертушку придумает, чтобы руками не стирать!

– Как «руками не стирать»? – поразилась даже Беранжера. – А куда ж все тогда? На улицу?

– Не… не знаю, – неуверенно сказала отчаянная реформаторша, забывшая в угаре своей деятельности об этой обратной стороне прогресса. – Можно рабочий день сократить и субботу для отдыха освободить.

– Так тебе это и позволят!

Но Женька не теряла надежды, хотя воевала на заведомо невыгодных позициях. Она понимала, что вступила в поединок не столько с Мишо, сколько с самим ходом мировой истории, но ее это не смущало, – она существовала в реалиях особенного сюжета и, кроме того, сражаться с превосходящими силами противника было в традициях всех романтиков.

Превосходящие силы

Де Санда, как и предсказывал Лабрю, конечно, не остановила беременность фехтовальщицы. Невзирая на то, что это был ребенок его главного соперника, он продолжал планировать отъезд в Италию. Женька пыталась говорить о затеянных преобразованиях в прачечной и даже летательном аппарате Форгерона, но Даниэль раздражался еще больше.

– Прачки когда-нибудь тебя побьют, а этот сумасшедший кузнец разобьется! – кричал он, не обращая внимания на публику окраинного кабачка, куда привез девушку для встречи. – Нарисовала там что-то невнятное на мокром песке!.. Тебе мало шпаги? Ты уже хочешь убивать росчерком пера, как того бакалейщика?

– Бакалейщик сам виноват!

– А что тебе сделал этот бедолага-кузнец?

– Я просто хочу ему помочь!

– Свернуть шею?

– Пусть уж лучше он погибнет, испытывая летательный механизм, чем в доживет до старости, продавая «сапоги» для пыточной!

Вскоре у Амели начались роды. Она мучилась всю ночь, а к рассвету родила девочку. Ей помогла повитуха, которую привез Тавье. Скандал, который за этим последовал, был ожидаем и никого не удивил. Амели еще лежала на полу в прачечной измученная и голая, а Мишо уже распоряжался, чтобы ребенка отвезли в Приют. Женька тут же забыла про все проекты, которые должны были принести выгоду этому предприятию и, ворвавшись к хозяину, крикнула прямо с порога:

– Что вы делаете, сударь?!

– Во-первых, не смей на меня кричать, девушка, а во-вторых, мне нужны работницы, а не крольчихи!

– Послушайте вы, почтенный хозяин, если вы сделаете это, я всем расскажу о том, как ваш деловитый сынок заставил Бригитту убить ребенка!

– Что?.. Ты что? Кого убить? Ты что говоришь, окаянная?

– Клеман заставил ее избавиться от ребенка, вы же знаете! Это ведь был ваш ребенок, сударь!

Мишо посмотрел на девушку сумрачно, пробурчал какое-то невнятное ругательство, но сдался и оставил ребенка Амели. Кроме этого Женька вытребовала ей три дня отдыха без потери жалования и помощь Амлотты. Люс к этому времени окрепла и снова стала работать на стирке. Однако прачки отнеслись к новому решению хозяина опять не так, как предполагала фехтовальщица.

– Помрет дитё, – скептически пожала плечами Беранжера. – Пусть бы в Приют отдали. Какая здесь жизнь? Ни поесть, ни одеть не во что.

– И орать теперь будет, – добавила Пакетта, зло зыркнув на фехтовальщицу.

– Я съезжу к старьевщику, – сказала Женька. – У меня есть немного денег.

Беранжера вздохнула и предложила прачкам сброситься, кто сколько сможет. Взнос сделали все, даже Пакетта, но и после этого зло смотреть на фехтовальщицу она не перестала.

Однако того, что было куплено у старьевщика, все равно оказалось недостаточно, и Женька решила поспрашивать тряпье в домах, которые обслуживала прачечная. Первым таким домом, на который пал ее утренний развоз, оказался особняк де Лавуа. Девушка переговорила с кастеляншей, та кивнула и вышла во внутренние помещения, обещав поискать что-нибудь, но вернулась не только со старыми простынями, но и со своей молодой хозяйкой.

Клементина, как истинная аристократка хорошо умела владеть собой, и на лице ее, когда она увидела маркизу де Шале, не отразилось ни малейшего волнения. Она спокойно разрешила отдать фехтовальщице необходимые тряпки, а потом обратилась к кастелянше.

– Я хочу переговорить с этой девушкой наедине, Бланш.

Бланш поклонилась и ушла.

– Невероятно… – тихо Клементина. – Это вы, Жанна?

– Да.

– Я уже не раз видела вас из окна, но думала, что мне показалось. Неужели вы, в самом деле, работаете в прачечной?

– Да, и даже стирала ваши простыни, Клементина. Сейчас я на развозе.

– Невероятно… Вас ведь разыскивают.

– Вряд ли кто-то догадается искать меня в прачечной, если только вы…

– Что вы, Жанна… Мне это совсем не нужно.

– Но я же преступница, убила графа д’Ольсино.

– Наверное, вы сделали это не просто так?

– Да, не просто так.

– Что же он совершил?

– Он насмерть замучил двух детей в своей башне.

– Это правда?

– Да, и они не первые его жертвы. Я собираюсь писать об этом.

– Тогда… тогда это сама рука Господа направляла вас,

– И вас не пугает, что я владею шпагой и ношу мужскую одежду?

– Вероятно, это тоже какой-то божеский умысел. Господь вложил вам в руки оружие, чтобы ограждать нас от таких, как д’Ольсино. Присядьте. Вы, верно, устали.

Женька не знала, что думать. Слова Клементины были похожи, как на правду, так и на хитрость, с помощью которой молодая баронесса могла заманить ее в ловушку, поэтому садиться фехтовальщица не торопилась и вообще собиралась уйти.

– Мне нужно ехать, сударыня. У Амели грудной ребенок. Ему надо привезти эти старые простыни, чтобы нарезать из них пеленок.

– Да, пеленок… А вы знаете, что ваш муж в городе?

– Что?.. – почувствовала, как с гортани испарилась вся влага, фехтовальщица.

– Он приехал вчера и уже был у короля.

Женька села на ларь.

– И что… король? – спросила она.

Клементина расположилась рядом и продолжила:

– Король принял его. Все прошло спокойно.

– Спокойно? Ну… и что?

– Вы не хотите встретиться с Генрихом, Жанна?

– Мы не можем быть вместе.

– Вы разлюбили его?

– У меня сложное положение, вы же знаете.

– Вам нужно обсудить его вдвоем.

– Я не знаю, каким он вернулся.

– Так узнайте.

– …Хорошо… – сдалась больше своим чувствам, чем Клементине, фехтовальщица.

– Приезжайте через день. Я все узнаю и поговорю с ним о встрече.

Это тоже могло быть ловушкой, но подумав, Женька поняла, что Клементине, давно влюбленной в короля, связь его фаворита с фехтовальщицей была на руку. «Она не сдаст меня, ей нужно, чтобы я была на свободе». Девушка успокоилась и продолжила работать над преобразованиями в прачечной.

Отдав привезенные тряпки Амели, Женька поднялась к Мишо и попросила, чтобы он прибавил прачкам жалование, но ее ждал категорический отказ не только в этом. Клеман сделал расчеты, касающиеся реконструкции, и его отец нашел, что проект будет стоить слишком дорого.

– Сейчас я этим заниматься не буду, – сказал он. – Мне нужно справить достойное приданное дочерям, а там поглядим.

– Но, сударь…

– А если будешь опять угрожать, я сдам тебя полиции!

– Я не собиралась угрожать, я хочу сделать вашу прачечную лучше!

– Врешь! Ты печешься не обо мне, а о прачках, а это не твоя забота!

– Моя, раз я здесь работаю!

– Иди прочь, Жанна Пчелка!

– А если я сама найду деньги для работ?

– Ну, коли найдешь, так я, может быть, и соглашусь.

– А еще я хочу, чтобы вы приказали утеплить нам жилье и…

– Что?.. Иди прочь, – слабо махнул рукой Мишо и тяжело перевернулся на другой бок.

Болезнь прогрессировала, и он уже не мог вставать с постели.

Через день девушка снова встретилась с Клементиной. Та сказала, что Генрих готов с ней увидеться, и пообещала сообщить о времени и месте встречи позже. Женька кивнула, но разговор на этом не закончила, рассказала Клементине о прачечной и попросила финансовой помощи.

– Невероятно… – опять поразилась та, выслушав идеи по реконструкции. – Это вы все сами придумали?

– С кузнецом Форгероном.

– Хорошо. На Рождество я устраиваю благотворительный бал, часть денег от сбора отложу и для вашей прачечной. Я должна буду передать деньги хозяину?

– Да, но лучше в моем присутствии.

– А вы?.. Может быть, вам тоже нужны деньги?

– Не нужно, я сама, я не нищенка.

– Тогда возьмите хотя бы несколько экю для ваших прачек. Я дам распоряжение собрать по домам старые вещи и велю подвезти их в прачечную.

Женька взяла деньги, поблагодарила и уехала.

«Дикая пчелка»

К концу четвертой недели фехтовальщица собрала готовые главы своих «Записок», замаскировала их в корзине, бросив сверху большой пучок соломы, и сопроводив корзину короткой запиской, отвезла их Монро. В типографии она передала эту посылку одному из слуг. Ждать решения издателя она, конечно, не осталась, чтобы не подвергать его соблазну пустить в ход не только скандальную рукопись, но и будущее ее автора.

Суббота была днем сочельника. В преддверии праздника по улицам ходили ряженые и разносчики толстых горячих блинов. Бригитта принесла морковный пирог от Берарды и объявила, что после Рождества будет назначена ее помолвка с Леоном. Вечером Мишо велел добавить работникам сало в похлебку и послал со своего стола четыре жареные утки.

Рождественский ужин происходил в утюжильной, где было теплее. Прачки веселились, а Женька думала о предстоящей встрече и Генрихом. Она понимала, что ее жизнь опять может круто измениться. «А, может быть, это тот самый мирный финал? Генрих увезет меня куда-нибудь, я рожу ребенка и… – на этом «и» девушка спотыкалась. – Чтобы получить миллион евро мне надо будет бросить мужа и ребенка, – приходила она к неминуемому выводу и останавливалась пред ним, как перед глухой стеной. – Что-то не похоже на счастье… А если не бросить, а если вместе покинуть не Париж, а… сюжет? Интересно, это возможно?»

После ужина Женька поднялась к себе и обнаружила на ларе записку. Дрожащими руками она зажгла свечу, полагая, что это опять какой-то сюрприз от Монрея. «Может быть, рождественская открытка?» – усмехнулась фехтовальщица и не ошиблась. Это был сюрприз, но не рождественский. «Покинуть сюжет вы можете только одна. Монрей», – прочитала девушка.

– Чертов сочинитель!

Фехтовальщица порвала записку, задула свечу и легла спать. Ночью ей продолжали мешать спать мучительные мысли, связанные с неопределенным будущим и плач девочки Амели, который еще больше напоминал о ее собственном сложном положении.

Утром работников и домочадцев вместо больного Мишо в церковь вел его сын Клеман. Одетый в новый костюм, он шел, высоко подняв голову, словно римский триумфатор. Прачки за его спиной подхихикивали, а Бригитта даже передразнивала его высокомерную походку.

После мессы Женька вместе со всеми пошла погулять на площадь, где представляли рождественскую мистерию, играли музыканты и горели жаровни. Было холодно, но весело. С прачками, оставив ребенка Амлотте, увязалась и Амели.

– Плохая будет мать, – проворчала Беранжера. – Бросит дитё! Зря ты хлопотала, Жанна.

Женька хмуро смотрела перед собой и с ужасом думала о том, что когда-нибудь эти слова могут сказать и о ней самой.

Замерзнув, прачки завернули в «Дикую пчелку», где к тому времени уже скопилось много желающих скинуть путы рождественского поста и пуститься во все тяжкие. Как только девушки уселись за стол, к ним тотчас потянулись подвыпившие ремесленники и солдаты. Лезли и к фехтовальщице. Особо навязчивых она отталкивала и отсылала к Амели или Марсене.

Заиграла музыка, начались танцы. Женьке стало скучновато, и она уже решила уйти, но в кабачок вдруг хозяйской уверенной поступью вошел Робен Красавчик – тот самый парень, который прикончил Чуму, и с которым она танцевала в «Тихой заводи». С ним были двое спутников: один – высокий и поджарый, с неспешными движениями и тяжелым взглядом, а другой – маленький, сухонький и юркий, как запечный таракан.

Хозяин тотчас освободил для вошедших стол, а Берарда подала вино и закуску.

– Это Робен, – сказала Бригитта, и глаза ее заблестели. – Я с ним по прошлому разу плясала. Ох, если б не Леон…

– Охолонись, дура! – цыкнула на сестру Беранжера. – Слыхала я от Берарды, что с такими лучше не связываться, и к тому ж этот самый Робен, ровно на спелую ягоду, на Пчелку нашу пялится.

– Я тоже с ним танцевала, – усмехнулась Женька.

– Где?

– В «Тихой заводи».

Робен, видимо, с ходу почуяв воровским чутьем то, что плохо лежит, действительно в упор смотрел на фехтовальщицу. Она не испугалась, что он ее узнает, так как в «Тихой заводи» была в мантилье, но сразу поняла, что с этой минуты гулянка в «Дикой пчелке» перестанет быть скучной.

– Уходить надо, – сказала Беранжера, однако было уже поздно.

Робен подошел и присел рядом с Женькой.

– Привет, крошка! Веселишься?

– Веселюсь

– А чего лицо кислое, точно у вдовы? Или ты впрямь без хозяина?

– Я сама себе хозяйка.

– Это ты врешь! Хозяйкой ты у очага только можешь быть, а очаг этот всегда другому принадлежит. Пошли, попляшем!