Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

Группа де Неверов и де Рошалей зааплодировала, а Виолетта с Элоизой засмеялись. Женька, конечно, не поверила, что Кристиан соврал, но больше ничего не сказала, – ей не хотелось выносить на суд этой публики то, что никто бы здесь не понял.

– Кто замыслил совершить налет на дом де Рошалей? – спросил Катрен.

– Герцог.

– Какой герцог?

– Бандитский вожак. О том, что это будет дом де Рошалей, я узнала только в день налета.

– Вы сами попросились на дело?

– Не сама. Меня позвали, когда дело уже было решено. Герцог знал, что я хорошо владею холодным оружием. Он хотел, чтобы я избавила его от Веселого Жана.

– С какой целью?

– Там тоже идет борьба за трон.

В публике засмеялись.

– Не кощунствуйте, сударыня. Трон во Франции только один, – строго сказал Катрен. – Почему же вы согласились убить этого человека, тогда, как немногим ранее отказались уничтожить врагов государства?

– Веселый Жан мне тоже не нравился. Он был таким же зверем, как и д’Ольсино, а враги государства… Я не знаю ни их самих, ни их поступков, может быть, они вовсе и не враги.

– В ходе допросов ваших сообщников выяснилось, что Маргариту де Рошаль убил мальчик по кличке Табуретка, а отсечение головы совершил некий Жакерия. Это так?

– Да.

– То есть, вы лично не чинили никакого вреда этой женщине?

– Не чинила.

– Но, судя по вашим «Запискам» и рассказу о пребывании в доме графа д, Ольсино Маргарита была его соучастницей и тоже числилась в ваших врагах.

– Не в моих врагах, а во врагах общества.

– Пусть так, но вы сами разве не хотели ей отомстить?

– Я хотела отомстить ей пером, но ваше правосудие не прислушалось к моему голосу.

– Правосудие не может наказывать преступников только на основании чьих-то сочинений.

– Конечно, ведь Маргарита де Рошаль – не откупщик Файдо, с нее не поимеешь в казну столько денег, – усмехнулась фехтовальщица и демонстративно глянула в сторону балкона короля.

Противоположный ему балкон со студентами и памфлетистами одобрительно зашумел. Дождавшись тишины, Катрен сказал:

– Тем не менее, один из свидетелей считает именно вас причиной смерти Маргариты де Рошаль.

– Кто же? Епископ, которого голым вытащили из ее постели?

Здесь публика одобрительно зашумела. Заулюлюкала вместе со студентами и группа Конде.

– Его священство утверждает, что встречался с госпожой де Рошаль для духовной беседы и его раздели налетчики.

– Он, наверное, хорошо выпил во время этой беседы, если ничего не помнит.

Зал засмеялся. Никто, конечно, не верил в шитую белыми нитками версию епископа, даже сам Катрен, которому, видимо дали задание постараться прикрыть срам блудливого священника, поэтому комиссар не стал больше заострять на этом внимание и вызвал свидетеля, который, по его словам, обвиняет фехтовальщицу в смерти Маргариты де Рошаль.

На свидетельское место вывели Рони. Он вышел, прихрамывая, и остановившись на свидетельском месте, студеным взглядом посмотрел на девушку.

– Маркиза де Шале утверждает, что ни чинила никакого вреда госпоже де Рошаль, – сказал, обращаясь к нему, Катрен. – Вы согласны с этим, Рони Лукре?

– Да, не чинила… Она только сказала Табуретке, что Маргарита де Рошаль его мать.

Публика дружно охнула и затихла.

– Это так, сударыня? – спросил Катрен.

– Так. Я узнала об этом в Приюте Подкидышей.

– И поэтому мальчик убил ее?

– Этого никто не ожидал.

– Неужели?

Вопрос был риторическим и остался без ответа. Там, где требовались только факты, было неуместно прилагать к делу тонкую материю душевных течений; все и так поняли, что фехтовальщица невольно или умышленно, но направила руку мальчика, однако возмутились этому только де Неверы и де Рошали. Остальные, судя по возгласам, посчитали, что подобная участь Маргариты де Рошаль была вполне ею заслужена. Слова Рони подтвердила жена повара, которую пощадили во время нападения налетчики.

Когда свидетелей увели, председатель суда, завершая разбирательство по делу маркизы де Шале, предоставил первое слово обвинению.

– Жанна де Бежар, маркиза де Шале полностью и безоговорочно виновна в совершенных ею преступлениях, ибо грубо попирала установленные законы общества, присвоив себе, ничем не подкрепленное право распоряжаться чужими жизнями по своему усмотрению, – сказал в заключительном слове Катрен. – Этим правом может обладать только Бог, или же его посредник на земле – государство в лице короля. Жанна де Бежар, маркиза де Шале опасна для общества, и пример ее деяний может породить множество подражателей. Это принесет в жизнь людей хаос и разрушение. Я требую смертного приговора, ваша честь.

Серсо настаивал на заключении с последующей высылкой.

– Эта девушка очень молода, ваша честь, – сказал он. – В ее возрасте возможны роковые ошибки. Мотивы ее поступков вполне благородны, но по причине неопытности и пылкости сердца, она еще не ощущает их границ. Жанна де Бежар, маркиза де Шале иногда действовала жестоко, но ее вынуждали к этому люди или обстоятельства. Она не раз оказывала помощь даже тем, кому не должна была оказывать, например, Габриэли де Рошаль, которую вырвала из рук бандита и насильника. Я прошу суд учесть и те условия, в которых приходилось находиться моей подзащитной и тот факт, что она носит под сердцем ребенка, и это ребенок от ее мужа, зачатый в браке, освещенном церковью. Я прошу тюремного заключения с последующей высылкой и выплатой денежного штрафа в пользу пострадавших.

После речи защиты председатель суда предоставил последнее слово обвиняемой.

– Только осторожней, – шепнул адвокат. – Вы не на баррикадах.

Но Женька чувствовала себя не на баррикадах, – ей казалось, что она сейчас сдает последний экзамен, и если даст те ответы, которых от нее ждут, то непременно получит пятерку. От нее ждали раскаяния, но она его не чувствовала.

– Я хотела, чтобы мир был чище, – не слишком уверенно начала она. – Я пришла и сделала все, что могла… – здесь фехтовальщица приостановилась, будто задумалась о чем-то, потом более уверенно продолжила, – однажды меня назвали Посланницей Грозы. Наверное, это так и есть. Кем-то я призвана выполнять эту миссию, хотя тоже хочу любить, иметь свой дом и родить ребенка… Может быть, потом, когда меня отпустят, я больше не буду вступать в поединки, а пока… я не жалею о том, что сделала.

Судьи коротко посовещались, после чего председатель суда объявил, что процесс по делу маркизы де Шале закончен, и приговор будет оглашен через три дня.

Оценка

Три дня, оставшихся до вынесения приговора, фехтовальщица провела, как пыточной камере, хотя содержание и уход продолжали оставаться на том же уровне. Ее хорошо кормили и беспрепятственно удовлетворяли все бытовые нужды. Женька, конечно, думала и о себе, но больше всего сейчас ее волновала судьба де Белара. Она даже просила встречи с королем, решив согласиться на любые условия, убить, кого прикажут, лишь бы он пощадил Кристофа. В порыве отчаяния девушка действительно думала, что сможет сделать подобное, но жизнь не дала ей это проверить, – король отказал во встрече.

– Его величество передал, что уже поздно, – сказал Домбре. – Он уязвлен. Вы что-то там наговорили на суде. Это все печально, сударыня, но господин де Белар хорошо знал, на что шел, затевая подобное дело.

– Как он?

– Он спокоен, и мне сдается, сам ищет смерти.

– Почему?

– Он не может смириться с гибелью брата, которую считает, что допустил.

– Мне… нельзя повидать его?

– Выходить за пределы камеры до приговора суда вам категорически запрещено.

– А господин Дервиль разрешал мне.

– И где теперь господин Дервиль, сударыня?

В эти три дня к девушке не пускали и Генриха, поэтому она искала поддержки у Денизы, которая всегда была рядом. Девочка, как могла, успокаивала фехтовальщицу, гладила по плечу и молча вытирала слезы, самопроизвольно текущие по щекам ее измученной госпожи. «Если Кристоф умрет, я тоже не смогу жить… – думала Женька, сидя на кровати и сжав голову руками. – Или смогу?»

В понедельник комендант сообщил девушке, что Кристоф де Белар казнен, и передал ей записку, которую мушкетер написал ей незадолго до прихода стражников. Женька едва поняла, что в ней написано. Строчки прыгали перед глазами, и текст мешала рассмотреть скопившаяся в них соленая влага. «Осталось немного. Я прощаю вас. Кристоф». Девушка смяла бумагу, сжав ее в кулаке.

– Господин де Белар ушел с миром, – сказал Домбре, впервые глядя на фехтовальщицу без обычной живости в своих глазах. – Он был спокоен, и сказал, что надеется, что вы тоже будете спокойны, когда… когда услышите приговор.

Фехтовальщица стерла с лица слезы.

– Да, я буду спокойна.

На следующий день девушку повезли во Дворец Правосудия на оглашение приговора. «Сюжет идет к концу», – подумала она, и ею овладело какое-то, несвойственное ей, спокойствие. Неким парадоксальным образом смерть Кристофа внесла в ее душу ясность и умиротворение. Она была теперь готова к любой оценке, которую могли выставить ей судьи.

Во время зачитывания приговора было очень тихо, отчего казалось, что судья читает его в пустом зале. Суд признал фехтовальщицу виновной в деле графа д’Ольсино, в убийстве Себастьяна де Барбю и двух охранников Бастилии. Отягчающими обстоятельствами послужили побег и сопротивление королевской полиции. В деле налета на дом де Рошалей ее признали соучастницей, а так же косвенно причастной к смерти госпожи Маргариты де Рошаль. В качестве приговора была назначена смертная казнь через отсечение головы.

– Но поскольку маркиза де Шале находится на третьем месяце беременности, – продолжал председатель, – приговор будет приведен в исполнение только после рождения ребенка. До этого дня маркиза де Шале будет находиться в заключении с привилегиями, надлежащими быть в ее положении и согласными с ее титулом.

В публике опять начал подниматься шумок, и охрана, предусмотрительно утроенная в этот день, снова принялась наводить порядок.

Вернувшись в Бастилию, Женька попросила бумагу, перо и чернила.

– Что вы хотите делать? – спросил Домбре.

– Продолжу писать «Записки фехтовальщицы», – сказала девушка.

На это запреты не распространялись, поэтому Домбре приказал принести маркизе де Шале то, что она просила. Оставшись одна, Женька тотчас приступила к продолжению рукописи, которая прервались на уходе от лодочника.

Вечером пришел Генрих, но теперь им разрешили видеться коротко и в присутствии охраны. Сначала он посетовал на скандал в семье, который произошел после того, как Катрин призналась в своей беременности, и посмеялся судорожным усилиям батюшки спешно найти подходящего жениха.

– Это ребенок Андре де Вернана? – спросила Женька.

– Говорит, от де Вернана. Хорошо, хоть не от конюха.

– Да, одна жизнь только начинается, а другая заканчивается.

– Перестань, – сказал Генрих, а потом шепнул, целуя фехтовальщицу за ухом. – Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, у нас еще уйма времени. В городе смута, Конде набирает твоих союзников. Наш беспокойный принц снова почувствовал себя на коне, нам это на руку. Я, пожалуй, присоединюсь к нему.

Но, к несчастью, времени оказалось гораздо меньше, чем предполагал де Шале. Через несколько дней Женька вдруг почувствовала боль внизу живота. Боль сначала была слабой, но к вечеру усилилась и ночью вытолкнула наружу, растущего внутри нее ребенка. Он словно не выдержал свалившихся на него испытаний и не желал больше жить в условиях бесконечной войны, которую вела со своими врагами его юная мать. Это был мальчик. Началось кровотечение, и лекарь еле спас ее. Им опять оказался Лабрю.

– Лабрю, это вы? Откуда? – спросила Женька, придя в себя.

– Господин де Санд порекомендовал меня Домбре.

– Из-за меня?

– Да. Хорошо, что я оказался здесь вовремя, – покачал головой врач и обратил к фехтовальщице взгляд, полный горечи. – Я же говорил, что возможно надорваться, сударыня.

– Да, досадно… Я не успею дописать «Записки».

– Я постараюсь продлить срок, – пообещал Лабрю.

Он действительно сделал доклад королю о состоянии здоровья фехтовальщицы и спросил три недели на ее восстановление. Тот согласился. Об этом девушке рассказал Генрих. Лицо его совершенно потемнело после того, как Женька потеряла ребенка. Он перестал даже что-либо говорить, а просто сидел и молча держал свою ускользающую возлюбленную за руку.

– Что в городе? – спросила фехтовальщица, чтобы хотя бы голосом заглушить ту невысказанную очевидную мысль, которая убийцей-невидимкой стояла возле ее изголовья.

– В городе шумно… Конде не успокаивается, и я боюсь, что король прикажет приблизить день казни.

Так и случилось, – три недели еще не закончились, как к Женьке в камеру явился один из судей и вновь зачитал приговор.

– Казнь состоится через два дня в восемь часов утра на Гревской площади. Вы слышите меня, сударыня?

– Да.

На следующий день под усиленной охраной на свидание к фехтовальщице пришел де Санд, и его долгое объятие чуть не нарушило в душе девушки то желанное равновесие, которое установилось в ней в эти последние два дня. При свидании присутствовал Эжен. Нормандец, как обычно, руководил охранниками, и было видно, как он доволен, что от него зависел теперь и его бывший хозяин.

– Я не дам тебе погибнуть, – шепнул Даниэль. – По пути на Гревскую площадь мы тебя отобьем.

– Нет, не смейте! У вас ничего не получится, сюжет заканчивается, и вам не дадут это сделать.

– Какой сюжет? Ты бредишь?

– Нет, я должна уйти. Не мешай мне, иначе ты погубишь себя! У тебя сын, Жули, школа… Прошу тебя, Даниэль!

– Я не буду спокойно смотреть, как тебя убивают.

– Свидание закончено, – прервал эти лихорадочные перешептывания Эжен. – Господин де Санд, покиньте камеру.

– Замолчи, щенок, а то пожалуюсь Домбре, и он выкинет тебя отсюда! Будешь снова с де Гардом налоги возить! А ну выйди за дверь!

Эжен в нерешительности застыл, потом развернулся и молча вышел.

– Прощай, – Женька поцеловала де Санда в губы, а потом предала ему рукопись. – Отнеси Монро. Это лучшее, что ты можешь сделать для меня.

Утром Домбре объявил о приходе священника. Увидев его, девушка слегка опешила. В темной сутане был тот, кого уже давно подспудно ожидала увидеть фехтовальщица, то есть, профессор Монрей.

– Вы?.. – не зная, то ли радоваться, то ли пугаться, спросила измученная пленница.

– Сюжет заканчивается, Женечка.

– Да, я поняла… Я проиграла?

– А вы как думаете?

– Я думаю, что все делала по совести.

– По совести человека, в руках которого оружие?

– Я же фехтовальщица.

– Да-да, но вы могли бы фехтовать на другой территории. Я давал вам шансы. Вы могли бы вести дело или выйти замуж. «Божья птичка», прачечная, Форгерон – это же было бы просто прекрасно!

– Вы все врете! Я не могла вести дело! Мне мешали! А замужество?.. Так я же вышла замуж!

– Да, но вместо того, чтобы уехать из Парижа, вы вступаете в поединок с королем, более того, с обществом! А эта ваша выразительная речь на суде – красивое вранье! Вы не Посланница Грозы, вы сама эта гроза! Вы ни к чему не призваны, вы просто хотите быть там, где опасно, а там, где опасно, не может быть мирного финала, Женечка!

– Пусть так, но это уже мое дело, господин профессор!

– А только ваше ли? Вам перечислить тех, кого вы прямо или косвенно погубили?

– Тогда дайте мне тоже спокойно умереть, раз я такая плохая! Я не хочу больше об этом разговаривать!

Фехтовальщица отвернулась и, отойдя к стене, уставилась в глухую каменную кладку.

– Эка, бойкая!.. Так не разговаривай. Волосы только подыми, я шею посмотрю.

Женька обернулась. На месте Монрея стоял Домбре и какой-то человек с засученными рукавами суконной куртки. Фраза про шею принадлежала именно ему.

– … Вы кто? – не поняла девушка.

– Кто… палач я. Клошен.

– А-а… Клошен… Вы меня помните, сударь?

– Я?.. Чего помню?

– Я однажды подвезла вас в экипаже. Вы были с девочкой.

– … А, помню… Ну что ж… вот и свиделись. Я упреждал вас, госпожа. Волосы-то подымите… аль нет, не нужно… Помню шейку вашу. Не бойтесь, хорошо срежу – не почуете.

Фехтовальщица слегка содрогнулась. «Он совершенно хочет добить меня», – подумала она, но не о палаче.

– Вам еще повезло, сударыня, – сказал Домбре, когда Клошен ушел. – Король оказал вам милость и дал распоряжение не пытать вас водой перед казнью.

– Что за глупость? Зачем пытать перед казнью?

– Таков протокол. У вас будут какие-нибудь личные просьбы, сударыня?

– А вы исполните все, что я попрошу?

– Все, что не выходит за рамки закона, сударыня.

– Тогда съездите в Лувр и скажите королю, чтобы он отдал приказ арестовать господина де Санда.

– Де Санда? Зачем?

– Он хочет организовать нападение и отбить меня.

– Я не понимаю… Вы хотите сдать господина де Санда королевскому суду?

– Не суду. Пусть его подержат где-нибудь один день… И побольше солдат, а то он вздумает сопротивляться.

– А, я понял, сударыня. Это все?

– Еще я хочу вымыться.

– А лекарь разрешит? Ведь вы…

– Наплевать. Какое теперь это имеет значение?

Обе просьбы были выполнены. Домбре съездил в Лувр, после чего сказал, что король согласился удовлетворить просьбу, касающуюся господина де Санда. Потом комендант отдал распоряжение принести в камеру фехтовальщицы большую лохань, в которой обычно стирали белье. Камеру хорошо прогрели, а лохань наполнили горячей водой. Опасаясь возобновления кровотечения, комендант пригласил Лабрю, и Дениза мыла фехтовальщицу под его чутким присмотром. Здесь же присутствовала охрана Эжена, который привел врача в камеру, но Женьке, в самом деле, было наплевать, – она уже давно ходила голой перед здешним обществом и теперь наслаждалась только тем часом, который дал ей для последнего омовения Домбре.

Ей было выдана свежая сорочка и простое платье из черного сукна. Перед уходом Лабрю еще раз осмотрел девушку, потом поклонился, поцеловал ей руку и удалился.

Вечером пришел Генрих, которому дали последнее свидание, и сказал, что купит у палача ее голову.

– Зачем? – не поняла Женька.

– Я знаю мастера, он набальзамирует ее, и я оставлю твою голову в нашем доме. Что ты так смотришь?

– На черта тебе это чучело? Чтобы висеть рядом с головой кабана, которого ты убил на последней охоте?

– Не смейся! – рассердился Генрих.

На его глазах выступили слезы, и он прижал девушку к своей груди, где что-то прерывисто клокотало. Женька дрогнула и замерла в его нервном объятии, словно опутанная оголенным проводом. Она поняла, что он не издевается, а просто любит ее, как это может делать воспитанный в эпоху жестокости избалованный королевский фаворит.

– Ты… будешь завтра на казни?

– Конечно. Я обязан. Мое отсутствие было бы неуважением.

– К королю?

– К тебе.

– И ты… выдержишь это?

– … Не знаю. Я должен. Ты… ты жди меня там.

– Да, хорошо, только ты… не торопись.

Свидание было коротким. Король дал своему фавориту всего полчаса, и Домбре ревностно следил за исполнением данного приказа. Эжен, глядя на прощающихся супругов, криво улыбался.

Охрана во время свидания была удвоена. Фехтовальщица догадывалась, почему – ей в любом случае больше не позволят бежать отсюда, – ее либо казнят, либо убьют при попытке бегства.

– Прощайтесь, – сказал Домбре.

– Оставь мне что-нибудь, – сказала Женька Генриху, и он отдал ей одну из своих перчаток.

Супруги поцеловались, потом де Шале опустился перед фехтовальщицей на колено, коснулся губами края суконного платья и, закрыв рукой лицо, быстро вышел. Дениза всхлипнула.

Женька не плакала, она сжимала в руках замшевую перчатку, от которой исходил знакомый аромат, и долго смотрела на закрывшуюся дверь.

Глава, которой не было

«Жаль, – подумала фехтовальщица. – Этой главы не будет в моих «Записках». Все письменные принадлежности были у нее к этому времени забраны. Дениза приготовила девушку к последней ночи, потом обняла ее за колени и тоже ушла.

Фехтовальщица легла на кровать и неподвижным взглядом уставилась вверх. Перчатку Генриха она положила на грудь, и та, словно его оставленная рука, немного уменьшала ту боль, которая начала мучить ее сразу после его ухода. Болело где-то глубоко внутри и так физически ощутимо, что фехтовальщице стало казаться, что сквозь кожу вот-вот просочится кровь. Она не могла определить, от чего ей было больно больше, – от разлуки с Генрихом или от слов Монрея.

О том, что будет завтра, девушка старалась не думать. Чтобы хоть как-нибудь отвлечься, она слушала звуки, которые сейчас звучали особенно выпукло: переклички часовых, редкие шаги где-то далеко, тихое поскрипывание в дереве кровати… Незаметно она заснула. Ей снилась какая – то цветная страна с причудливыми животными и растениями. К ней подлетали яркие птицы и садились на плечи. Животные ложились у ног или играли в свои звериные игры. Она играла вместе с ними, ездила на синих быках, трепала за гривы красных львов и взлетала над лесами вместе с огромными многоцветными бабочками…

Утром фехтовальщицу разбудила одна из тюремных служанок, которые обычно собирали заключенных женщин перед казнью. Девушке дали умыться, сходить по нужде, помогли надеть платье и чепец, в который убирали волосы, чтобы оголить шею и облегчить работу палачу. Потом Женьку немного покормили и надели кандалы, которые полагались по протоколу.

Перед самым выходом к фехтовальщице зашел Домбре. Он принес ей кружку вина.

– Выпейте, сударыня. На улице еще прохладно, и вино приободрит вас.

Фехтовальщицу действительно немного знобило то ли от утреннего сквозняка, то ли от холода кандалов, поэтому она не отказалась сделать несколько глотков. Это, однако, не помешало ей с удивлением заметить на пальце Домбре алмазный перстень, тот перстень, который она отдала Форгерону.

– Откуда у вас этот перстень, сударь? – тихо спросила она.

– А… это?.. Приобрел по случаю.

– Вам надо продать его, и лучше не здесь.

– Почему?

– Этот перстень из драгоценностей, которые были украдены у де Рошалей. Я отдала его Форгерону.

– Хм, да?..

Комендант быстро снял перстень и убрал его в кошель.

– Откуда он у вас на самом деле? – продолжала фехтовальщица. – Вам дал его Грегуар?

– В общем, да… Этому сумасшедшему хочется прыгнуть со стены на той штуке, которую он соорудил. Он ходил за мной две недели, потом сунул этот перстень, и я разрешил ему затащить свое чудище на стену. Он будет прыгать ближе к ночи. Я запретил ему делать это днем.

– Сейчас он здесь?

– Да, возится там наверху. Эту штуку надо еще собрать.

– Разрешите ему прыгнуть сейчас.

– Сударыня…

– Я хочу это видеть.

Домбре посмотрел на фехтовальщицу, на кандалы на ее руках, оголенную шею и махнул рукой.

– Ладно, если он готов, я прикажу.

Комендант дал распоряжение, и к тому моменту, когда девушку вывели во двор, Форгерон со своим аппаратом за спиной уже стоял на краю стены. Его поддерживали два солдата. Все, кто находился внизу, смотрели на него и крестились.

С разрешения коменданта изобретателю дали знак. Он прыгнул, и растопыренная конструкция отдалась на волю Бога. Сначала она плавно скользнула, потом начала было падать, но одна из воздушных струй вдруг выровняла ее кривое падение и, оставив за собой стены Бастилии, Грегуар полетел над городом… Люди внизу закрестились еще больше.

– Вот дьявольщина! – воскликнул Домбре. – Наши святые отцы его сожгут!.. И меня еще с ним в придачу! Вы довольны, сударыня?

– Да. Полет получился.

Внимание снова вернулось фехтовальщице, которая все еще не могла оторвать глаз от неба, в котором исчез дерзкий изобретатель. Девушку подвели к воротам, посадили в похожую на клетку повозку смертников и под охраной Эжена Годье повезли на Гревскую площадь. В пути ее сопровождали не только солдаты из Бастилии, но и рота гвардейцев, которую прислал король. Людовик, очевидно, побаивался беспорядков.

Среди гвардейцев Женька вдруг увидела де Зенкура и де Фрюке. Лица обоих испугали ее, – они были слишком красноречивы. Она поняла, что вместе с де Сандом надо было сдать королю всех, с кем она дышала одним дыханием на фехтовальной площадке. «Нет! – взглядом сказала девушка, поймав азартные глаза Альбера, и покачала головой. – Нет!» Но было уже поздно. Едва тюремная повозка отъехала от ворот Бастилии, кто-то свистнул, и гвардейцы короля стали отбивать ее у солдат Домбре. Раздались выстрелы… Домбре, раненый в ногу, упал.

– Годье, командуйте! – крикнул он с земли.

Началась полная неразбериха. Лошади, гвардейцы, солдаты, толпы парижан, скопившихся на улицах, чтобы посмотреть на казнь, смешались в один пестрый клубок…

К повозке пробился юркий де Фрюке и начал рукоятью пистолета сбивать замок, но, подстреленный Эженом, упал под колеса. Не все гвардейцы сочувствовали маркизе де Шале, поэтому кто-то уже дрался со своими, кто-то метался между долгом и чувствами, кто-то беспорядочно стрелял в воздух, пытаясь призвать к порядку… В испуге прижались к стенам домов вопящие горожане…

Вдруг из переулка вывалила внушительная когорта всадников под предводительством принца Конде. На шляпах у всадников развевались малиновые перья. Такие же перья были у всех, кто желал быть на стороне фехтовальщицы. Когорта Конде выскочила поддержать гвардейцев де Зенкура, и среди всадников Женька увидела де Лавуа и д’Ангре.

– Держитесь, сударыня! Дави кардиналистов! – кричал Конде и воинственно размахивал шпагой, на эфесе которой развевался такой, как и перья, малиновый бант.

С другой улицы выехали и ввязались в потасовку мушкетеры де Монтале и швейцарцы. Они были на стороне короля, и их было больше. Они смяли сопротивление, а повозку с фехтовальщицей снова затолкали во двор Бастилии. Женька сидела в ней, свалившись в угол и закрыв лицо руками. Ее радовало только то, что среди мятежников не было де Санда. Она думала, что из-за нападения казнь перенесут на другой день, но ошиблась. Командовать вместо себя комендант приказал Эжену, и тот, довольный собой, с готовностью бросился распоряжаться вместо своего начальника.

Арестованных тотчас увели в подвалы, ранеными занимались слуги и тюремный лекарь, а убитых сложили возле ворот. Среди этих последних был и де Зенкур. Открытые глаза его смотрели в небо. Вместе с восторгом схватки в них навсегда застыло выражение яростного желания быть первым. Рядом с ним лежал мертвый де Жери. Он лежал на боку, и его лица фехтовальщица не видела. Над убитыми стояли и угрюмо смотрели на их неподвижные тела де Стокье и де Блюм.

Принц Конде был арестован, но его увели не в подвалы, а наверх. На принцев суровые меры наказания не распространялись, поэтому кузен короля не унывал, смотрел весело и даже насвистывал что-то по пути в Бастилию.

Когда все утряслось, повозку снова выкатили за стены тюрьмы и под охраной швейцарцев повезли на Гревскую площадь. Горожане успокоились и теперь могли без помех наблюдать за тем, как движется к последней точке сюжет и жизнь его главной героини.

– Ой, да это никак та самая девица! – вдруг услышала сверху фехтовальщица. – Я видела ее в Этампе в телеге де Гарда! Ты погляди-ка, Аннет! Я еще тогда знала, что ее будут судить!

Женька подняла голову. На нее из окна смотрела дама, которой она едва не разбила яблоком лицо. На этот раз кинуть в нее было нечем, да и руки беспомощно свисали вниз под тяжестью кандалов.

– Поделом, милая, поделом! – ликовала прозорливая женщина.

Девушка усмехнулась и посмотрела на Эжена, который скакал рядом, как это было тогда, когда она сидела в телеге де Гарда. Он заметил ее взгляд и еще выше задрал подбородок. «Да, как тогда, в первый день, – вспомнила фехтовальщица. – А Эжен, наверное, уже видит себя комендантом. Улыбается… Жаль, что я не узнаю, что с ним будет, когда выйдет вторая часть моих «записок». Генрих прибьет его. Или это будет де Санд? Над этим, пожалуй, даже можно посмеяться, как сказал король, если не было бы так грустно… Неужели мне так и отсекут голову?.. Или я до этого потеряю сознание?.. А если не потеряю?.. Как тепло сегодня… Весна…Такой приятный ветер… Будет жаль, если я его больше никогда не почувствую».

Гревская площадь сияла под утренним солнцем и выглядела не мрачно, а празднично. Даже, построенный помост напоминал скорее сцену, а не место для казни.

Фехтовальщицу уже давно ждали. Напротив эшафота на специальном возвышении под балдахином, защищавшим от солнца, сидел в кресле король. На этот раз он наблюдал последний акт чужой жизни не из окон Ратуши. Рядом с королем расположились королева, охрана и придворные, среди которых очень заметно выделялся Генрих де Шале. Он был весь в черном и так бледен, словно покрыл лицо пудрой. «Ничего… красивый костюм, – скользнула в весеннем воздухе еще одна легкая свободная мысль. – Наверное, нарочно пошил для этого случая».

С Генрихом находились Клементина, Валери и мальчик в парадной одежде. В мальчике Женька узнала Жан-Жака. Он стоял прямо и ковырял в носу. «Намучается с ним Клементина. Он еще и ограбит ее когда-нибудь. Не убил бы только».

С другой стороны толпились именитые семьи Парижа, среди которых были, конечно, и родственники Маргариты. Женька увидела Габриэль. У нее, единственной из всей этой знатной кучки, во взгляде не было злобного удовлетворения. «С интересом смотрит, – продолжала свой витиеватый полет мысль фехтовальщицы. – Вырастет, еще Маргариту переплюнет».

В глазах Виолетты, вместе с удовлетворением присутствовала досада. Она понимала, что такого внимания, которого удостоилась эта Жанна де Бежар, у нее самой не будет никогда, поэтому фрейлина королевы с явным раздражением покусывала острыми зубками свой шелковый платочек и не улыбалась. Рядом с ней пристроился Люсьен де Бон. Он что-то читал ей из небольшой книжечки, которую держал в руках и почти не обращал внимания на происходящее кругом.

Приехал посмотреть на казнь своей обидчицы и де Жуа. Он смотрел на помост, слушал, что ему говорит де Брюс и мрачно улыбался.

Фехтовальщица вышла из повозки, и ее освободили от кандалов. К ней подошел священник и протянул крест для поцелуя. «Похож на гарду шпаги», – подумала девушка. Она прикоснулась к кресту губами и взошла на помост, ни разу не споткнувшись.

Там ее уже ждал Клошен. Он стоял, опираясь на длинный, сверкающий на солнце, меч, однако взгляд фехтовальщицы притягивал не грозный блеск металла, а корзина, приготовленная для головы.

– Не бойтесь, госпожа, – тихо сказал за спиной палач. – Когда вы встанете на колени, поднимите подбородок и смотрите прямо. Голову не опускайте. Вы ровно ничего не почуете, я меч вчера долго точил.

Женька кивнула. Смотреть прямо и не опускать голову ее учить было не нужно.

В это время к королю поднялся Эжен. Он поклонился и сделал короткий доклад о произошедшем на выезде из Бастилии. Людовик выслушал его, усмехнулся, будто ожидал чего-то подобного, и махнул перчатками к началу.

Когда волнение, поднятое известиями нормандца, улеглось, на эшафот взошел судебный представитель. Он снова зачитал обвинения, предъявленные фехтовальщице и приговор.