Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

– Кто это? – спросила девушка у де Шале.

– Воры. Сбывают краденое.

– А хозяин знает, что вы знаете это?

– Конечно. Я сам покупаю здесь кое-что по дешевке.

– Вы?..

– Да. Колечко с рубином помните?

– Что?

– Знаете, мне рассказывали, что кольцо никак не снималось с пальца, – как ни в чем не бывало, продолжал фаворит короля, – так некий поножовщик его просто отрубил, неловко, правда, оправу повредил. Хотите, мы еще купим здесь что-нибудь? Или нет! Давайте, я закажу вам поединок?

– Поединок? Какой поединок?

– На ножах. Это вам наверняка понравится! Робен, поди сюда!

К де Шале подскочил парень в повязанном по-пиратски платке. Фаворит короля шепнул ему что-то на ухо и показал один из перстней на своем пальце. Парень глянул на Женьку, потом усмехнулся, кивнул и кликнул одного из своих приятелей.

– Чума, его светлость ставит двадцать пистолей и брюлик за победу! Выйдешь?

– А то! – поднялся с места бородатый детина. – Мне денежка нужна. Вчера Тулузцу проигрался! Сходи помочись последний раз, Красавчик.

В публике засмеялись и со своей стороны стали подначивать поединщиков. Те, не отягощая поединок длинным вступлением, выхватили ножи и с черными прибаутками начали наступать друг на друга. Середина зала мгновенно опустела. Кабачок, уже давно подогретый винными парами, взорвался новыми криками:

– Бей Робен! Режь его, Чума!

Поединщики дрались весело, словно играли. Их кинжалы сверкали блеском чуть ли не рождественских огней, однако зоркому взгляду уже было видно, как эти праздничные блики сплетают в дымном угаре невесомые сети смерти. «Робен, Робен… – вспоминала фехтовальщица, – да-да, дядька того пацана Жан-Жака, а Чума?… Чума… Да, я бежала от него в ту ночь, когда меня выгнал судья. Хорошо, что я в мантилье!».

Робен тем временем сделал ловкое обманное движение, вскочил на стол и, прыгнув на Чуму сверху, воткнул свой кинжал ему прямо в шею. Тот запрокинул лохматую голову, покачнулся и оба свалились на пол, словно сцепившиеся в схватке медведи. Кабак разом охнул и замолк. Робен поднялся и победно посмотрел кругом. К Чуме подошел хозяин, потрогал, посмотрел…

– Готов, – сказал он и махнул слугам. – В Сену. Да шевелитесь, пока стражники не подоспели! Скрипач, играй! Громче! Громче!

Слуги потащили тело на улицу. Снова запиликала скрипочка, и публика, как ни в чем не бывало, продолжила веселиться.

Робен спрятал нож и подошел к столу де Шале.

– Вы довольны, ваша милость?

– Славно, Робен! Ты, в самом деле, красавчик! Держи!

Фаворит короля отдал Робену кошель и перстень. Парень подмигнул фехтовальщице и, забрав свое вознаграждение, отошел к приятелям.

– Ну как, сударыня, вам понравилось? – спросил безмолвную девушку маркиз. – Вижу, что понравилось. Я выйду по нужде, а потом вы расскажите мне про свои впечатления.

Де Шале вышел, а Женька все еще смотрела на то место, где только что лежал заколотый Чума, и не понимала своих чувств. Они, конечно, были на пределе, но до последнего момента она думала, что это шутка.

– Госпожа, потанцуйте со мной, – вдруг предложил кто-то.

Перед девушкой стоял Робен. Он протягивал ей руку, которой только что заколол своего противника и улыбался. Женька, плохо понимая, зачем это делает, подала ему свою, и вышла с парнем на середину зала. Ее словно кто-то подтолкнул туда, где еще дрожали от новой пойманной души белые сети небытия.

Робен обхватил девушку за талию и в такт бойкой мелодии повлек ее по кругу. Руки его были крепки, а глаза сверкали куражом и наглой воровской отвагой, в угоду которой он всегда мог отнять чужой кошелек, жизнь или девку.

– Красавчик, не про тебя штучка! – подзадорил кто-то. – Его милости не понравится.

– Помолчь, Трюфель! Я – вор, и разрешения не спрашиваю!

– Тебе мало моих денег, Робен? – возник за спиной дерзкого вора вернувшийся де Шале.

Фаворит короля долго не думал и немедленно оттащил парня за шиворот. Робен ловко вывернулся и выхватил из-за сапога нож.

– Поберегись, маркиз! Ты здесь не дома!

Генрих рассмеялся.

– Уж не думаешь ли ты испугать меня? Ты, паяц, который продался за несколько пистолей, чтобы повеселить мою даму?

Фаворит короля выхватил шпагу… Робен отскочил, и клинок пронесся над его головой. Парень едва успел присесть, но тут же в резком броске руки с разбойничьим кинжалом пронзил маркизу бедро. Кто-то потянул Женьку за юбку.

– Давай сюда его девку! – заорали пьяные глотки. – Бей их! Бей!

Девушка вырвалась, выхватила стилет и стала яростно размахивать им прямо перед носами напиравших людей.

– А ну, отойди!

– Бей их!

– Стража! Стража!

– К выходу! – крикнул, прокладывая дорогу шпагой, де Шале.

Все смешалось, пьяные посетители уже дрались не только с маркизом, но и друг с другом. Выскочили слуги хозяина с дубинами, ворвалась стража, раздался выстрел, звон разбитого стекла… Робен куда-то исчез…

– Сюда, ваша милость, сюда! – всплеснулась в общей сумятице белая рука Цезаря.

Маркиз и фехтовальщица кое-как протиснулись наружу. Цезарь вместе с лакеями подтолкнул девушку в экипаж и втащил следом хозяина.

– В «Привал странников»! – приказал де Шале, упав на скамью и прижимая рану в бедре рукой.

Светлая ткань его штанов окрасилась багровым, будто он опрокинул на себя стакан с вишневым соком. Цезарь продолжал в панике всплескивать руками.

– Ваша милость! Ваша милость!

– Ты сейчас истечешь кровью, Генрих! – не на шутку занервничала девушка.

Она оторвала от своей нижней юбки кусок ткани и стала заматывать маркизу ногу прямо поверх мокрой штанины, а он, то ли смеялся, то ли стонал, наблюдая за ее усилиями его спасти.

В «Привале странников» де Шале отнесли в Женькин номер и положили на кровать. Девушка тотчас послала Цезаря за лекарем Лабрю, который квартировал в этой гостинице. В ожидании врача она села на край кровати рядом с раненым и принялась нервно теребить развязавшуюся ленточку на штанине своего странного спутника. Он, превозмогая боль, слегка морщился, но тоже не терял из виду ни ее, ни того, что с ней происходило.

– Что с вами, Жанна? Вас не ранили? – усмехнулся де Шале. – У вас такой вид, будто вы тоже истекаете кровью.

Девушка и сама не понимала, отчего ей больно. Она видела, что рана этого любителя жареной рыбы не особенно опасна, но почему-то, в самом деле, чуть не плакала.

– Да, я, кажется, умираю, – согласилась она.

– Ну-ка, наклонись, я проверю.

Женька не хотела наклоняться, но, взглянув в горящие вечерними сумерками, глаза Дворцового Насмешника, послушалась… Губы тотчас наткнулись на губы, будто случайно нашли удобное положение, и фехтовальщица окончательно удостоверилась в том, что действительно «умирает»…

Пришел Лабрю. Мягко удалив девушку от ложа, он пригласил в помощники Цезаря и занялся раненым. Рана, в самом деле, оказалась не смертельной.

– Но следить за ней нужно, – предупредил лекарь. – В таких случаях всегда есть опасность воспаления и последующей лихорадки. Иногда приходится отнимать ногу, чтобы спасти жизнь пациента. Вы будете смотреть за раненым, сударыня? – спросил Лабрю фехтовальщицу.

– Да, сударь.

– Тогда приготовьтесь. Его милость будет абсолютно невыносим этой ночью.

– Что мне нужно делать?

– Посматривайте за ним и давайте пить, но лучше воды, а не вина, а то его милость совершенно разбуянится. Утром ему станет лучше, через день-другой он уже сможет ходить, через неделю танцевать, через две будет снова готов показать себя, как мужчина. Я же, полагаю, что сделал все возможное, чтобы его милость снова досаждал вам своим вниманием, сударыня.

Лабрю омыл рану, смазал ее края какой-то вонючей мазью и аккуратно перевязал ее бинтом.

– Я зайду завтра, – пообещал он. – Хочу взглянуть, насколько его милость измучает вас ночью.

Де Шале засмеялся.

– Забавный лекарь, – сказал он, а Лабрю поклонился и ушел.

– Вас не будут искать? – спросила девушка, снова присев рядом.

– Нет. Я давно не мальчик и частенько не ночую дома.

– А король?

– Да, король… Цезарь, спустись в экипаж и принеси бумагу, перо и чернила.

Цезарь пошел вниз, а Женька, глядя на лицо фаворита короля, раздвоенное светом свечи на темную и светлую сторону, спросила:

– Король знает, что вы таскаетесь в «Тихую заводь»?

– Знает. Иногда вещицы оттуда я перепродавал ему с наценкой. Вот об этом он не знает.

– Не знает, что вещи краденные?

– Не знает о том, что с наценкой. Он бы непременно взбесился.

Цезарь принес бумагу и перо. Де Шале написал записку и отправил пажа вместе с ней и экипажем в Лувр.

– Что вы написали? – спросила фехтовальщица.

– Я написал, что защищал Марию Гонзалес от врагов, ранен и нахожусь у нее.

– А если король приедет сюда?

– Не приедет. Его день расписан по часам, и посещение парижских гостиниц в нем не значится. Единственное, что он может сделать, это прислать своего лекаря, но я приписал, что лекарь у меня уже есть. Приляг со мной, ты устала.

Женька осторожно пристроилась с краю кровати и, подложив руку под голову, стала слушать новые рассказы из странной жизни своего нечаянного спутника. Истории его кутежей и развлечений отдавали душком уже не жареной, а попросту протухшей рыбы, но, как и прежде, он ничего не стыдился, а напротив, даже щеголял этим душком, как особым остромодным ароматом своего аристократического костюма. Делал ли он это нарочно, или действительно так считал, фехтовальщица понять не могла. Когда он уснул, она тихо переместилась на ларь, будто всерьез боялась запачкаться теми нечистотами, по которым, мягко ступая в дорогих сапогах, ходил этот расторможенный аристократ.

Рана

Лабрю не ошибся, и Женька, в самом деле, провела довольно мучительную ночь. Цезаря не было, поэтому все, что причиталось на его долю, досталось ей. Она спала урывками, как, впрочем, и де Шале, которому надо было то пить, то поправить подушку, то повернуться на другой бок, то подать горшок. Помимо этого он постоянно ворочался, стонал, а после полуночи стал бормотать нечто совсем невнятное. Женька испугалась, – она вспомнила про воспаление, лихорадку, ампутацию ноги и побежала за Лабрю.

Лекарь пришел, потрогал ногу, лоб, посмотрел зрачки, пообещал, что к утру жар спадет, зевнул и снова ушел к себе.

Женька присела рядом с кроватью и вздохнула. Ухаживая за фаворитом короля, она не чувствовала ни жалости, ни любви, ни, тем более, восторга, как не чувствует всего этого к своему будущему ребенку роженица, тем не менее, девушка делала все, что могла, продолжая спать поверхностно, чутко вслушиваясь в приглушенные бормотания, стоны и просьбы.

В восемь утра проверить самочувствие обоих зашел Лабрю. Осмотрев раненого, он сделал несколько рекомендаций. Женька слушала врача, потирая припухшие глаза и засыпая на ходу. Де Шале выглядел не лучше и с самого утра начал капризничать, как ребенок, отчего фехтовальщица даже прикрикнула:

– Хватит, в конце концов, сударь! Что вы ведете себя, как маркиз?

– А я и есть маркиз, – удивленно приподнял брови фаворит короля.

– Ах, да… – поморщилась Женька, от усталости забывшая статус своего ночного мучителя.

Трудная ночь, таким образом, перетекла в такой же мучительный день. Завтрак, в первую очередь, нужно было подать господину де Шале, горшок тоже, потом ему искали цирюльника, брили и одевали. Женьке хотелось все бросить и лечь спать, однако, дивясь сама себе, она продолжала исполнять его прихоти, терпеливо сносить неудобства их совместного существования и думать над тем, зачем ей все это надо. Около полудня вернулся Цезарь и передал, что король обеспокоен.

– Его величество опасается, что вы не сможете принять участие в балете, ваша милость, – сказал он Генриху.

Маркиз заверил его, что беспокоиться не стоит и послал пажа в Лувр с новой запиской для короля.

– Вы танцуете в балете? – удивилась фехтовальщица.

– Я всегда танцую в балетах короля.

– Что значит балет короля?

– Это значит, что он написал музыку, занимается постановкой и сам танцует в нем Кошку.

– Кошку?

– Да, черную.

– А почему не кота?

– Король любит странные роли.

– А кого танцуете вы?

– Полнолуние. Я должен был танцевать Поэта, но его величество рассердился на меня из-за Булонже и отдал роль де Бону.

– Вы хотите сказать, что снова я виновата?

– Конечно, и теперь я мщу вам за это.

– Я так и подумала. А как называется балет?

– «Твари, или Причудливые деяния в ночь Полнолуния».

Когда вернулся Цезарь, Генрих решил съездить на мессу. Женька ехать с ним не собиралась.

– Я хочу спать, Генрих.

– Забудьте об этом! Я не дам вам проспать ваше счастье. Собирайтесь-собирайтесь. Цезарь, прикажи Аманде собрать нам корзинку в дорогу. Она знает, что нужно.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, де Шале велел кучеру ехать в небольшой храм на окраине города, который столичная аристократия обычно не посещала. При экипаже были два лакея. Когда подъехали, они внесли маркиза в церковь на руках и посадили, повинуясь его приказу, на дальнюю скамью. Женька устроилась рядом.

В храме было малолюдно, но священник читал проповедь по всем правилам. Под его тягучий ровный голос фехтовальщицу стало клонить в сон, но де Шале и тут не дал ей покоя.

– Вы что, Жанна? – дохнув горячим дыханием, шепнул он прямо в ее ухо. – Я тут усердно благодарю нашего великого Творца за то, что на грязной жизненной дороге он подбросил мне вас, а вы засыпаете прямо у него на глазах!

– Поблагодарите лучше сатану, сударь, и дайте мне поспать. Вы совершенно измучили меня ночью!

– Ну-ну, не отчаивайтесь, – тихо засмеялся де Шале. – Все наши лучшие ночи еще впереди!

– Да-да, – пробормотала фехтовальщица и снова привалилась фавориту короля на плечо.

После мессы маркиз повез ее в Булонский лес. Там он нашел безлюдное местечко и приказал расстелить на траве скатерть. Женька в ожидании обеда прилегла рядом на траву, но как только коснулась головой мягкой зеленой подушки, тотчас уснула. Ей снилось, что она летает, взмахивая своим плащом словно крыльями, а потом падает на зеленый луг. Становится больно в руке, кто-то смеется… Девушка открыла глаза, встряхнула затекшей от неудобного положения кистью и посмотрела кругом. Она была в том же лесу. Де Шале сидел рядом и жевал пирожок.

– Наконец-то, – улыбнулся он. – Я уже думал, что вы проспите до вечера. Хотите есть, Жанна?

– Хочу.

– Берите пирожки. Вот еще жареная дичь и вино. Цезарь, налейте госпоже вина.

– Я хочу умыться, – сказала фехтовальщица, пощупав рукой лицо. – Я, наверное, ужасная.

– Ужасная, но я люблю вас и такой.

– Что?.. Любите? Когда это вы успели?

– Так еще там, в «Парнасе», когда вы тыкали в меня шпагой пьяного мушкетера. Вы достали меня до самой печенки.

– Смеетесь?

– Я смеюсь над собой. Не верите?

– Не знаю… Разве говорят о любви вот так?

– Как?

– Хихикаете, жуете пирожок… а я только проснулась и вообще еще ничего не соображаю.

– Это хорошо. Соображать – женщине не к лицу. Я как раз решил воспользоваться этим, – засмеялся фаворит короля.

Женька выпила вина, которое подал в маленьком серебряном стаканчике Цезарь, потом пощупала горячую щеку.

– Что у меня здесь? Опухоль?

– У вас мантилья отпечаталась на лице, когда вы на ней лежали.

– Что вы смеетесь?

– Так это же смешно, Жанна!.. Этакая каллиграфия!

– Да ну вас, де Шале!

– Цезарь, проводите прекрасную девушку к ручью. Ей надо немедленно смыть эти «ведьмины знаки», а то нас не пустят в город.

Умывшись и поев, Женька почувствовала себя лучше. У де Шале снова заныла нога, и они вернулись в «Привал странников», где маркиз продолжал забавляться попытками фехтовальщицы за ним ухаживать.

Лабрю осмотрел рану и сделал перевязку.

– Дело, как будто идет на поправку, но еще требуется денек полежать, – резюмировал он.

– Я под превосходным присмотром, сударь. Так не ухаживала за мной даже моя матушка.

– Ничего-ничего, – сказала угрожающе девушка, – как только господин Лабрю скажет, что вы здоровы, сударь, сразу же получите от меня пинка под зад и выкатитесь в Лувр под крылышко вашему корольку.

– Я хорошо заплачу Лабрю, и он некогда этого не скажет, – смеялся в ответ Генрих.

– Тогда пинка получит и господин Лабрю.

– Да, дилемма, – с улыбкой качнул головой врач.

Под вечер маркиз отослал Цезаря с экипажем прочь, отчего Женьке опять пришлось спать на ларе. Де Шале предлагал ей лечь рядом с ним, но она упорно отказывалась.

Кроме стоических попыток фехтовальщицы оздоровить фаворита короля последнего очень забавляли те же решительные усилия вывести из тьмы заблудшую душу Валери. Занятия чтением последние два дня продвигались трудно. Девочка забыла половину букв, а когда, наконец, вспомнила, никак не могла понять секрет связывания их в слоги. То ли это было оттого, что каждый раз Рони продолжал бесцеремонно уводить ее с собой, то ли оттого, что во время урока девочка чаще посматривала на маркиза де Шале, чем в «Жития святых». В итоге Женька поругалась и с Рони, которого поддерживала Аманда, и с фаворитом короля, но ни с той, ни с другой стороны ничего не добилась. Рони продолжал смотреть зло и насмешливо, а Генрих просто насмешливо, и оба не уступили ни кусочка своей территории.

На третий день за маркизом приехал управляющий и увез его домой. Женька тут же позвала Валери, но занятия на этот раз ей самой не принесли ничего, кроме раздражения. Девочка казалась тупой и ленивой, а тексты, по которым она училась, угнетали своей назидательностью.

Под вечер к фехтовальщице вдруг зашел Рони.

– Оставьте Валери. Матушка недовольна, – сказал он.

– А если не оставлю?

– Тогда может случиться какое-нибудь несчастье.

– Какое несчастье?

– Да мало ли какое? – улыбнулся выстуженной улыбкой Рони. – В этой комнате вот так же испанка одна ночевала. Ее тоже господин де Шале содержал, а потом хватился – и нету!

– Что значит «нету»?

– Исчезла.

– Так она… не уехала?

– Может быть, и уехала, но бывает и так, что люди просто исчезают, госпожа.

Рони ушел, а Женька положила толедский стилет под подушку. Она поняла, что слова Рони об исчезновении Марии Гонзалес были сказаны не только с целью ее припугнуть. «Он что-то знает… или сам замешан, – подумала она и, вспомнив, как парень возился с Амандой в углу конюшни. – Нужно выбрать момент и сходить посмотреть, что там».

Ночью фехтовальщицу разбудил какой-то странный в это время звук. Она открыла глаза. У ее кровати стоял Рони. Он держал в одной руке ночник, а в другой связку ключей. Позвякивая ими, сын хозяйки молча смотрел на девушку и ничего не предпринимал.

Быстро сообразив, что это не призрак, Женька резко села, выхватила из-под подушки стилет и выставила вперед.

– Не подходи!

– Я не подхожу, госпожа.

– Что ты тут делаешь?

– Проверяю, все ли в порядке. Матушка послала.

– Уходи. У меня все в порядке.

– Тише-тише, не шумите так. Я уже ухожу.

Рони улыбнулся и вышел, а Женька еще какое-то время сидела со стилетом в руке, чувствуя, как напряжение отпускает ее и горячим воском стекает в занемевшие пальцы. Она поняла, – Рони пришел не с проверкой, это было продолжение угрозы. «Надо будет в следующий раз забаррикадировать дверь на ночь. Ничего-ничего, вы еще меня не знаете!»

Полет мысли

На следующий день был праздник Воздвиженья Креста Господня, и под предлогом съездить на площадь, фехтовальщица снова прошла в конюшню. Там прибирался Любен, второй сын Аманды. Лицом он был простоват, костью широковат, смотрел без всяких подвохов и не выходил за границы своих обязанностей.

– Что вы хотели, госпожа? – спросил Любен.

– Мне нужна Саломея.

– Лошадь ваша сегодня не годна для выезда. У нее стерлась подкова, нужно отвести ее в кузню.

– Так отведи.

– Слушаюсь.

Любен увел лошадь в кузню, но в конюшню зашел и начал чистить лошадей другой работник. Женька стала ждать, когда он закончит. Ее интерес заметил вышедший во двор Рони.

– Вы снова здесь ходите, госпожа?

– Я хочу посмотреть лошадей.

– Нечего тут смотреть, это не ярмарка. Идите лучше на площадь, там есть развлечения.

В словах Рони, хоть и неприязненных, был свой резон. В воздухе гостиницы повисло тяжелое напряжение, от которого надо было немного передохнуть, и Женька на некоторое время вышла на праздничные улицы. Потолкавшись пару часов среди оживленной толпы и посмотрев ярмарочное представление бродячих актеров на ближайшей рыночной площади, она вернулась в «Привал странников» готовая к новому бою.

В трапезной уже набился веселящийся народ. Старшая дочь Аманды долговязая Жюстина разносила напитки, а Валери сидела на коленях очередного вельможи, который разговаривал с Рони. Женька поняла, что они договариваются о цене и подошла ближе.

– Мне нужна Валери, – сказала она.

– Вы опоздали, госпожа, – усмехнулся Рони. – Валери сегодня занята.

– Господин де Шале договорился с Амандой, что Валери будет при мне.

– А я не договорился, и если госпоже не нравится что-то, то ей лучше съехать отсюда. Если желаете, я вам помогу.

– Как Марии Гонзалес?

Рони улыбнулся. В застывшем взгляде еле заметно задрожала белая паутинка смерти.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал парень, но Женька видела, что он все понял.

«Нет, я все-таки докопаюсь, в чем тут дело. Надо победить. А иначе, зачем я здесь?» – решила она. О том, чтобы съехать из гостиницы, то есть, позорно капитулировать, фехтовальщица даже не помышляла. Рони, видимо, тоже находился в боевом настроении, так как едва девушка поднялась к себе, внизу раздался страшный визг, крики и грохот. Она тут же выбежала на лестницу вместе с другими постояльцами.

В трапезной царил хаос. На полу, согнувшись, корчился от боли и кричал тот самый вельможа, с которым только что торговался предприимчивый сын Аманды. Самого парня поблизости не было, а Валери, схватившись за щеки, бегала кругом и визжала вместе с другими женщинами. Аманда размахивала руками и отталкивала напиравшую публику.

– Лекаря! Лекаря! Найдите Лабрю! Он сейчас кончится! Жюстина, что уставилась? Быстрей!..

Мимо Женьки пронесся Лабрю, но его помощь уже не понадобилась – вельможа вдруг перестал кричать и сник. Валери опять завизжала. Ее увели. Лабрю наклонился над раненым и развел руками. В гостиницу во главе с офицером полиции вошли стражники.

Женька быстро вернулась к себе и затаилась в комнате, стараясь лишний раз не выходить на люди. Она даже собрала вещи, приготовившись бежать, однако, ее никто не спрашивал.

Валери пришла только ближе к вечеру. Она принесла ужин и рассказала о том, что случилось.

– Господин заспорил из-за цены. Рони обозвал господина старым ослом. Господин стукнул Рони по лицу. Рони выхватил нож и как дал ему два раза, а потом еще, и убежал! Такая беда, госпожа!

Дерзкого сына Аманды не поймали, но само его исчезновение было Женьке на руку, и на следующий день девушка снова занялась с девочкой чтением. Валери больше не отвлекалась, и урок пошел.

Воодушевленная успехом, фехтовальщица настойчиво продолжала двигаться дальше. После занятий она спустилась в конюшню. Первым делом ей нужна была лошадь, чтобы съездить узнать, как идут дела со съемной квартирой, а с другой стороны не терпелось скорее проверить свои домыслы относительно Марии Гонзалес. Однако проверить домыслы снова не удалось. На том месте, где раньше возились Аманда и Рони, стояла лошадь, которую старательно обтирал ветошью Любен. Он же взнуздал и подал Женьке ее Саломею. Лошадь была подкована, и девушка, временно оставив расследование по делу исчезнувшей испанки, поехала к Жильберте.

Перед выездом она зашла разменять деньги у Аманды. Хозяйка держалась бойцовски, хотя глаза ее почернели и были похожи на перемытое осенними дождями пепелище. На Женьку она посмотрела неприязненно, а на вопрос о судьбе сына ничего не ответила, будто это фехтовальщица была виновата в том, что Рони убил спесивого вельможу.

«А и правильно, что убил! – подумала Женька, выехав на улицы. – Так и надо этим слюнявым котам! Будут еще покупать малолеток, скоты!.. Но что же все-таки находится в конюшне? А там ведь, наверняка, что-то находится! Еще один труп такого же развратника или… или все-таки Мария Гонзалес?..»

От сложных размышлений девушку отвлекло некое странное сооружение, которое она увидела поверх забора, когда проезжала по Скобяной улице. Сооружение отдаленно напоминало сорванную с дома крышу и вызывало любопытство не только у фехтовальщицы. На заборе висели мальчишки, обзывали сооружение чертовым домом и пророчили ему адское будущее. Тут же находился и сам хозяин – крепкий крутолобый парень в длинном фартуке. Он задумчиво трогал растопыренные плоскости и не обращал на мальчишек никакого внимания. Рядом с ним бродил большой лохматый пес.

Женька заехала в раскрытые ворота. Пес тотчас встрепенулся и залаял.

– Тише, Брут! – приказал хозяин и взглянул на всадницу. – Что вы хотели, госпожа? Я разве плохо подковал вашу лошадь?

– Лошадь?

– Ну, это же вашу кобылу приводили из «Привала странников»? Я помню ее по белому чулку на ноге.

– Вы кузнец?

– Да. Грегуар Форгерон, – поклонился парень.

– Нет, с лошадью все в порядке, Грегуар. Что это у вас такое во дворе?

– Это летательный механизм, – улыбнулся кузнец.

– Летательный? А можно посмотреть поближе?

– Конечно, госпожа.

– А собака? Она не укусит?

– Брут, сидеть! – велел псу кузнец. – Свои. Это я от мальчишек завел, чтобы во двор не лезли.

Женька спрыгнула с лошади, а Форгерон, вытерев руки о фартук, с готовностью подвел ее к механизму и стал подробно объяснять свои дерзкие замыслы. Хотя перед ним была всего лишь девушка, он рассказывал обо всем очень серьезно, даже показал чертежи и назвал несколько формул. Видимо, больше никто не слушал его «бред» так внимательно и, тем более, не верил, что это слепленное из реек сомнительное сооружение имеет что-то общее со словом «полет». Женька, несмотря на свою искреннюю заинтересованность, тоже засомневалась в здравомыслии несчастного изобретателя, но вдруг в голову ей пришла довольно забавная мысль.

– Вам нужно изменить форму, – сказала она, перебив длинные славословия Грегуара.

– Что?..

– Да, изменить форму, иначе вы не полетите. Смотрите, я сейчас покажу.

Девушка вынула из ножен стилет и начертила на земле форму, максимально приближенную к силуэту дельтаплана. Два года в изостудии матери, которые та отвоевала у фехтовальной дорожки, не прошли даром, поэтому она сделала рисунок без всяких усилий.

– Вот так. И нужно сделать форму из чего-нибудь легкого.

– Легкого?

– Да. Сделайте каркас и сверху натяните какое-нибудь крепкое полотно.

Грегуар озадаченно смотрел, то на сосредоточенное не по-девичьи лицо, то на чертеж, нарисованный острием ножа.

– А вот это зачем? – продолжала интересоваться устройством летательной машины фехтовальщица.

– Это рычаг, чтобы двигать крылья. По-моему, превосходно!

– Да-да, – покивала головой девушка. – Но не надо рычаг.

– Тогда как летать?

– Вас будет держать воздух… если вы, конечно, в самом деле, талантливы.

Грегуар задумался, глядя на чертеж.

– У вас есть еще что-нибудь посмотреть? – спросила Женька.

– Конечно, сударыня!

Кузнец провел девушку в сарайчик и показал маленькую мельничку, устройство для подъема тяжестей, овощерезку. Многое из того, что он делал, работало на примитивной мускульной силе, но оригинальная система рычагов и рычажков, восхитила даже мало понимающую в механике фехтовальщицу.

– Вы это продаете? – спросила она.

– Продаю.

– Хорошо берут?

– Когда как. Одиножды «сапог» продал, и так хорошо продал, что материалы для летательной машины купил и новую кровать матушке.

– Сапог? Вы и обувь шьете?

– Да нет, то для пыточной «сапог», чтобы кости дробить.

– Как для пыточной?

– Заказали. У них старый был, испанский, а я сделал несколько съемных накладок – ребристых, с шипами и железные, чтобы можно было накалить на огне. Представляете, как будут вопить преступники?

– … Представляю.

– Хороший заказ был. Я думаю, что мне еще и новую дыбу закажут.

Женька смотрела на Грегуара, надеясь найти в его простоватом круглом лице хоть какой-нибудь след мучительных сомнений, но оно продолжало блестеть только азартом «ноу – хау», где нравственные сомнения были неуместны. Его конструкторская мысль, видимо, отливалась в любую форму и не знала границы между летательным аппаратом и устройством для пыточной камеры. Фехтовальщица больше ничего не сказала, оставила изобретателя на съедение его замыслам, а сама поехала к Жильберте узнать, как идут дела с обустройством будущего жилища Жанена де Жано.

Дела шли. Лестница не скрипела, замок на ларе был сделан, и Жильберта уже собиралась облагораживать кровать, но заболел ее младший сын Бенжамен. У мальчика сильно болел живот, и его тошнило. Мать еле успевала протирать пол. Женька посоветовала подставить ведро.

– Мой старший Мишле чуть так не умер, – сказала Жильберта. – Раньше мы у знахарки снадобья брали, у Мариуллы, да ее сожгли по весне.

– За что?

– Она на беду, связалась с дьяволом и стала обращаться в кошку.

– В кошку?

– Да, страсть такая! Господин Роше видел.

– А этот господин Роше не врет?

– Господин Роше старшина корпорации бакалейщиков, он врать не может. Эту тварь сразу поймали, а через три дня осудили и сожгли. Если бы вы слышали, как она орала!

– Мариулла?

– Кошка. Палач не задушил ее перед сожжением.

– Так сожгли… кошку?

– Не надо смеяться, госпожа. Священник сказал, что в кошку переселилась грешная душа.

– А тело? Куда делось тело?

– Тело потом нашли в реке.

– В реке?.. А вы не думаете, что…

Но Жильберта не успела ответить, – Бенжамен застонал, и его снова затошнило и вырвало. Жильберта еле успела подставить ведро.

– Я сейчас привезу вам лекаря! – сказала фехтовальщица и поехала за Лабрю.

Лабрю помочь не отказался. Девушка посадила врача позади себя на Саломею и, мало того, что они насмешили подобным тандемом улицу, лекаря так растрясло, что ему самому едва не понадобилось лечение. Проглотив пару каких-то пилюлек, Лабрю прочистил мальчику кишечник, велел укрыть потеплее и сделать настойку из трав. Когда ребенок и его мать, каждый по-своему, успокоились, Жильберта на радостях угостила девушку и врача яблочным пирогом, который купила у пирожника.

Завершив дело с Бенжаменом, Женька продолжила разговор о сожженной знахарке, в истории которой сквозь мистический колорит эпохи и дикие суеверия, проступало что-то другое.

– Послушайте, а у той Мариуллы не было врагов?

– Ее многие побоялись, но товаром пользовались. Особенно это не нравилось Фише.

– Кто такой?

– Бакалейщик. Он тоже продает снадобья, но у Мариуллы лучше брали. Очень он злился на нее, госпожа. Вся наша улица потом дивилась, что он деток ее жить к себе забрал. Эти Фише за денье удавятся, а тут лишние рты, да еще ведьмины дети! Потом говорили, он их на службу к какому-то графу отдал.

– Графу?.. А как их звали?

– Доминик и Бертиль.

Фехтовальщица сжала в кулак горячие пальцы.

– Хорошие были детки, – продолжила Жильберта. – Жаль, что мать их оказалась оборотнем.