Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

Кавалькада пересекла мост над высохшим рвом и въехала во двор графского особняка. Утопающий в прядях дикого винограда, он по помпезности не уступал Булонже, а песчаными дорожками, уводящими вглубь сумрачного парка, напоминал дом герцогини де Шальон. Фехтовальщицу скинули возле широкого крыльца, на котором стоял благообразного вида седовласый слуга в аккуратной одежде.

– Где его милость, Филипп? – спросил де Барбю.

– В парке с архитектором. Вон они возвращаются, сударь.

По одной из дорожек парка к дому действительно приближались двое – молодой вельможа с русыми волосами, романтично ниспадающими на белоснежный воротник, и мещанин в тесном суконном камзоле. Вельможа что-то тихо говорил своему спутнику, а тот оживленно кивал и кланялся. Приблизившись к крыльцу, оба остановились.

Дворянин взглянул своими прозрачно-голубыми глазами на фехтовальщицу. Взгляд его был недолог, но осязаем, точно прикосновение.

– Что тут такое, де Барбю? – спросил он довольно мелодичным голосом.

Себастьян спрыгнул с лошади и улыбнулся своей слюнявой улыбкой.

– Это племянник де Грана, сударь. Он шарахался на нашем берегу.

– Это все?

– Думаю, что он вынюхивал здесь что-то. Нагрубил мне! Хитрый мальчишка и наглый, ваша милость!

– Поднимите-ка его.

– Вставай! – за шиворот поднял девушку де Барбю. – Его милость граф д’Ольсино с тобой говорит.

Женька еле устояла на связанных ногах. Граф, между тем, смотрел на нее в упор, и она ясно видела в его странных прозрачных глазах свое отражение.

– Почему вы нагрубили Себастьяну, «хитрый мальчишка»? – спокойно, без тени какого-либо раздражения в голосе, спросил д’Ольсино.

– Ваш Себастьян убил ребенка, – ответила фехтовальщица, и в пространстве между собравшимися повисла довольно хрупкая пауза.

Глаза же графа продолжали оставаться безмятежными и только, пожалуй, где-то в самой глубине их взволновалось что-то неуправляемое и горячее, похожее на голубоватое пламя пунша.

– Ребенка? – переспросил д’Ольсино.

– Да. Там женщина родила, крестьянка. Это был его ребенок. Он бросил его в реку.

– Себастьян, зачем вы это сделали? – словно о паре украденных конфет, спросил граф, все так же не отводя глаз от фехтовальщицы.

– Я нечаянно, ваша милость! – ответил де Барбю. – Вообще я люблю детей, вы же знаете!

Приятели графа захохотали, но тут же, под коротким взглядом графа быстро замолчали.

– Пройдемте в дом, господа, – сказал д’Ольсино. – Там мы продолжим этот занятный разговор. Лабрен, развяжите юношу.

Женьку освободили от веревок, после чего все прошли в дом. Граф, как будто ничего не случилось, продолжал беседу с архитектором. Однако последний был несколько растерян, отвечал невпопад и постоянно озирался, точно чувствовал, что попал в какую-то хитрую западню.

– Мне понравился ваш проект склепа для мой жены, – сказал ему д’Ольсино. – Право, я давно чувствую вину перед несчастной Верони. Ее нежному праху не место рядом с костями моего пьяницы-деда. Готовьте чертежи, сударь.

– Тогда я могу идти, ваша милость?

– Зачем идти? Вы останетесь у меня. Сделайте заказ, и вам предоставят для работы все, что требуется.

– Но…

– Никаких «но». Себастьян, проводите господина архитектора в его комнату.

Архитектор пугливо оглянулся и последовал за де Барбю.

– Как поэтично, – улыбнулся вслед д’Ольсино. – Творец, наконец, по-настоящему умрет в своем творении.

– Может быть, сразу треснуть ему по башке и найти другого ваятеля? – предложил Лабрен.

– Учишь вас, учишь, а вы все тот же мясник, Лабрен, – поморщился граф. – Этот архитектор талантливый человек и достоин особой смерти. Когда склеп будет готов, мы замуруем его туда вместе с прахом моей прелестной Верони. Тогда он непременно будет помалкивать о том, что услышал сегодня. Зачем нам, чтобы кто-то разносил по округе такие новости? Мне хватило хлопот со смертью жены и ее любопытного пажа, которому вы потом так искусно выкололи глаза. Подлый мальчишка! Подозреваю, что он и был ее любовником.

Лабрен хохотнул и потер руки.

– Да, склеп – это забавно, сударь!

– Сейчас мы с господином де Граном пройдем в библиотеку, чтобы познакомиться поближе, а вы, Лабрен, постойте за дверями. Если будет нужно, я кликну вас. Прошу, господин де Гран.

Женька вошла за графом в библиотеку, где он велел ей немного подождать, а сам стал искать на полке какую-то книгу. Девушка молча следила за его изящными пальцами, любовно пробегающими по корешкам, и сосредоточенно о чем-то думала.

– Вы теперь прикажете меня убить, сударь? – спросила она, когда ее мысленные зарисовки приобрели законченные очертания.

– Убить? Почему вы так решили? Грубость Себастьяну де Барбю не настолько наказуема, – бросив на фехтовальщицу короткий взгляд, ответил граф.

– Но вы разговаривали слишком открыто, так, как будто меня уже не было.

– Или… вы с нами.

– А я разве… с вами, граф?

– Выбирайте, господин де Гран, – улыбнулся д’Ольсино и приблизился к девушке с одной из раскрытых книг. – Вот, взгляните. Некий древний автор пишет об обрядах жертвоприношения у язычников. Посмотрите, здесь есть даже о жертвоприношениях своих детей. А какие исчерпывающие иллюстрации! Сколько тонких подробностей! Вот здесь отсекают руку, здесь вырезают сердце, а здесь вскрывают череп… Вы не находите, что в де Барбю проснулся превосходный порыв? Он сам, того не осознавая, достиг первородной чистоты! Отдав свое, неиспорченное жизнью, дитя Богу, он заметно приподнялся сам над собой! Вероятно, так не смог бы сделать даже я! Чудесно, чудесно!

Женька молча смотрела на сцены жертвоприношения в книге, слушала д’Ольсино и спасалась только тем, что решила, будто не все понимает в его чудовищных словах.

– Обязательно включу этот эпизод в свою рукопись! – продолжал восхищаться граф.

– Не спешите, сударь, – усмехнулась фехтовальщица. – Барбю утопил ребенка только затем, чтобы он не работал на ваших землях.

– Да? – слегка нахмурился д’Ольсино.

– Он сам так сказал, спросите у Лабрена.

– Скотина! Всегда измарает чистую идею низкими человеческими помыслами! Я с ним еще поговорю. Сейчас меня интересует не он, а вы, господин де Гран.

– Я?

– Взгляните сюда, – граф предложил посмотреть еще одну книжонку. – Это Светоний, «Жизнеописание римских цезарей». Редкостная вещица. Только посмотрите, какая удивительная изощренность в издевательствах над ничтожностью человеческой плоти, какой инструментарий! Иной грубоват, правда, не для таких тонких натур, как мы с вами… Я предпочитаю обычный толедский стилет или изящную длинную булавку. Она, как в масло входит в тело, особенно в нежное и юное.

– Вы считаете меня тонкой натурой? – искоса взглянув на картинки нечеловеческих пыток, спросила глухо фехтовальщица.

– Да, юноша, – отложив в сторону Светония, сказал граф и снова оказался так близко, что девушка вновь увидела в его зеркальных глазах свое отражение. – Вы сейчас неопытны и горячи, вас смущают мои слова и кровь жертв, которые вы увидели в книгах, но рискну предположить, что если вы и являетесь родней де Грану, то очень отдаленной. Разве в роду этих мещан, кои возомнили, что купленный титул дает им право на породу, найдется лицо с таким изящным овалом и такими безупречно хищными глазами?

Д’Ольсино тронул фехтовальщицу за щеку, но она отшатнулась, воинственно вскрикнула и попыталась выхватить из ножен вельможи шпагу. Он, видимо, ожидая это, быстро перехватил ее руку. Завязалась борьба…

– Лабрен! – крикнул граф.

Вбежавший в библиотеку Лабрен навалился на девушку сзади и прижал к ее лицу какую – то вонючую тряпицу. Она вдохнула, дернулась и обмякла.

Причащение

Фехтовальщица очнулась в небольшой полутемной комнате на широкой кровати, покрытой шелковой простыней. Края тяжелого узорчатого балдахина были подобраны золотыми шнурами, а возле изголовья на небольшом столике стояла ваза с розами.

Голова была тяжелой, а от сладкого запаха роз тошнило. Из забытья девушку вывело не только это, но и неприятные ощущения в запястьях, привязанных к витому столбику, рук. Из одежды на теле осталась одна рубаха, да и то не та, которую ей дал де Гран.

«Граф меня изнасиловал», – было первое, что пришло на ум полураздетой девушке. Она подумала об этом с оттенком какого-то тупого равнодушия, будто о ком-то другом, но скоро поняла, что поторопилась с этой мыслью, поскольку, несмотря на отсутствие опыта в интимной жизни, Женька догадывалась, что неприятные ощущения в таких случаях распространяются гораздо дальше связанных рук.

Фехтовальщица подергалась, пытаясь ослабить веревки, но этим отчаянным движением, напротив, еще больше затянула их. От движений вздернулась рубаха, оголяя и без того открытые ляжки. Снизу послышались шаги. Женька снова заерзала и, кое-как перевернувшись на живот, сползла за кровать, чтобы не лежать в позе, растянутой для опытов, лягушки.

Открылся люк в полу, и в комнату поднялся, держа свечу, Филипп. За ним следовал граф. Он подошел к ложу и посмотрел на фехтовальщицу именно так, как она меньше всего хотела, то есть, как на ту самую, подготовленную для препарирования, лягушку.

– Можно узнать ваше имя, девушка? – улыбнулся д’Ольсино, будто пришел пригласить ее на чашку чая.

– Какое вам дело до моего имени?

– Мне нужно знать его, если мы будем дружить.

– Мы не будем дружить.

– Ну-ну, не делайте поспешных выводов. Как ваше имя? Я ведь должен как-то обращаться к вам.

– Меня зовут Жанна… Жанна де Гран.

– Хм, так значит, вы не племянник, а племянница королевского управляющего?

– Что это меняет?

– В самом деле, ничего.

– Зачем вы меня раздели?

– Я разрешил Себастьяну вас выпороть. Он обижен, и очень просил меня об этом. Однако когда с вас сняли одежду, и обнаружилось, что вы девушка, я решил поступить с вами иначе.

– Понятно, – усмехнулась фехтовальщица.

– Не надо торопиться с выводами… Меня сейчас занимает девственность не вашего тела, а вашей души. Сначала я нарушу именно ее, и это будет наслаждение не грубое, а высокое, достойное нас обоих. Полагаю, что вы скоро поймете, о чем я.

Однако Женька хорошо поняла, что дело, в любом случае, одним «высоким» не ограничится.

– Ваши глаза будут светиться ужасом и восхищением, – продолжал д’Ольсино. – Вы сами захотите быть со мной.

– Что? С вами?

– Да. Сейчас сюда придут дети. Они привяжут нас друг к другу.

– Дети?.. Зачем? Что значит «привяжут»?

Но граф не ответил, он только улыбнулся и снял плащ, оставшись в одной сорочке и штанах. Его спортивную фигуру схватывал широкий пояс, который обычно предпочитали носить пираты или разбойники. На поясе висели два узких кинжала, и фехтовальщица уставилась на них, как завороженная. Кинжалы были вставлены в золотые ножны, а рукояти их украшали мелкие красные камни, похожие на рубины. Возможно, это и были рубины, но сейчас они напоминали глаза хищников, затаившихся в засаде, и светились в полутьме мрачным предвкушением близкого пиршества.

– Нравится? – заметил взгляд фехтовальщицы д’Ольсино. – Теперь я окончательно уверен, что мы подружимся, если не в этой жизни, то в другой. Это те самые толедские стилеты, о которых я говорил. Хотите посмотреть лезвие? Впрочем, не будем торопиться. Вы еще увидите эти превосходные вещицы в работе.

Дети, о которых упоминал д’Ольсино, в самом деле, пришли. Их привел де Барбю, на лице которого продолжала блуждать все та же влажная улыбка. Это были роскошно одетые мальчик и девочка лет восьми-девяти. Они поздоровались с графом, называя того по имени, и с любопытством посмотрели кругом. Привязанная к столбику кровати девушка их позабавила, но не удивила.

– Она тоже будет играть с нами? – спросил мальчик.

– Да, Доминик, – ответил граф.

– Но ты привязал ее, – не поняла девочка.

– Еще не привязал, Бертиль. Это только веревки.

– А где наша матушка? Ты говорил, что сегодня мы увидим ее.

– Увидите. Себастьян, госпожа де Рошаль уже приехала?

– Да, ваша милость.

– Филипп, проводи ее сюда.

Через минуту наверх поднялась девушка в дорогом платье и шляпе с тщательно завитыми перьями. Для обычной дворянки девушка выглядела несколько необычно. Ее густые волосы цвета воронова крыла не были собраны в прическу, а свободно падали на плечи и спускались вдоль спины ниже, стянутой бархатным корсажем, талии. Кожа лица, неестественно бледная на фоне этих волос, казалась гипсовой маской. Только в черных глазах ее волновалось что-то почти безумное.

Филипп, подставил девушке стул, а сам, опустив припухшие глаза, подошел к графу.

– Может быть, вы разрешите мне сегодня уйти, ваша милость? – попросил он. – Я болен.

Слуга действительно мелко дрожал и, будто зяб, кутал одна в другую сухие руки.

– Молчи и делай, что велено, – велел граф.

Филипп еще ниже наклонил голову и отошел в сторону.

– Это они, Камиль? – кивнув на детей, спросила госпожа де Рошаль.

– Да, сегодня это будут они, Маргарита.

– А эта девушка? Вы не говорили, что будет девушка, сударь.

– Эта девушка прелестна, госпожа де Рошаль. Ее присутствие здесь не случайно. Через пару часов мы вместе сядем ужинать, и я познакомлю вас с ней поближе.

– Но она, как будто, ваша пленница…

– Пока пленница.

Маргарита расположилась на приготовленном для нее стуле, который стоял напротив кровати, словно в неком театре, а граф подхватил детей и по очереди забросил их на кровать. Там они стали шутливо бороться, со смехом и визгом перекатываясь по широкому ложу, как по спортивному мату. Граф криками подбадривал их, а потом сам присоединился к этой шумной игре, подбрасывая и валяя детей по кровати, словно любимых кукол.

– Камиль, когда же? – воскликнула Маргарита, не выдерживая какого-то странного напряжения, с которым она следила за этой непонятной игрой.

– Не мешай!.. – крикнул граф.

Взгляд его прозрачных глаз, которые близко видела Женька, изменился и закипел голубым пуншевым огоньком.

– Филипп, ленту! – велел д, Ольсино. – Филипп, ты что, не слышишь, старик?

Филипп упал на колени и трясущимися руками закрыл лицо. Ленту, сдернув ее со своей ноги, подала Маргарита. Подхватил шелковую полоску, граф подтащил к себе девочку и вдруг замотал и стянул ленту на ее худенькой шее. Доминик в ужасе отпрыгнул в сторону, но его поймал де Барбю и, крепко стиснув, зажал ему рот рукой.

Девочка забилась, словно глупая мушка. Ее движения становились все слабее, а хрипы все тише и тише… Маленькое лицо исказила страшная судорога… Женька смотрела на все это совершенно потрясенная, но еще надеялась, что это всего лишь дикая шутка свихнувшегося богача, которой он хотел попугать ее. Она даже не сделала никакой попытки помешать, хотя вполне могла бы достать графа ногой.

Когда Бертиль затихла, де Барбю бросил хозяину мальчика.

– Не надо, сударь! – закричал Доминик. – За что, сударь? Что я сделал! Я исправлюсь!

– Бертиль без тебя будет грустно, Доминик. Ты должен догнать ее, – сказал граф, глаза которого, как перевернутые зеркала, были обращены куда-то внутрь себя.

– Помилуйте, сударь!.. Мама! Мама!

– Сейчас, сейчас! Ваша мамочка уже ждет вас!

Вельможа выхватил толедские кинжалы и стал разрезать на мальчике одежду. Женька очнулась и попыталась оттолкнуть графа ногой, но на нее навалился де Барбю.

– Только не закрывай ей лицо, Себастьян! – воскликнул д’Ольсино. – Смотри, смотри сюда, племянница де Грана!

Он размахнулся и вонзил в худенькую спину мальчика оба лезвия. Доминик вскрикнул и затих, а граф, отбросив в сторону испанские ножи, вдруг упал на мертвые тела и застонал.

Фехтовальщице стало казаться, что она находится в чьем-то чужом кошмаре, хочет проснуться, но проснуться никак не получалось.

– Госпожа, госпожа… – забормотал кто-то. – Камиль, она в обмороке.

– Кто? – приподнял голову и посмотрел кругом рассеянным взглядом д, Ольсино.

– Госпожа де Рошаль, – сказал Филипп.

– В обмороке? – переспросил граф. – Вот странность! Я не так представлял себе сегодня Маргариту… Зато посмотрите на госпожу де Гран! Каков взгляд! Уверен, что она сейчас хочет разорвать меня на куски… Так, прекрасная девушка?

Женька не ответила, но граф был прав, – если бы не связанные руки и потный де Барбю, навалившийся на нее сверху, она бы немедленно вскочила и вонзила толедские кинжалы прямо ему глотку.

– Вижу, вижу, – улыбнулся д’Ольсино и встал. – Всегда бывает больно вначале, но вы не отвернули глаз, а это превосходный признак! Жанна, вы слышите меня?.. Себастьян, помогите ей, кнут под кроватью.

Де Барбю, как будто, только того и ждал. Он резко повернул фехтовальщицу на живот, разорвал на ее спине рубаху и, достав из-под кровати кнут, с довольными восклицаниями стал пороть ее, как провинившуюся холопку. Женька закричала, но не о пощаде, – она грубо ругалась и билась возле окровавленного ложа точно, подцепленный на хитрый крючок, червяк. Из глаз ее брызнули слезы, – ей было больно, но не от ударов плети. Граф смеялся, а когда это перестало его развлекать, он велел де Барбю остановиться.

– Ладно, хватит, Себастьян, не перестарайся, – сказал он ему. – Достаточно того, что она еще долго будет носить на спине знаки твоего внимания.

– А с этими что?

– Ночью уничтожишь тела, как прежде.

– Может быть нам скормить их псам, как того воришку, что мы поймали прошлой неделе?

– Нет-нет, – поморщился д’Ольсино. – Снова будет много вони. Закопай этих прелестных деток в яме с известью.

– А эту? – кивнул на фехтовальщицу Себастьян.

– Об этой прекрасной девушке позаботится Филипп, а ты унеси отсюда госпожу де Рошаль. Мне тошно на нее смотреть.

– А если она померла?

– Закопаешь ее вместе с детками.

Барбю бросил кнут и потащил Маргариту вниз, подметая пол ее бархатной юбкой. Граф убрал кинжалы в ножны, потом подошел к выпоротой фехтовальщице и, присев рядом, коснулся губами багровой полоски на ее спине. Она вздрогнула и попыталась отодвинуться, но д’Ольсино только посмеялся ее тщетным усилиям, – двигаться было некуда, она и так находилась в углу.

– Ты останешься со мной. Мы будем беседовать, читать книги и вместе просыпаться по утрам. Ты увидишь мир моими глазами и поймешь меня, а потом я лично съезжу в город и найду еще кого-нибудь. В городах много всякой дряни. Господь не взыщет, если тебя волнуют вопросы морали, он сам распоряжается чужими жизнями, как хочет.

Женька отвела взгляд в сторону, но граф повернул к себе ее лицо и своими изящными пальцами ласково стер с него слезы. Мертвые глаза Бертиль смотрели на обоих с ужасом и недоумением. Сознание фехтовальщицы опять слегка поплыло.

– Не беспокойся о них, – поймав ее взгляд, сказал д’Ольсино, – Это дети сожженной ведьмы. Себастьян купил их у одного бакалейщика, который взял их себе после ее смерти. Очень деловитый человек, надо сказать.

– Скотина… Я его тоже убью, – разжала сомкнутые губы фехтовальщица.

– Вот вы и заговорили. Я рад, но только этот бакалейщик не скотина, сударыня, он честен перед самим собой, потому что почуял верную прибыль и следует своим истинным устремлениям. Я тоже не стесняюсь того, что предпочитаю наслаждаться падением срезанного цветка, а не его выращиванием. Вам разве не случалось любоваться срезанными цветами, стоящими в вазе? Взгляните на эти превосходные розы! Какая свежесть и красота! А ведь, в сущности, вы любуетесь цветами, умирающими у вас на глазах.

– Люди – не цветы.

– Отчего же? Все мы – творенья Божьи. Ваша голова тоже великолепно смотрелась бы в вазоне, – граф засмеялся, найдя свою мысль интересной. – Надо будет поискать мастера по бальзамированию. Я слышал, во Дворе Чудес это умеет делать одна знахарка. Нет-нет, не стоит на меня так смотреть. Мы забальзамируем не вашу голову, а чью-нибудь другую. Хотите, это будет голова Маргариты? Она что-то разочаровала меня сегодня. Филипп, принесите девушке другую сорочку из моего гардероба. Себастьян порвал такой шелк, скотина!

Граф еще раз поцеловал девушку в плечо и ушел.

Сатанинский огонек

Филипп отпахнул плотную тяжелую штору, и стены комнаты залил солнечный свет. За окном продолжался тот самый день, который фехтовальщица так легко бросила на откуп чужому берегу. Она прижалась горячим лбом к столбику кровати и, казалось, онемела. Ей вдруг стали безразличны: и приказ о ее аресте, и королевский мушкетер, и дневник Жозефины, и свое будущее; ей больше всего сейчас хотелось есть и убить д’Ольсино, убить немедленно и зверски, чтобы он помнил об этом даже после смерти…

Филипп принес новую сорочку, развязал девушке руки и помог ей переодеться. Фехтовальщица не стеснялась старого слугу. Она, казалось, уже не понимала, как после того, что случилось, можно было еще чего-то стесняться.

– Его милость к вам добр, сударыня, – сказал Филипп.

– Зачем я ему?

– Его милости нужен друг, сударыня.

– Друг?.. У него есть Барбю.

– Де Барбю – пес, сударыня.

– Почему граф решил, что я буду ему другом, Филипп?

– Его милость понимает в людях, он умный.

– Он зверь!

– Да, поэтому чует.

– Он всегда был таким?

– Камиль был обычным ребенком, сударыня, даже чересчур обычным для господина. Это я виноват.

– Вы?..

– В отрочестве его милость любил убегать из поместья и играть с крестьянскими детьми. Однажды в пылу ссоры Камиль в сердцах ударил одного мальчика так сильно, что тот умер… Это потрясло его, он чуть не наложил на себя руки и тогда, чтобы успокоить это чувствительное дитя, я сказал, что жизнь человека, в сущности, ничтожна, как жизнь полевого кузнечика, которого всегда может раздавить чья-то неловкая нога.

– Как же вы могли?

– Я хотел спасти мальчика, но… но погубил. Я был глуп, сударыня. Нельзя говорить подобное детям. Я поспешил.

– Что было потом?

– Камиль перестал играть с детьми, стал молчалив, начал много читать… Я сам посоветовал ему, чтобы отвлечь от этого случая. Он больше не плакал, когда видел чью-то смерть, а даже смотрел с интересом, потом отец отправил его учиться в Париж. Когда вернулся, стал водиться с де Неверами и участвовать в мятежах, а после смерти отца женился.

– Говорят, он убил свою жену.

– Да, – вздохнул Филипп, – задушил, как эту бедную девочку, лентой, а потом выбросил в окно.

– За что?

– Сказал, что изменила ему.

– Так и было?

– Не знаю, может быть. Анибаль, ее паж видел, как она погибла. Его тоже убили.

– А дети? Что сделали ему эти дети?

– Ничего. Камиль больше не ищет повод, он развлекается или изучает.

– Что изучает?

– Себя, других. Он стал говорить слишком умно, мне старику это сложно. Я перестал понимать, чего он хочет.

– Почему вы с этим человеком?

– Я слуга, я стар и я… люблю его. Больше некому любить его.

– А мать, отец?

– Они любили младшего Ренуара. Очень способный был мальчик, сударыня.

– Что значит «был»? Он умер?

– Нет, что вы! Он сейчас служит епископом в Реймсе. Это один из самых молодых епископов во Франции.

– А мать? Она жива?

– Еще жива. Камиль держит ее в подвале. Она видела, как он поступил с Анибалем, и после этого тронулась рассудком. Камиль иногда берет ее в эту комнату. Она кричит, и он доволен. Госпожа д’Ольсино всегда считала его слабым, и теперь он мстит ей за это.

– А Маргарита?

– Госпожа де Рошаль давно знается с Камилем. У них загородный дом неподалеку.

Старик вдруг тяжело вздохнул и заплакал.

– Граф когда-нибудь убьет и вас, – сказала фехтовальщица.

– Да, я заслужил и… я устал… Он видит это. Конец мой близок.

Филипп упал на колени перед кровавым ложем и стал молиться.

– Помогите мне бежать, Филипп, – попросила девушка.

– Да, я мог бы… но это невозможно, за дверями Лабрен.

– А за окном?

– За окном пруд и высоко. Мы в угловой башне. Я лучше принесу вам поесть.

– Тогда, тогда спасите хотя бы того архитектора? Он еще жив?

– Архитектор? Да, его никто не сторожит. Я, пожалуй, помогу ему, хотя вряд ли уже Господь простит меня.

– Сами тоже уходите.

– Нет-нет, я не брошу Камиля… Бедный мальчик.

Филипп ушел, а фехтовальщица кое-как встала и подобралась к окну.

Внизу действительно находился пруд, и было высоко, но зато дальше тянулись луга, поля и поблескивала на солнце узкая лента Марны… «Надо прыгать, другого случая не будет», – подумала фехтовальщица, но вдруг, словно, услышав чей-то зов, обернулась. Мертвые дети продолжали лежать на кровати. Раны мальчика еще кровоточили, а ужас в глазах Бертиль превратился в укор. «Почему я не двинула этого урода ногой? – вспомнила свое странное оцепенение девушка. – Я бы могла ее спасти… Или не могла?.. Все равно надо было двинуть! У меня сильные ноги. Я бы одним ударом вышибла эти порченые мозги!»

Женька вернулась к страшному ложу, накрыла детей краем простыни и положила сверху розы из вазы в изголовье. Она хотела выразить свою боль, но получилось что-то совершенно другое, похожее на тот красивый склеп, который хотел построить для своей убитой жены д, Ольсино.

Фехтовальщица нахмурилась и снова направилась к окну. Протиснув свое побитое тело в его узкий проем, она сильно оттолкнулась от края ногами и прыгнула вниз. Плюхнувшись в мутную воду пруда, словно подраненная лягушка, девушка поплыла к берегу. Едва добравшись до него, она вылезла на сушу и побежала к реке прямо через поля. Ее могли увидеть из окон графские слуги, но у нее не было другого выхода, и она неслась по колючей стерне, точно сумасшедшая. С испугом и недоумением смотрели на пробегающую мимо полуголую девушку жнецы.

Тяжелое дыхание разрывало грудь, горела, иссеченная плетью, спина, а мокрая рубаха графа, прилипнув к горячему телу, словно превратилась во вторую кожу, отчего Женьке казалось, что это граф держит ее своей влажной рукой, и побег ее напрасен.

Не добежав всего полусотни метров до реки, совершенно измотанная этим отчаянным рывком к свободе, фехтовальщица не выдержала и свалилась рядом с какой-то сутулой крестьянкой.

– Паскуала, гони ее! – крикнули селяне. – Это, видать, графская девка! Вона за ней уже скачет кто-то!

Фехтовальщица оглянулась. Ее действительно нагонял всадник. Он несся за ней прямо через поле. Это был де Барбю.

– Эй, стой! Не уйдешь!

– Беги к реке! – толкнула девушку Паскуала. – Там ниже брод есть! Еще поспеешь! На королевский берег он не сунется!

Измученная беглянка собрала последние силы, поднялась и, шатаясь, как пьяная, побежала дальше. Де Барбю захохотал, соскочил с лошади и, размахивая шпагой, помчался наперерез, стараясь перекрыть путь к реке. Женька метнулась в сторону, но споткнулась о какую-то корягу и упала.

– Черт! – прохрипела она, и хвостатый будто услышал – она запнулась не за корягу, а за свой арбалет, который спрятала в траве.

Фехтовальщица схватила его, приложила к плечу и развернулась к де Барбю всем своим горячим телом… Вспыхнули сатанинским огоньком глаза…

– Эй… брось!.. – застыл на месте графский любимец.

Девушка задержала дыхание, коротко прицелилась и с хриплым выдохом спустила курок… Ярко сверкнул на солнце стальной наконечник… Себастьян заорал, уронил шпагу и схватился за живот. Жнецы закричали, хотели подойти, но Паскуала преградила им путь.

– Беги, девка! – крикнула она фехтовальщице. – Слышишь, собаки лают? Беги!

Женька вскочила и помчалась к реке. Короткий отдых с пальцем на спусковом крюке каким-то образом придал ей новых сил. Вдалеке действительно слышался лай собак и крики, но фехтовальщица уже увидела свою лодку, подбежала, прыгнула в нее и стала выгребать на середину. Весла, словно в кошмарном сне, казались ей весом по пуду… Девушка не выдержала.

– Де Гран! – заорала она в солнечный воздух. – Де Гран! Раймон! Кристоф!..

Жуткое ощущение того, что лодка совсем не движется, еще больше испугало ее, хотя на самом деле она гребла довольно сильно. Не имея возможности сесть на выпоротую задницу, Женька махала веслами, стоя на коленях. В глазах ее вдруг потемнело, и она плыла вслепую, пока лодка не ткнулась во что-то. Это вернуло ей зрение. Какой-то дюжий мужик, стоя по пояс в воде, потащил девушку на себя. Ему помогал Раймон, а де Гран командовал с берега. Фехтовальщица ничего не понимала, а только плакала и повторяла:

– Я убью его… я убью… я убью…

Горячка

Девушку устроили в доме, в одной из комнат второго этажа. Де Гран позвал к ней жену повара Симону и его дочь Анну, которые первым делом сняли с беглянки мокрую рубаху.

– Бог мой! – воскликнул управляющий, увидев ее истерзанную спину. – У нас так не бьют даже слуг!

Симона промокнула красные полосы сухой тряпицей, а Анна помазала их чем-то пахучим. Сверху был положен слой лечебных листьев и чистое льняное полотно.

– Напои ее чем-нибудь покрепче, Симона, – велел де Гран, – иначе она не уснет.

– Убью, убью… – пробормотала фехтовальщица и провалилась в омут беспамятства.

Тело начал сотрясать озноб, в сознание возвращались ужасные картины левого берега. Девушке казалось, что в комнату входит граф, а де Барбю смеется и рвет с ее спины присохшую к ранам рубаху, рядом сидит де Белар и гладит ее голову, которая находится в вазоне, и опять слышен голос д’Ольсино:

– Ваша племянница убила моего человека! Вы обязаны выдать ее мне, де Гран!

– Вы ошиблись, сударь! У меня нет племянницы! Вас обманули! Уходите, или я велю своим людям стрелять! У меня очень верные люди и хорошие ружья, ваша милость!

… И опять хлещет по спине обжигающий кнут де Барбю, сам он вырастает до потолка, а бедра больно сжимает узкое окошко графской башни… Женька отталкивает руки Симоны, по ее губам течет крепленая влага… Последним, что особенно мучило фехтовальщицу, был повторяющийся плач грудного ребенка. Вскоре пришел нормальный глубокий сон, во время которого ее будили только для того, чтобы переменить компресс на спине, покормить и помочь посидеть на стульчаке.

Приходил лекарь, и Женька даже слышала его слова:

– Это горячка, сударь, и я бы… я бы пригласил священника.

– Она может умереть?

– Может умереть ее душа. Что-то сильно надорвало ее.

Фехтовальщица не умерла, хотя проснулась, накрытая простыней, словно покойница. Она продолжала лежать исключительно на животе в той же комнате, и разбудили ее голоса, которые звучали совсем рядом.

– Вы так и не выяснили, что там произошло, де Гран? – спросил кто-то.

– Нет, Кристоф. Вы же знаете графа д’Ольсино, тем более я и сам не должен был открывать присутствие здесь этой девушки. Вы ведь намекнули, что есть еще какое-то дело, кроме этой истории с ухом ее кавалера.

– Да, это верно.

– Что вы думаете предпринять, Кристоф?

– То, что и раньше, увезу ее отсюда.

– Куда?

– К моему отцу. Она поживет у него, потом ей найдут жениха, она выйдет замуж и будет защищена.

– Защищена? От преследования?

– В первую очередь, от себя. Женщина в браке меняется. Она сейчас слишком юна, чтобы понимать, где ей будет лучше.

– А она согласится поехать с вами?

– У нее нет другого выхода, ей не позволят находиться в Париже

– А вы?

– Что «я»?

– Я полагал, что вы… любите эту девушку, Кристоф.

– … Эта девушка не для меня, де Гран, – после довольно длинной паузы ответил Кристоф. – И если я и женюсь когда-нибудь, то не на такой девушке.