Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)

– Что вы раскланиваетесь перед вашим учеником, как пансионерка? – усмехнулся де Санд, когда девушка сделала перерыв.

– Хочу, чтобы он понял.

– Чепуха! Надо просто дать ему рапирой под зад!

– Это грубо.

– Зато действенно! Выучка – дело болезненное. Когда этих ребят поглаживаешь по шерстке, они ленятся и наглеют! Вы бы видели, какими петушками приходят сюда некоторые! Перья на шляпах дыбом, бородками трясут! Но мне уже через пару часов удается стряхнуть с этих помпезных лиц золотую пудру!

Но фехтовальщица продолжала уговаривать де Ванса еще полчаса, пока не выдержала и не поддала ему рапирой по заду.

– Да двигайтесь, черт возьми, тупой тюфяк!

Де Ванс подпрыгнул, сделал несколько приличных шагов и активный выпад. Де Санд и Франкон захохотали.

После урока Женька проведала Жули и поддержала ее своим примером.

– Главное, не реви, если упадешь, и не жалуйся, – посоветовала она.

– Как же не реветь? А если очень больно?

– Тогда реви, но никому этого не показывай.

Потом девушка переоделась в платье и зашла к Эжену. Он лежал у себя в небольшой, но отдельной комнатушке. Выражение его шалых глаз стало колючим.

– Пришли добить, госпожа?

– Пришла посмотреть твою квартиру. Ты же приглашал.

– Да уж что теперь? Моя квартира – не вашей чета.

– Ладно, не дуйся, как девочка, только в другой раз следи за словами. Понял?

– Понял, – криво улыбнулся Эжен. – Ничего, еще и мой верх будет, прекрасная госпожа.

Женька поехала домой. Ее беспокоило, что Генрих до сих пор не появился, чтобы забрать ее из школы. Ведь он не мог не знать, где она находится. Маркиз был дома и уже три часа не выходил из библиотеки. Так сказала Жулиана, и фехтовальщица, предчувствуя очередное выяснение отношений, прошла к мужу.

Генрих действительно находился в библиотеке и читал Плутарха. Он сидел на стуле рядом с холстом, на котором остался первый набросок углем парадного портрета маркизы де Шале.

– Где вы были, сударыня? У де Санда?

– Да… Я чуть не убила Эжена. Он сказал, что я с тобой из-за денег.

– Из-за денег.

– Ты тоже так думаешь?

– Это выяснится потом.

– После пришел де Ванс… мой ученик.

– Ученик… И что?

– Он такой медведь… Я просто измучилась.

– Угу.

– … Генрих, перестань читать, когда я с тобой разговариваю!

– Если я перестану читать, то заколю вас шпагой из своей коллекции.

– Мне было нечего делать! Катрин не приехала сегодня.

– Да, вы очень умно вышибли ее из игры. Отец теперь не разрешает ей сделать ни одного шага за пределы дома.

– Но я…

– Помолчите! На уроки музыки вы будете ездить сами, чтобы отныне заниматься ею под присмотром моей матушки. Теперь о другом искусстве. Почему за эти два дня к вашему портрету не прибавилось ни штриха? Я ошибся в художнике? Ласаре неумеха или лентяй?

– Не лентяй! Ласаре очень талантливый! Он изрисовал мной уже два альбома.

– Я хочу видеть эти альбомы, – сказал де Шале таким тоном, будто велел подать школьный дневник.

– Они у него. Он придет завтра, как обычно.

– Хорошо, теперь о главном.

– А что сегодня главное?

– Королю сказали, что я женился на Жанне де Бежар.

– Кто сказал?

– Да мало ли кто? Может быть, Элоиза или Виолетта, с которой она ездит к Рамбуйе, может быть, ваши фехтовальщики.

– Они не могли, они…

– Что? Носят белые крылья?

– Хорошо, и что король? Он рассердился?

– Нет, он был спокоен и сказал, что ждет нас на приеме. Я думаю, он уже и так догадывался, кто моя жена.

– А если это ловушка? Если он хочет меня арестовать?

– Если бы он хотел это сделать, то уже прислал бы сюда стражу.

Это было убедительно, и Женька на время успокоилась.

На следующее утро де Шале дождался художника, и тот подал по его приказу свои альбомы. Медленно просмотрев их от корки до корки, маркиз сказал:

– Я куплю у вас эти альбомы, Ласаре.

– Но это всего лишь наброски, эскизы… Я хотел оставить их себе для работы, господин де Шале. Я задумал сюжет о встрече аргонавтов с амазонками, – еле слышно сказал бледный художник.

– Не надо для работы, Ласаре, я куплю их по цене картины. Вас это устроит?

– Да, ваша милость, но…

– А теперь извольте закончить тот портрет моей жены, который я вам заказал.

Художник поклонился и ушел готовиться к работе, а Генрих спросил фехтовальщицу:

– Это все, чем вы занимались, с Ласаре, Жанна?

– Да. Можете спросить у Нинон. Она все время была со мной в библиотеке.

– А Жулиана?

– Она тоже знала.

– И не сказала, мерзавка!

– Вы не спрашивали.

– Да вы, я смотрю, сколотили целый заговор, сударыня!

Де Шале еще раз пролистнул альбомы.

– Вы все тут заслуживаете хорошей плетки, Жанна, – сказал он. – Вас и Ласаре спасет только то, что эти «штрихи» к вашему портрету действительно талантливы… Идемте наверх. Я, пожалуй, немного опоздаю к утреннему одеванию его величества.

– Как же…

– Де Бон подменит меня. Он давно хочет занять мое место.

– А Ласаре?

– Ласаре тем более подождет.

Только через час Женька, одетая в парадное платье, уселась в неподвижную позу перед художником. Она старалась, и положение рук, головы и корпуса было безупречным, однако ее яркие глаза блестели слишком нескромно для того, чтобы быть уместными на парадном портрете, а щеки горели слишком бессовестно, но Ласаре сделал вид, что не заметил этого.

Незаконная пара

Поскольку королю стало известно, что супругой его фаворита является Жанна де Бежар, фехтовальщица стала появляться на людях одна или с Генрихом совершенно открыто. Ареста не следовало, но о них заговорили. Все ждали решения короля, что наряду с обсуждением будущего принцессы Генриетты и даты нового похода на протестантов одинаково страстно занимало парижский свет.

Все эти темы азартно описывали в своих статьях парижские памфлетисты. Женька негодовала, возмущаясь лжи, которой не гнушались газетчики, чтобы сделать материал раскупаемым.

– Они лезут в нашу спальню и сочиняют всякую чушь! Пишут, что я… что у меня связь не только с де Сандом, но и со всеми фехтовальщиками! Ты слышишь, Генрих?

– А у тебя ее нет? – усмехнулся де Шале.

– Есть, но не такая!

– Какая разница, раз ты ездишь в его дом.

– Но ты разрешил мне два раза в неделю заниматься с де Вансом.

– Это купленное. За это ты согласилась продолжать учиться играть на лютне и вести себя в обществе, как знатная девушка. Когда король признает наш брак, я прекращу эти занятия и увезу тебя на Луару.

Женька смяла газетный листок и бросила его в горшок, а утром оделась по-мужски и поехала в одну из типографий. Там она без лишних слов приперла к типографскому станку издателя по имени Монро и призвала того к ответу. Держа шпагу у его груди, это было не трудно.

– Сколько можно, господин Монро?

– Я понял, понял, сударыня! – закивал Монро, косясь на стальное лезвие у себя перед носом. – Но подумайте лучше о том, что мы делаем вам славу!

– Что? Какую славу?

– Скандальную, разумеется! Так статьи лучше раскупают, а ваше имя не сходит с уст парижского света!

– Мне нужна не такая слава! В ваших статьях много вранья!

– Это всего лишь краски, сударыня!

– Которые разбавлены водой из сточной канавы?

– «Деньги не пахнут».

– Я вас сейчас убью, сударь!

– Это, конечно, не трудно, но будут другие… Такова профессия… Попробуйте сами обойтись без запашка грязного белья в столичных новостях, вас тут же обойдут, сударыня!

– Попробую! Хотите, я тоже напишу статью?

– Вы? Статью?.. Это как-то не совсем прилично… вы супруга маркиза де Шале… Я, конечно, напечатаю, но… А о чем вы хотите написать?

– Узнаете.

Женька поехала домой, написала статью под названием «Кто ее убил?» об истории сожженной Мариуллы и отвезла издателю. Монро, читая статью, удивленно двигал бровями, покачивал головой, задумчиво покручивал пуговицу на камзоле, а дочитав до конца, посмеялся.

– Хм, смешно тут про кошку… Недурно, недурно… смело и слог неплохой, только несколько суховатый. Не хотите прибавить детей этой Мариулле или что-нибудь вроде «призрак убитой каждую ночь является преступному бакалейщику»?

– Не хочу.

– А может быть что-то пикантное? Шабаш, оргия, имя какой-нибудь знатной дамы?

– Ничего не надо. Не навязывайте мне ваш стиль, сударь! А вот про знатную даму я вам обязательно напишу, только в другой раз.

– У вас есть кто-то на примете?

– Есть.

Статью напечатали. А когда ее раскупили, фехтовальщица, воодушевленная успехом, написала об убийстве Перрана. Статья шла под названием «Удар кинжала». Монро опять подвигал бровями, но на этот раз в некотором замешательстве.

– М-м, это уже довольно серьезно.

– Думаете, дело может быть открыто?

– Трудно сказать. Все это только домыслы, но нашему славному финансисту придется почесаться.

Генрих, прочитав ее творения, усмехнулся.

– Что ж, это занятие больше подходит девушке из знатной семьи, чем шпага, но вам лучше поменять литературную стезю, Жанна. Напишите что-нибудь вроде «Астреи» д’Юрфе про любовь ангелоподобных пастушков, где все будет изящно, чисто и мило. Оставьте городскую грязь презренным памфлетистам.

В ответ на это Женька написала статью «Куда уехала Гонзалес?» об исчезновения испанской шпионки. Генрих нахмурился и посоветовал ей быть осторожней.

– Этот сынок Аманды Лукре как бы не пальнул в вас из-за угла, – сказал он. – Его ведь так пока и не поймали?

– Я выезжаю в экипаже.

– Не всегда, и потом покойный Генрих Четвертый тоже выезжал в экипаже.

– Я все равно не буду сидеть дома.

– Я знаю.

В ожидании королевского приема Женька продолжала жить в статусе жены маркиза де Шале и искать пути совмещения этого статуса с ее прежними интересами. Она согласилась послушно позировать для портрета и ездить в дом родителей учиться с Катрин играть на лютне, но за это вытребовала у Генриха занятия с де Вансом. Они проходили два раза в неделю, во второй половине дня и в его присутствии. Де Санду, конечно, не нравилось нахождение на фехтовальной площадке фаворита короля, но он тоже пошел на уступку, хорошо понимая, что иначе фехтовальщица вообще не сможет здесь появляться.

На одном из уроков де Санд подошел к Женьке, будто помочь ей в работе и, поглядывая на скамью, где сидел де Шале, тихо сказал:

– Я был у короля и говорил с ним о патенте и разрешении носить мужскую одежду.

– И что он?

– Велел подождать несколько дней. Наверное, он имеет в виду будущий прием.

– Наверное. Как у вас? Как Эжен?

– Снова дерет нос, командует охраной и бегает за девками. Крепкий парень. Через неделю уходит охранником в Шатле. Живее, живее, господин де Ванс!

– А как Жан-Пьер?

– Тоже молодец, порвал тут уже два чучела. Подрастет, отдам его в Наварский колледж.

– А как же Ажель?

– Ажель выдам за Жакоба. Она здоровая, нарожает еще детей. Ей не мешают занятия фехтованием.

Однако намек де Санда был не совсем справедлив. Женька, хоть и своеобразно, но тоже занималась своим домом. Сначала девушка заставила Генриха преобразовать одну из нижних комнат в ванную, потом стала покушаться на залу для гостей.

– Здесь можно заниматься фехтованием, – сказала она.

– Ты с ума сошла, Жанна! – воскликнул маркиз, не отошедший еще от ванной, в которой она заставляла мыться весь дом. – Мало того, что ты устроила в доме общественную купальню, ты хочешь поставить всех на фехтовальную дорожку?

– Но тогда мне не нужно будет ездить к де Санду! Когда мне дадут патент, я смогу давать уроки в нашем доме.

– То есть, ты собираешься щупать этих твоих учеников прямо у меня под носом?

Генрих намекал на занятия с де Вансом, где Женьке приходилось поправлять его шаткие позиции, просто передвигая неуклюжее тело ученика руками.

Де Шале раскричался, но фехтовальщица продолжала настаивать. От ее реформ морщился и его батюшка. Принимая случившееся, как данность, он продолжал желать сыну другую жену и тоже с нетерпением ждал королевского приема, надеясь, что Людовик аннулирует этот безумный брак.

– Вы все еще не верите, что я люблю вашего сына? – спросила тестя фехтовальщица.

– Верю, но ваша любовь разжигает в нем страсти, а не несет покой.

– Разве любовь должна нести покой?

– Я боюсь, что вы оба сгорите в своих страстях, как еретики.

Во время одного из уроков игры на лютне к Элоизе приехала Виолетта. Женька встретилась с ними обеими на лестнице, когда собиралась уезжать.

– Добрый день, Лили, – усмехнулась покривившемуся лицу своей соперницы фехтовальщица. – Вы все еще считаете мое платье скучным? Или, может быть, снова хотите ударить меня ножиком для чинки перьев?.. Вижу, что хотите.

– Вам не следует так со мной разговаривать, госпожа де Бежар.

– Меня сейчас зовут не де Бежар.

– Ваше присутствие здесь в качестве маркизы де Шале незаконно. Король еще не признал ваш брак.

– Его признал Бог.

– Сомнительно, чтобы Бог был к вам расположен. Вы попираете его заповеди и занимаетесь не своим делом!

– Я думаю, что Бог мудрее вас, Лили, и принимает меня такой, какая я есть.

Виолетта хотела ответить, но Элоиза взяла ее за руку и потянула за собой.

– Идемте, Лили. Вы здесь не затем, чтобы разговаривать с временщицей. Его величество вряд ли потерпит такое со своим фаворитом.

Тем не менее, король не чинил никаких препятствий «незаконной паре». Это воодушевляло обоих, но и опасная неопределенность их положения тоже чувствовалась. Парижское общество оставалось настороженным. Те, с кем фаворит короля и фехтовальщица сталкивались на улице или в храме, куда де Шале иногда вывозил девушку к мессе, с ними практически не разговаривали, а только осторожно кланялись, да и то, главным образом, Генриху. В домах их не принимали, исключение составляли очень немногие.

– Вот сейчас-то я и выясню, кто мои настоящие друзья, – посмеивался маркиз.

Среди них, странным образом, оказался принц Конде. Возможно, королевская кровь боковой линии Бурбонов и особенность его положения при троне давали ему право более дерзкого жеста.

– Что вы делаете, сударыня? – с шуточным возмущением спросил он, принимая опальную пару у себя в доме.

– А что я делаю, ваше высочество? – не поняла фехтовальщица.

– Говорят, вы ездите к де Санду, надеваете штаны и занимаетесь позорным для дворянского звания учительством? Генрих, как вы терпите это? Над вами скоро будет смеяться весь Париж!

– Я и сам люблю повеселиться, ваше высочество.

– О, вам всегда льстило быть в центре внимания! Я, знаете, тоже не против побузить, но все-таки посоветовал бы вашей прекрасной женушке бросить эти игры с общественным мнением. До приема короля ей следует быть послушной.

– Если она станет таковой, я разлюблю ее.

– Тогда пусть на время сделает вид таковой, как это делаю я, – со смехом посоветовал Конде. – А вы, милый де Шале, бросьте! Умирать от любви фавориту короля не идет! Нас ждут великие дела! Оставьте эту меланхолию!

– Я не умираю, вам показалось, – сказал Генрих и тоже засмеялся, но слегка надтреснутым смехом.

Не отказала в приеме и Клементина де Лавуа. Женька сама уже давно хотела съездить к ней и узнать, как поживает Валери. Девочка была счастлива своим положением в знатном доме, где приобрела характерный для служанки знатной дамы лоск и некоторую надменность. Эта подчеркнутая надменность, очень похожая на разбухшее самомнение Эжена, Женьку несколько смутила, но Клементина девочкой была довольна.

– Я уже выезжала с ней в салон Рамбуйе. Все подумали, что Валери моя родственница. Вы знаете, я в шутку посадила ее за шахматы, так она выиграла партию у Вуатюра.

– Что тут странного? – пожал плечами де Шале. – Девочка, которая умеет считать с детства, конечно, должна выиграть партию у поэта.

– Нет-нет, Валери прелестна! Я хочу нанять учителей, чтобы поучили ее языкам и изящным наукам, а вот вам я бы предложила, не дожидаясь приема, ехать на Луару, – посоветовала молодая госпожа де Лавуа.

– Вы думаете, что король не простит нас? – спросила фехтовальщица.

– Думаю. Вчера я была в Лувре и видела его лицо.

– А что с его лицом?

– Оно выглядело, как у больного язвой.

– Но, может быть, он действительно болен.

– Да, если считать, что язва – это вы, Жанна.

Генрих посмеялся и сказал, что Клементина преувеличивает, так как он ничего такого не заметил.

– А я чаще бываю в Лувре, сударыня.

Женька тоже не находила, чем ей может быть опасен королевский прием; – дело де Жуа можно было уладить, а за тайное венчание ее и Генриха мог ждать только скандал. В случае непризнания брака они, как и планировали, собирались уехать на Луару. «Но тогда сюжет не закончится, – опять вспомнила фехтовальщица. – Нужно, чтобы мой брак был признан». Впрочем, она уже хотела этого не только из-за сюжета.

Проведать свою бывшую протеже неожиданно заехала герцогиня де Шальон. Она появилась в тот момент, когда Генрих еще не вернулся из Лувра, а Женька готовилась к выезду на урок с де Вансом.

– Вы избегаете меня, Жанна? – спросила герцогиня.

– Просто не хочу компрометировать. Все ведь шарахаются от нас, как от чумных.

– Да-да, у вашей пары сложное положение. Я хотела узнать одно… Все бумаги уничтожены, как мне передали?

– Почти.

– Понятно.

– Но вам не стоит волноваться, ваше имя упоминаться не будет.

– А оно все-таки упоминалось?

– Да.

– Понятно. А другие имена?

– Не понимаю вас, ваша светлость.

– Что ж, хорошо… Теперь о главном. Нам следует договориться на всякий случай, Жанна.

– О чем?

– Никто не может сказать, как могут повернуться события. Вас видели у меня в тот день перед вашим исчезновением. Будем считать, что вы отказались от предложения принцессы Генриетты, я дала вам денег, и утром вы уехали.

– Да, я поняла, ваша светлость.

Когда в гостиную вошел вернувшийся из Лувра Генрих, герцогиня, не моргнув глазом, немедленно сменила не только тему разговора, но и тон. Он мгновенно стал по-светски легким и витиеватым.

– Вы все-таки не послушались меня, сударыня, – улыбнулась она Женьке. – Как вас угораздило выйти замуж за Генриха де Шале? Такого не ожидала даже я!

– Я тоже этого не ожидала, ваша светлость.

– О, великолепная герцогиня де Шальон! – поприветствовал высокую гостью поклоном вошедший маркиз. – Вы тоже не чураетесь нашего общества? Смело, сударыня! И чем же я плохой муж? Посмотрите только на жемчужное ожерелье на шее у моей супруги!

– Побеспокойтесь лучше о шее, на которую оно надето, сударь.

– Ну, об этом я уже побеспокоился. Как-то я укусил за эту шею, и теперь ее отчаянная хозяйка со мной!

– Вы считаете это удачей?

– Я считаю это судьбой.

В один из ближайших дней Женька поехала отдать долг судье. Де Шале только пожал плечами. Он, как и всякий аристократ, относился к долгам легко, считая, что это он оказывает честь, беря у кого-то взаймы, но девушка настояла, и он сам сопроводил ее в дом де Ренаров.

Судья в очередной раз был ошарашен визитом своей беспокойной племянницы. Он в замешательстве смотрел, то на кошель с возвращенными деньгами, то на фехтовальщицу, то на фаворита короля. Тетушка, как и в прошлый визит, находилась рядом. Она тоже не знала, на чем или на ком остановить свой растерянный взгляд и держалась за сердце. Де Ренары, как и все остальные, не понимали, как относиться к «незаконной паре» и стоит ли радоваться возвращенным деньгам. Женька не стала их долго мучить и, отдав долг, оставила растерянных родственников в этой тягостной неопределенности.

Еще одним лицом, поддерживающим незаконное венчание маркиза и фехтовальщицы, была Катрин. За время уроков игры на лютне девушки сблизились и перешли на «ты». После пирушки в «Божьей птичке» Катрин была некоторое время сама не своя, пока Женька не обнаружила возле ее кровати забытые мужские перчатки. Оказалось, это перчатки де Вернана. Катрин призналась, что они встречаются. Де Вернан уже несколько раз залезал к ней в окно по веревочной лестнице, которую она взяла из бывшей комнаты Генриха.

Генриху Женька про эту связь ничего не сказала, опасаясь, что защищая семейную честь, маркиз вызовет Андре на дуэль, забыв при этом, что он тоже не раз лазал в окна к чужим сестрам.

– Завтра я поеду на занятия с утра, – сказала Катрин фехтовальщица, – и отдам перчатки.

– С утра? А Генрих? Разве он позволит?

Женька решила возобновить занятия в классе, но Генрих, с трудом согласившийся на уроки с де Вансом, утренние занятия с классом ей категорически запрещал. Она настаивала, требуя хотя бы два посещения в неделю, чтобы поддерживать форму, а он опять напоминал ей, чья она жена, чьи гербы носит на одежде и матерью чьих детей должна стать.

– Оставьте эти капризы, Жанна! Занимайтесь лучше домом! – твердо сказал де Шале.

– Это не капризы, Генрих! Это моя жизнь! Если ты не дашь мне жить такой жизнью, я просто умру в твоем красивом доме!

– Это не мой дом, а наш!

– Если ты не дашь мне дышать, я уйду от тебя!

– Только попробуй!

Женька больше ничего не ответила, а Генрих на следующий день встал раньше обычного и уехал с королем на охоту в Сен-Жермен. Фехтовальщица немедленно оделась в мужской костюм, который уже не убирался под ключ, так как она ездила вести уроки с де Вансом, и ловко запрыгнув в седло Саломеи, поскакала в школу де Санда.

Ожог

Начался ноябрь, но небо в этот день было необычайно чистым, как тот лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Крыши, умытые ночным дождем, весело блестели под лучами случайно выкатившего из-за тучи солнца. Ногами, копытами и колесами энергично месилась, похожая на черные чернила, городская грязь. Будучи верхом фехтовальщица ее не боялась и была готова поставить под новым днем в сюжете Марка Монрея очередной автограф.

Неожиданное появление Женьки на площадке вызвало среди фехтовальщиков понятное оживление.

– Первый раз вижу, чтобы жена изменяла мужу сразу с двенадцатью! – воскликнул де Фрюке.

Де Санд тоже был доволен и разрешил девушке присоединиться к разминке. Отпустив еще пару шуток на тему сбежавшей супруги, фехтовальщики весело побежали по тропинке.

На занятиях находилась и Жули, но в роли не участницы, а зрительницы. Она сидела на скамье у дома и внимательно смотрела за всем тем, что делают фехтовальщики.

На третьем круге де Санд велел Женьке встать последней.

– Больно смотреть, как господа спотыкаются, видя вас перед глазами.

Женька слегка смутилась, но не возражала и встала последней. Дистанция далась ей нелегко. «Теряю форму», – подумала она и твердо решила бороться с Генрихом за четырехразовое посещение класса в неделю.

На перерыве фехтовальщики крутились рядом, но теперь никто из них не справлял нужду возле деревьев и не делился своими мужскими успехами у многочисленных подруг. Женька немного растерялась. Хотя глаза, обращенные к ней, блестели, это был уже не тот блеск. Она поняла, что перестала быть среди фехтовальщиков безоговорочно своей. Особенно это было заметно в поединках, – сильные ее щадили, а слабые терпели. Оставался верен себе только де Зенкур, – он, как и прежде, не стеснялся в выражениях, красочно расписывая свои ночные утехи, и не давал Женьке ни одного повода расслабиться в спарринге, а когда она в благодарность за это хотела его обнять, он выругался и отошел.

– Не лезьте ко мне с вашими нежностями, де Жано! – сказал он. – Где вы находитесь, черт возьми? Вы надеетесь, что в обмен на ваши бабские штучки я откажусь от удовольствия хорошенько ударить вас рапирой или пукнуть в вашем присутствии?

Де Санд расхохотался, а все остальные, как молоденькие фрейлины, захихикали в перчатки. Однако слова де Зенкура отрезвили не только Женьку, но и фехтовальщиков, которые на протяжении всего занятия находились в неприятной им растерянности. Они стали ругаться, спорить и разделились при этом на два лагеря. В одном были противники присутствия в классе маркизы де Шале, а в другом считали, что все должно оставаться так, как было тогда, когда еще никто не знал, кто такой Жанен де Жано.

– Де Зенкур прав! – кричал де Вернан. – В фехтовальном классе мы можем видеть только господина де Жано! Этот «мальчик» доказал, что достоин мужского поединка!

– А что же вы тогда поскользнулись, когда этот «мальчик» бежал впереди вас? – язвительно заметил де Фрюке, и все засмеялись.

– Да, мы никак не можем делать вид, что не замечаем эту… эту задницу! – поддержал его де Бра, и за этим снова раздался взрыв хохота и ругательств. – И как я могу драться с женщиной? А если она беременна?

– Я не беременна, – сказала фехтовальщица.

– Да вы и не забеременеете никогда, если будете пропадать на фехтовальной площадке! – воскликнул де Бонк. – А если это случится, то потеряете ребенка на первой же неделе!

– Черт побери, вы ведь замужем, сударыня! – добавил де Панд.

– Черт побери, это вас не касается, Ипполит! – рассердилась Женька именно из-за того, что его слова достали ее, как боевой клинок, даже под фехтовальным колетом.

Все это, широко раскрыв глаза, наблюдала Жули. Она уже довольно насмотрелась здесь поединков и теперь, словно завороженная, ждала, чем кончится самый главный из них.

– Что касается меня, господа, – сказал де Зенкур, – то я дерусь со всяким, кто бросит мне вызов, будь то мужчина или женщина! Нагло выйдя на фехтовальную площадку, госпожа де Шале сделала свой выбор и всем здесь доказала, что имеет право носить мужской костюм. Что же касается задницы, дорогой де Бра, то нам всем давно известно, что господин де Вернан с таким же интересом уже давно смотрит на задницу господина д’Ангре. Так разве дело в господине де Жано или госпоже де Шале? По-моему, тут дело только в самообладании.

После этих слов де Вернан и д’Ангре молниеносно выхватили свои боевые шпаги, но де Зенкур, прекрасно понимая, что последует за его словами, приготовился к бою прежде, чем его об этом попросили.

– Всем стоять! – грозно гаркнул де Санд. – Занятие окончено! Вам следует разъехаться, господа.

Фехтовальщики нехотя убрали оружие в ножны и стали мрачно собираться. Де Зенкур демонстративно сплюнув в сторону, уехал первым. За ним хмуро потянулись остальные. Женька подошла к де Вернану и отдала ему перчатки, оставленные в комнате Катрин. Он рассеяно поблагодарил ее и тоже уехал вместе с д’Ангре.

– Ты довольна? – посмотрел на фехтовальщицу де Санд.

– Они подерутся? – глядя в спину де Вернана, спросила она.

– Черт их знает? Штрафные выплаты за оградой этого дома уже никого не сдерживают. Там идет другой отсчет.

– Я знаю.

– Да, ты знаешь.

Но день, такой светлый с утра, раскрутившись сорванной пружиной разбитых часов, показал фехтовальщице, что она еще не все знает о том отсчете, про который упомянул Даниэль де Санд. Ей не хотелось ехать домой, и она осталась на обед. Даниэль, несмотря на стычку его учеников, был доволен. За столом он хвалился сыном, который уже окончательно признавал в нем отца, подмигивал Ажелине и с удовольствием поглядывал на свою маленькую воспитанницу. Жули перестала прятать руки под стол, смотрела уверенно и уже не краснела, когда к ней обращались на «вы».

– Лабрю, почему у вас такое постное лицо? – спросил Даниэль лекаря, который действительно выглядел несколько озабочено.

– Я беспокоюсь о девочке, – ответил Лабрю.

– Что о ней беспокоиться? У нее есть дом и прекрасная молодая воспитательница.

Компаньонка Ажелина, действительно молодая, но несколько суховатая на внешность девушка из бедной дворянской семьи, смущенно наклонила голову.

– Да, прекрасная. Это даже вызывает разговоры, – кивнул врач. – Почему вы не взяли в воспитательницы даму постарше, сударь?

– Вы же знаете, что Ажелина шестая дочь в семье. Куда ей было деваться? А потом, мне давно плевать на светские сплетни, Лабрю. Я хочу, чтобы Жули видела перед собой пример благородной девушки, а не ворчливой старухи! Как вы думаете, Франкон?

– Я всегда говорил, что вы сделали превосходный выбор, Даниэль, – поддержал друга Ален и поцеловал Ажелине руку.

Он сидел рядом с ней и подавал ей анисовые пастилки для освежения рта. Ажелина немного смущалась, но от внимания Франкона не отказывалась.

– Госпожа Ажелина в этом случае прекрасный пример для вашей воспитанницы, но я говорю о другом, – продолжал Лабрю.

– О чем?

– О фехтовальной площадке. Жули не должна там бывать, раз вы хотите воспитать ее, как дворянку, иначе один из примеров будет уничтожен другим, более сильным.

– Вы считаете фехтовальную площадку более сильным примером для Жули?

– Да.

– Почему?

– Потому что она, как и госпожа де Шале, к нему расположена. Обе представляют на данный момент некий яркий каприз природы, которым, конечно, можно восторгаться, но которому не следует потакать.

– Хм, вы правы, но у Жули слабые легкие. Вы сами говорил, когда осматривали ее. Упражнения на воздухе ей не повредят. Ей нужно набраться сил перед тем, как отправиться в пансион. Так, Жули?

– Да, господин де Санд.

– Я думаю, что вы оба лукавите. Кроме того я, как лекарь, знаю, что любое лекарство, оздоровляя одно место, может сильно повредить другому.

– Не беспокойтесь, я прослежу за этим.

– Конечно, сударь, но, может быть, это уже поздно.

Как будто подтверждая опасения Лабрю, развернувшуюся дискуссию вдруг подсекло под самый корень внезапное возвращение д’Ангре. Он ввалился в залу вместе с де Зенкуром, который висел на нем, словно пьяный, и только кровь, стекающая на пол из-под руки последнего, говорили о том, что парня притащили не из «Божьей птички». С другой стороны де Зенкура поддерживал его слуга.

– Де Санд, ради Бога! – воскликнул д’Ангре. – Мы не дотащим его до дома!

– Лабрю! – вскочил де Санд, но врач уже бежал к раненому, – Франкон, помогите ему!

Насмешливые глаза де Зенкура были полны боли, но он не проронил ни стона. Его положили на ларь. Ажелине и Жули де Санд велел уйти к себе.

– Он держался всю дорогу, – пробормотал д’Ангре. – только здесь у ваших дверей упал, как подкошенный.

Д’Ангре, испачканный чужой кровью, выглядел так, будто его самого только что пырнули шпагой. Женька с ужасом смотрела, то на раненого Альбера, то на онемевшее лицо д’Ангре, и ощущение какого-то непоправимого несчастья вдруг заставило похолодеть пальцы ее ног. Оно подползло к ним, словно невидимая ядовитая змея, от укуса которой сейчас спастись было просто невозможно.

– Это вы дрались с де Зенкуром, Эмильен? – спросил де Санд.

– Я?.. Нет… Это де Вернан… Они дрались, – ответил д’Ангре, не в силах совладать с какой-то внутренней дрожью, что сотрясала его тонкие изящные пальцы, которыми он тщетно пытался стереть кровь со своего камзола.

– Так-так!.. Превосходно! Удар неплохой! А, Лабрю? Какова рана?

– Господин де Зенкур был на волоске, ваша милость. На дюйм левее, и его великолепное легкое было бы продырявлено насквозь.

– Превосходно!.. Да что вы так трясетесь, Эмильен? Вы что, заболели, мой милый? Где де Вернан? Он не с вами?

– Нет, сударь.

– Неужели дал деру? Что-то на него не похоже!

– Андре мертв, сударь.

Женька вскрикнула – «змея», невидимо подползшая к ногам, укусила, и хотя девушка ожидала это, боль была просто нестерпимой.

– Что вы сказали, Эмильен? Повторите, черт бы вас побрал! – гаркнул Даниэль, исторгая в этом крике ту же самую боль.