Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)

– Альбер…

– Хорошо, я останусь, только не вздумайте плакать.

– Плакать? Почему я должна плакать?

– У вас такое лицо, будто вы совершили преступление. Ей богу, на дуэли с д, Ольсино вы держались лучше!

Женьке, в самом деле, казалось, что она совершила преступление, причем абсолютно нелепое, неожиданное и непонятное ей самой, однако при всем этом она не питала никакой неприязни к де Зенкуру и когда он заснул, без всякой брезгливости прижималась к его теплому телу. «Почему?.. Что это? Зачем?.. Как это могло быть?.. Чертово заведение! Кошон – мерзкая ведьма! Когда-нибудь я приду и сожгу этот грязный «Красный чулок!»

Утром, когда она проснулась, де Зенкур уже стоял одетый.

– Я ухожу, де Жано, – сказал он. – Деньги у вас под подушкой. Вы были прекрасны, как я и думал.

– Только не говорите никому.

– О том, что вы прекрасны?

– О том, что вы спали с «мальчиком».

Альбер расхохотался.

– Блестяще, как всегда! – сказал он. – Мы квиты, де Жано. Удачи, и храни вас Бог!

Но Женька ничего блестящего во всем этом не видела, напротив, от отчаяния ей хотелось совершить любой бессмысленный и страшный разбойничий налет или немедленно убить кого-нибудь.

В комнату осторожно вошла, будто вползла, Кошон.

– Ну, как навар, красавочка?

Девушка молча подала ей деньги, который оставил Альбер.

– Маловато за ночь, – проворчала хозяйка борделя. – Ну, да бог с тобой. Без опыту еще, научаешься.

Женька потребовала вернуть штаны.

– Какие штаны?

– Мои, в которых я пришла.

– На кой девке штаны? Да и выкинула я их уже, порченые они. Счас я тебе лучше поесть принесу.

Но от еды фехтовальщицу затошнило. В себя ее привел только приход Проспера.

– Ну, не передумала, Дикая Пчелка? – спросил он.

– Нет, – твердо ответила девушка.

После неподдающейся ее пониманию близости с де Зенкуром это показалось сейчас единственным выходом. Женька бросила свои незаконченные записи в камин и без колебаний отправилась за Художником, творчество которого тоже питала отнюдь не добродетель.

Повезло

«Это не я, это все роль, эта Жанна де Бежар, – твердила про себя фехтовальщица, углубляясь с Проспером в узкие грязные переулки. – Я просто не могу быть такой!» Она продолжала чувствовать себя отвратительно, но внешний мир, в который она погружалась, постепенно начал отвлекать ее от мучительных мыслей.

Добротные высокие дома вскоре сменились низкими и покривившимися. Навстречу стало попадаться все больше нищих. К Женьке лезли со своими предсказаниями смуглые гадалки в пестрых одеяниях, совали свой сомнительный товар аптекари – шарлатаны, предлагали дешевые засохшие лепешки разносчики. Проспер, бесцеремонно расталкивая всю эту шушеру в стороны, вел девушку за собой.

Вскоре они очутились на неком подобии площади, с одной стороны которой была свалка, а с трех других лепились друг к другу небольшие кривобокие домишки. Свободное пространство возле них занимали полотняные шатры, в которых расположились на зиму цыгане. Здесь же жгли костры, готовили на жаровнях еду и продавали разную утварь.

Посреди площади стоял деревянный покосившийся помост, видимо, ранее предназначавшийся для представлений. Под ним в высоком и укрытом превосходным ковром кресле сидел одетый в добротные, но пестрые одежды, бородатый мужчина лет сорока. Протянув ноги в дорогих сапогах к костру, он медленно ел похлебку. Сбоку к нему прилепилась губастая рыжеволосая женщина в таком же разношерстном наряде. Она попивала из фляги вино и покрикивала на мальчика, который держал серебряный поднос с едой. Это был Жан-Жак.

На краю помоста, укрытая курткой, спала девочка в нарядном, но грязном платье. Женька узнала Люссиль. И платье было то самое, которое в день дуэли с д, Ольсино видела на ней фехтовальщица.

Проспер подвел девушку к костру. Все, кто находились поблизости, зашевелились и придвинулись. От группы дорого, но безвкусно одетых парней, отделился Робен. Сказав что-то бородачу в кресле, он показал на фехтовальщицу. Тот поставил миску на поднос и утер рукавом лоснящиеся от жира губы – видимо, похлебка была доброй. Сверкнувшие на пальцах перстни указывали на его высокое положение.

– Это она, говоришь? – уточнил он у Робена и остановил на Женьке свой пристальный тяжелый взгляд.

– Как есть она, Герцог.

– А почто она в таком платье? Прачки разве такие носят? В таких только продажные девки ходят. Копна!

– Не видала, – качнула головой рыжеволосая женщина. – Я в борделях всех девок знаю.

– Шумок она в «Красном чулке» пересиживала, – пояснил Проспер. – Эркюль ей такую одежу подсунула. Своя попортилась, как она в стоке возле прачечной купнулась.

– Шумок?.. Ага… Так, говоришь, Лисица по твоему следу идет? – обратился к фехтовальщице Герцог.

– Идет.

– А что так? Что сотворила-то? Говори честно, а то себе дороже будет.

– Сбежала я… из Бастилии.

Сухое, как земля полупустыни, серо-смуглое лицо Герцога оживилось.

– Хо-хо! Знатно! Рассказывай!

Герцог сделал знак, и ему подали трубку. Он закурил, а Женька рассказала о дуэли с графом д’Ольсино, своем заключении и побеге.

– М-м, курья ляжка! Так ты та самая маркиза де Шале?

– Да.

– А не врешь? Счас к ее славе всякая примазаться могет.

– Спросите у Люссиль, она видела дуэль.

– Что? Люлька? – посмотрел на спящую девочку Герцог. – Она пьяна, водку у Копны стащила. Пусть спит, неча ее трогать.

Слова фехтовальщицы подтвердил Жан-Жак.

– Она не врет, Герцог. Я давно ее знаю. Она нам с Люлькой поесть давала и дядьке одному из знатных ухо ножом снесла, а ишо дело одно было…

– Что за дело?

– Мы полено у булочника стянули.

Все кругом захохотали.

– Кто еще про эту милашку знает? – спросил Герцог.

– Я знаю.

К костру вышел парень в черной повязке под шляпой, и Женька узнала Рони.

– Говори, Студеный.

– Она у нас гостинице жила, под меня копала, все хотела про испанку узнать. Ну, про ту, с которой раньше ейный муженек веселился.

– Узнала?

– Мне сказали, какая-то бумажка вышла про это дело, потом комиссар пришел с людьми. Испанку нашли в конюшне, и мать мою в тюрьму бросили.

– Что за бумажка такая, говори? – спросил девушку Герцог. – Ты, что ли, наклепала?

– Я.

– Так… – потер заросший подбородок хозяин Двора Чудес. – Не наше это.

– Погоди, это может только ейная со Студеным ссора! – воскликнул Робен.

Все вокруг зашумели, но Герцог дал знак замолчать и остановился взглядом на горбоносом мужике с красным платком на шее.

– Что скажешь, Жакерия?

– Зарезать, голову отрубить и на кол! Нечего тут всяким маркизам делать! Все они сызмальства потаскухи и злодейки! – мрачно посмотрел на Женьку Жакерия. – Верно говорю, Веселый Жан? – повернулся он к своему соседу – сутулому мужчине с обезображенным длинным шрамом лицом.

Шрам шел от губы почти к самому уху, отчего казалось, что мужчина все время улыбается, но улыбается скорее издевательски, чем приветливо.

– Верно! – поддержал Веселый Жан. – Зарезать ее, как ту испанку, а то начнет еще здесь нос драть! Не наша она!

Воровское общество зашумело и разделилось на два лагеря, как в тот раз, когда из-за присутствия девушки на фехтовальной площадке спорили фехтовальщики.

– Вон ее отсюда! Еще облаву приведет!

– Да боевая девка! Пригодится!

– В Сену ее! В Сену!

– Какая Сена? Ты еще не видел, как она ножичек метает!

– А мне она показалась!

– Оставить! Оставить!

– Не, на кол давай! На кол!

Герцог некоторое время слушал противоречивые выкрики, потом поднял руку.

– Теперь мое слово! – сказал он, когда шум утих, и обратился к Жакерии. – За твою голову сколько назначено, потрошитель белопузых?

– Тысяча золотых.

– А за ее – десять тысяч… Кто еще что сказать хочет? – обвел своих подданных пытливо-насмешливым взглядом Герцог. – … Тогда заткнитесь! А ты…

– Дикая Пчелка, – подсказал Робен.

– Да, Дикая Пчелка, иди с Робеном, будешь его подружкой.

– Я ничьей подружкой не буду, – сказала фехтовальщица, вызвав в воровском сообществе новую волну опасного шума.

– Вот те на! – удивился Герцог. – Так не положено, без защитника тебе нельзя здесь. Али знатность не позволяет? Так я тебя тогда вон Жакерии отдам на пару с Веселым Жаном! Они живо от титула освободят. Чуешь, чем пахнет?

– Чую, – кивнула фехтовальщица, заметив краем глаза в добре, наваленном рядом с помостом, эфес шпаги, – но я ничьей подружкой не буду.

– А моей? – раздался еще один голос.

Из толпы, грозно окружившей девушку, вышел парень с горячими смоляными зрачками, и фехтовальщица на несколько секунд онемела – она узнала Кристиана, которого застрелил де Санд, и который утонул в Орже.

– Ну, будем считать, что согласна, – подвел итог ее немому потрясению Герцог и махнул рукой. – Забирай, Тулузец! Твоя красавка!

– Эй-эй, так не пойдет! – разозлился и выскочил вперед Робен. – Я первый ее нашел!

– Я первый, – спокойно возразил Кристиан. – Эта девушка подала мне пить, когда меня схватили на орлеанской дороге, она наша, а теперь и моя.

– Тихо! – скомандовал Герцог и повернулся к Просперу. – Что скажешь, Художник?

– Поединок, – был краток Проспер.

Все расступились, давая поединщикам место для драки. Робен и Кристиан вытащили из ножен кинжалы.

Приноравливаясь к удару, Робен посмеивался и отпускал злые шуточки, Кристиан тоже не стеснялся в «любезностях», поигрывая ножом и выбирая более выгодную позицию. Когда эти взаимные попугивания друг друга закончились, расстояние между ними сократилось, в ход пошли резкие выбросы вперед, прыжки и обманные движения. Робен оцарапал Кристиану предплечье, тот, в свою очередь, дважды пронес нож возле его шеи. В горячке поединка они, то отскакивали друг от друга, то снова сближались… В одно из таких опасных приближений Тулузец оказался сноровистей и достал Робена, в молниеносном броске всадив ему кинжал в грудь. Тот пошатнулся и опрокинулся навзничь, как Чума, которого он завалил в «Тихой заводи».

Воцарилась тишина. К Робену подскочил Жослен, потеребил его неподвижное тело и кивнул Герцогу.

– Кончился.

– Унесите прочь, – сказал Герцог и повернулся к победителю. – Твоя, Тулузец. И Жан-Жака забирай! Переходи к новому хозяину, малец! Или будешь панихиду по своему дядьке справлять?

– Пошел он! – отозвался мальчик. – Давно на тот свет просился!

Все засмеялись. Робена подхватили и потащили в сторону свалки.

– А теперь веселитесь все! – крикнул хозяин Двора Чудес. – Праздник давай, праздник!

В этот день, во всяком случае, для современников фехтовальщицы, в самом деле, был праздник – тридцать первое декабря.

– Несите горячее вино! – приказал Герцог. – И ты веселись, Дикая Пчелка! Славный защитник тебе достался! Музыки сюда!

По кругу понесли большую чашу, заполыхали факельные огни. Двор пришел в движение… Рожи красные и бледные, изрезанные шрамами и морщинами, помеченные оспой и сифилисом, понеслись вокруг фехтовальщицы черной вьюгой. Казалось, что балет короля, который она смотрела в Лувре, разом переместился в ее безбожную жизнь. Завязались пляски, потасовки и короткая отчаянная любовь…

К Женьке подошел Кристиан. Он протянул ей тряпицу и велел перевязать ему руку, которую оцарапал Робен. Девушка молча выполнила его поручение. К ней подскочил Жан-Жак.

– Веселись, добрая госпожа! – крикнул он и подал ей чашу с горячим вином. – Это тебе Герцог послал! Великая честь! Чуешь?

Женька взяла чашу в руки и посмотрела в нее, будто хотела найти там какой-то ответ.

– Ты не рада? – спросил Кристиан.

– Рада.

– Тогда пей.

Фехтовальщица отпила несколько глотков, ей стало теплее. По телу побежали мурашки, будто ее неожиданно догнали колючие пузырьки из ночного «джакузи».

Пошел снег.

– Садись, – сказал Кристиан.

Они сели на поломанный ларь, сваленный возле костра. Старой мебелью в костре поддерживали огонь.

– Я думала, что тебя убили, – посмотрела на смуглое лицо своего защитника девушка.

– Мне и надо было, чтоб так думали. Я успел поднырнуть.

– Ты хорошо плаваешь?

– Хорошо. Гаронну переплывал.

– Гаронну? Это река?

– Да. Я из Лангедока.

– Так это ты убил Перрана?

– Да, по договору. Один финансист нанял.

– Файдо?

– Он. Хотел чужое дельце к рукам прибрать. Нас тогда пятеро было. Двоих порешили, Проспер и Чума ушли, я попался.

– И ты меня запомнил?

– Запомнил. Не каждая благородная девушка бандиту воды подаст. А еще нападение на полицейский экипаж помнишь?

– Тоже ты?

– Меня нанимали с Трюфелем. Наверное, знаешь, кто?

– Знаю.

– Я тебя сразу признал.

– А этот Трюфель? Он жив?

– Марени сцапал в «Тихой заводи». Повесили уже.

– А ты?

– Меня не достанут? Файдо со мной через Трюфеля договаривался, в лицо не видел, а когда деньги передавал, я в маске был и не назывался. Те две дамочки, которые хотели тебя убить, тоже меня не знают.

– Какие дамочки?

– Это было, когда ты с маркизом жила. Они тоже пришли в масках, но одну я узнал – сестра твоего мужа. Я проследил за ней, а другую она называла Лили.

– Ты им отказал.

– Да, а потом пригрозил, что если они будут искать другого поножовщика, я сам распорю им животы и сброшу в Сену.

Снег все падал, покрывая головы фехтовальщицы и Кристиана, словно саваном.

Веселье вокруг не прекращалось. Оно было грубым и бесхитростным. Герцог, представляя собой насмешку над добрым стариком из новогоднего праздника, раздавал подарки из кучи награбленного добра, сваленного у его ног. В промежутках между дарениями он от души тискал Копну, которая уже была совершенно пьяна и висела у него на шее точно прицепленный к утопленнику, камень. Другие женщины тоже быстро находили себе пару, устраивая праздничное соитие прямо на помосте.

Люссиль все спала, и падающий снег мягко укрывал ее своим холодным одеялом.

– Надо ее разбудить, а то она замерзнет, – сказала Женька.

Кристиан подошел к девочке и потрогал ее заснеженное тело.

– Она уже замерзла, – сказал он.

– … Как?..

– Повезло девчонке, умерла легко. Пусть лежит, завтра уберем.

«Повезло?..» – подумала фехтовальщица, не в силах оторвать взгляда от успокоенного личика Люссиль.

Снежинки на нем не таяли.

Любовь с волком

– Пойдем ко мне, – сказал Тулузец. – Я вижу, что ты тоже замерзаешь.

Женька встала и пошла за Кристианом. Он жил в домике Сивиллы, который находился здесь же на площади.

– Знахарка здешняя, травы варит, язвы подлечивает. Умеет и сердца бальзамировать.

– Сердца?

– Папаша ее мастер был по этой части. Его как-то одна знатная сумасбродка попросила сердце своего убитого любовника сохранить. Вот с тех пор Сивилла этим и промышляет.

– А полиция? Она ходит сюда?

– Стражники никогда, пропадут – никто и в жизнь не найдет, а облавы бывают. Тогда сюда солдат стягивают. Мы в катакомбах прячемся или, кто побогаче, пару тайных квартир на этот случай держит. У меня тоже есть, я тебе после ее место скажу. Тут все время с оглядкой ходить надо – волчья жизнь.

– Почему же не бросишь? – спросила Женька.

– Потому что здесь я не батрак, а хозяин.

В доме знахарки пахло травами. На полках, как в кунсткамере, стояли разного объема стеклянные емкости с хранящимися в них внутренностями. Принадлежали эти внутренности человеку или животным, Женька не всматривалась, чтобы не вызывать новых приступов тошноты и так достаточных в ее положении.

Сивилла, сухонькая маленькая женщина, сидела у очага и плела что-то из ветоши. Она не удивилась приходу фехтовальщицы, только цепко глянула на нее бусиничными глазками и велела мальчику, сидевшему в углу, подать новых тряпок. Мальчик был горбат, хром, поражал большой головой и сиплым мужским голосом, которым поприветствовал Кристиана.

– Что не веселишься, Табуретка? – спросил Тулузец.

– Робен грозил ногу мне сломать.

– Теперь не сломает.

– А чего?

– Я его заколол.

– Во как! А чего?

– За нее, – кивнул на Женьку Кристиан.

– Больше что ль девок не осталось?

– Таких не осталось. Сбегай к Миро и принеси пожрать чего-нибудь.

Кристиан дал мальчику денег и тот убежал исполнять поручение.

– Идем наверх, Дикая Пчелка, – потянул девушку к лестнице Тулузец, – Не бойся, нам никто не помешает.

«Сейчас у меня будет любовь с волком, – отстраненно, будто не о себе, подумала фехтовальщица. – Генрих никогда не простит меня, если узнает. Он убьет и меня, и моего ребенка… Может быть, сказать о ребенке Кристиану?» Но Женька ничего не сказала. Она испугалась, что он принудит ее избавиться от чуждого ему потомства.

Верхнюю комнату, где жил Тулузец, почти всю занимала широкая лежанка, крытая коврами и одеялами. Тут же находился большой ларь, рядом с которым валялись несколько довольно приличных на вид книг. На ларе стояла деревянная статуя мадонны и лежали четки из черепов, которые Женька выкинула когда-то в окно.

– Это … чье? – спросила девушка.

– Жан-Жак нашел.

– А статуя?

– Табуретка стянул где-то. Я оставил. Она на дочку мельника похожа из моей деревни.

– Дочка мельника… умерла?

– Солдаты ее с папашей в мельнице спалили, когда король Монпелье брал. Мельник-то из протестантов был, осерчал, пристукнул кого-то, вот и наказали.

– А Табуретка? Это кто?

– Мальчишка из Приюта Подкидышей. Его одна знатная мамаша туда сбросила. Он через это дамочек благородных не терпит. Ты поосторожней с ним, у него нож есть.

Кристиан подошел к фехтовальщице ближе и осторожно тронул ее щеку.

– Ты красивая, – сказал он, – как мельникова дочка.

– Ты ее любил?

– Любил пару раз.

Женька напряглась, – она ожидала грубого насилия, но объятия, в которые ее заключил «городской волк», были неожиданно трепетны, а касания его сухих губ на лице нежны. То ли этот разбойник боялся ее спугнуть, то ли знал, как нужно раздувать ответный огонь. «Генрих убьет меня», – опять подумала фехтовальщица, купаясь в щекочущих пузырьках новой чувственной игры, словно в оздоровительном горячем источнике. Она снова не понимала, что с ней происходит, и ей казалось, что статуя девы Марии смотрит на нее просто уничтожающе. «Завтра напрошусь в какое-нибудь дело, и пусть меня там убьют, – решила она, распластавшись на лежанке парижского бандита, точно на кресте, – Как все нелепо, как мерзко… это тупик, тупик…»

Когда любовный голод был утолен, Кристиан крикнул Табуретку. Мальчик тотчас принес поднос с едой, улыбнулся девушке беззубым ртом и снова довольно ловко при своей физической ущербности спустился вниз.

– Его мать знатная, говоришь? – задумалась фехтовальщица, вспомнив историю Маргариты, которую ей рассказал Генрих.

– Да, он сказал, в приюте какая-то вышитая пеленка была.

– Я хочу сходить туда.

– Зачем?

– Поговорить с настоятельницей. Мне нужно узнать, кто была его мать.

– Думаешь на кого?

– Думаю.

– Что ж… сходим, если ты так хочешь, но это после, а сейчас давай поедим.

Женька зашнуровала корсаж и села. На ужин был жареный гусь, которого Кристиан заказал еще днем в харчевне. Он сам отламывал от тушки куски и подавал их фехтовальщице. Смоляные глаза его светились любовью, но девушка не обманывалась, – она помнила картину страшного нападения на орлеанской дороге, распоротое горло Перрана, убитого де Вика и смерть Робена, случившуюся час назад.

– Что это за книги? – спросила фехтовальщица.

Присутствие книг в разбойничьем логове действительно выглядело странно.

– У Герцога беру.

– У Герцога? Он что, читает?

– Не, какое! Неграмотный он. Сначала для форсу с налетов насобирал, чтобы вроде как блеску себе придать, а потом Копна ему читать стала. Ее кто-то из бывших дружков научил.

– А ты? Тебе кто читает?

– Никто, сам. Я умею. Нас с братом священник воспитывал, когда мать померла.

На следующий день гулянье во Дворе Чудес продолжилось. Ночь, бурная и безбожная, перетекла в белесый январский день, который скрасили новые костры, драки и возлияния.

Во второй половине дня Герцог отправился на прогулку по ближайшим парижским рынкам и взял с собой небольшую свиту, в числе которой был и Кристиан. Женька, не в силах сидеть в доме под уничтожающим взглядом девы Марии, попросилась идти с ним. Кроме Тулузца в свите числились: Берта Копна, Художник, Жослен Копень, Жан-Жак и Гаргантюа – высокий плотный детина с заряженными пистолетами за поясом.

В декольтированном платье было холодно, и Кристиан дал девушке одну из своих курток на овечьем меху. Кроме куртки она выпросила и штаны, чтобы надеть их под юбки. Здесь Божьи законы работали мало, поэтому никто этому ее желанию прямо не препятствовал.

На рынках Герцога знали. Ему бесплатно наливали вина и платили небольшую дань. За это Двор Чудес не трогал мелких торговцев. Стражники тоже не подходили, и на вопрос фехтовальщицы Кристиан сказал, что Герцог платит им свою «дань».

– А Марени?

– Марени охотник, его можно только убить.

– Почему же не убьете?

– Скользкий и чует, когда остерегаться надо. Уже не единожды уходил. А может и заговоренный он или еще срок не пришел.

В этот день тоже шел снег, было сыро, и вся группа иногда останавливалась погреться и перекусить у жаровен. Женька вдыхала полной грудью январский холодный воздух и с особым аппетитом ела вместе со всеми горячие лепешки. Она впервые ничего и никого не боялась, и жила теперь одними освобожденными желаниями дикой лесной кошки, поводырем которой являлся сейчас только инстинкт.

Вдруг у одного из прилавков с овощами фехтовальщица увидела Лизи и Северина. Женька улыбнулась, попросила у Кристиана один из ножей и, спрятав руку с оружием в складках юбки, тихо сказала своему спутнику:

– Помоги мне.

Он ничего не спросил, кивнул и пошел следом, оставив Герцога и его компанию у жаровни, где они остановились поесть пирожков.

– Здравствуй, Лизи, – поприветствовала бывшую разносчицу «Божьей птички» девушка. – Прицениваешься?

Та испуганно обернулась.

– Я… ты… вы… Северин!

Но Северин только растерянно моргал белесыми ресницами, глядя то на фехтовальщицу, то на кинжал в ее руке, то на грозное лицо ее смуглого спутника.

– Где ты сейчас? – спросила побелевшую девушку Женька. – Хорошо устроилась?

– Я… мы у господ де Рошалей.

– Хм, знакомая фамилия. Верно, господин Марени порекомендовал?

– Да, это он… помог. Пощадите, госпожа… Мы бедствовали, когда нас выгнали из «Божьей птички».

– И поэтому решили меня продать?

– Госпожа… мы… нам за это не заплатили.

– А ты глупая подумала, что заплатят?

Женька махнула ножом и срезала с пояса Лизи кошель. Горожане у лавок заволновались.

– Эй, что они делают? Зовите стражу! – крикнул кто-то из свидетелей этой сцены, но Женька не смутилась.

– Тихо, люди! Эти двое должны мне, – сказала она так категорично, что горожане смешались. – Верно, Северин?

Северин молча кивнул, схватил сестру за рукав и потянул прочь.

– Пожелайте здоровья госпоже де Рошаль! – крикнула им вслед фехтовальщица.

После этого она и Кристиан вернулись к Герцогу, который наблюдал демарш Дикой Пчелки издалека.

– Это что? – сурово спросил он. – Чем тебе не угодила та крошка?

– Стукачка. Продала меня Марени.

– В другой раз прирежь, но не на людях. Мы не комедианты, а кошель… Долю мою давай.

Женька не возражала и спокойно отсчитала «герцогову долю». В кошеле оказалось немного, но ей все равно было приятно, что у нее есть собственные деньги. К концу прогулки у фехтовальщицы замерзли ноги, и она сказала об этом Кристиану.

– Да, сегодня сыро, – кивнул тот. – Ну, ничего, у Сивиллы всегда есть горячая вода в котле. Я лучше на побрякушки поскуплюсь, но не на дрова.

Вернувшись на квартиру, Тулузец усадил девушку на лежанку, после чего сам снял с нее обувь и чулки.

– Чулки тебе потеплей надо. Погоди, я сейчас вернусь.

Кристиан ушел. Табуретка и Жан-Жак принесли тазик с горячей водой, и Женька опустила туда ноги. Жан-Жак присел рядом. После смерти Робена мальчик стал служить Кристиану.

– Тулузец знатный поножовщик! – сказал он. – Его тута на пару с Художником боятся! Он не бьет, как Робен, а осерчает, так просто свалит в реку или кинжалом пырнет. В прошлом годе он так Винтуху свалил. Тот насилу выжил.

– А за что свалил?

– А Винтуха на стреме до ветру отошел. У него тогда дюже живот разболелся.

– А Робен? Он ведь тоже дрался неплохо, Чуму завалил.

– Форсу было много. Через это и кончился. Сама ж видала.

– Видала.

Вернувшись, Кристиан подал Женьке теплые чулки и присел рядом.

– У Кривой Берты купил. Глаза у нее нет, а вещицы отменные вяжет.

Женька погладила рукой мягкую шерсть чулка, а потом руку своего опасного защитника. Тепло передалось дальше. Тулузец обнял фехтовальщицу и поцеловал в шею.

– Жан-Жак, пошел отсюда, – через плечо приказал он мальчику.

– А Робен не прогонял.

Тулузец грозно взглянул смоляными глазами, и Жан-Жак убежал вниз. Так жизнь с «волком» продолжилась.

Как-то Кристиан отсутствовал целый день, а когда вернулся, бросил на лежанку кошель с деньгами.

– Дело сделал, – сказал он. – Месячишко погуляем. Сейчас Герцогу долю отдам, и по лавкам сходим.

Женька не стала спрашивать, какого рода было это дело, но краем уха слышала, что будто что-то житейское, – жена решила убрать мужа и зажить на его деньги с любовником.

– Он ей палец притащил, – шепнул девушке Жан-Жак.

– Какой палец?

– Мужа ейного, чтоб поверила.

– Так ведь палец мог быть и чужой.

– Не-е, он приметный, с бородавкой. Так она дура так и грохнулась без памяти, сама чуть не убилась, – смеялся мальчик.

– А ты откуда знаешь?

– Слыхал, когда он Герцогу рассказывал.

Кристиан, как и в свое время де Шале, сводил фехтовальщицу по лавкам и накупил ей дорогих вещей. Женька делала вид, что рада подаркам и в благодарность ласково теребила жесткие волосы на голове склонившегося к ее коленям городского волка, – она была равнодушна к дорогим тряпкам, но не хотела его обижать.

Как и большинство здешней публики, братья Реньяры – Арно и Кристиан, вышли из простонародья, однако, вознесенные над ним воспитанием сельского священника, они перестали находить с сельчанами общий язык. После одной из стычек, чтобы избежать наказания за драку, в которой они прибили сына старосты, парни бежали и завербовались в солдаты, где вскоре все духовные наставления их идейного воспитателя были безжалостно порублены в мясорубке жестоких военных кампаний. Эти же кампании разбросали братьев по разные стороны. Арно нашел место охранника сначала у герцога Мэн, а когда тот погиб, у де Санда, которого знал еще по осаде Сен-Жан-д’Ажели. Кристиан, когда стали сокращать гарнизоны, как и многие, подался в разбойники, потом добрался до Парижа, где принялся продавать свои военные навыки уже осознанно и очень дорого. Вскоре к нему присоединился и Арно. Что послужило причиной его ухода к бандитам, Кристиан точно не знал.

Своего отношения к деятельности Тулузца Женька понять не могла. В ней будто отмерла или просто стала нечувствительной, точно отсиженная нога, какая-то часть ее души. Это состояние было похоже на то самое, которое так властно подмяло ее под себя, когда она наблюдала угасание жизни в глазах Бертиль, и почему-то ничего не сделала, чтобы помешать ее преступному хозяину. Однако, если чувства стали весьма странными, то разум фехтовальщицы оставался довольно ясным, и с помощью его холодных доводов Женька пыталась оправдать Тулузца тем, что настоящим убийцей был не он, а его циничные заказчики.

Иногда Кристиан сам пребывал в какой-то длительной задумчивости, и глаза его в эти минуты становились похожи на черные провалы, куда было страшно заглянуть даже фехтовальщице. Потом он улыбался какой-то мертвой улыбкой и снова возвращался в жуткую реальность своего существования, ужас которой давно сделался для него привычным.

– Послушай, а ты бы мог убить и ребенка? – спросила фехтовальщица.

– Не случалось. Мы с Проспером детоубийством не промышляем, это Веселый Жан может взяться.

– А тот, в красном платке?

– Жакерия – «бандит с идеей», только благородных режет, но от него тоже всякое можно ожидать. Ты поберегись его. Он постоянно с собой секач в два моих кинжала носит.

– А Веселый Жан что за тип? Я смотрю, они вместе ходят.

– Веселый Жан – скотина. Прибить бы его, да большая склока начнется. Веселый Жан давно с Герцогом власть делят, у каждого уже по полку набралось.

В свободное от дел время Кристиан, как и другие, ничем особенным не занимался – ел, спал, гулял или играл у Герцога. В случае крупного проигрыша он снова искал дело или потряхивал тех, кто был должен ему.

Суммы, которыми владела верхушка Двора Чудес, были довольно значительными, но за редким исключением, никто не бросал это место и не стремился начать другую, более мирную и честную жизнь. Деньги прогуливались, тратились на новое оружие, одежду, дорогих любовниц, среди которых встречались даже светские дамы, а так же на содержание запасных квартир, где можно было временно укрыться во время облавы. Многим казалось, что они, наконец, живут, как люди, но, по сути своей большинство оставалось животными, которые напялили на себя золото и шелка в таком же беспорядке, в котором находился их чуткий, но неразвитый мозг.

Однако и при такой безбожной жизни, которая являлась здесь нормой, Кристиан фехтовальщице не изменял, как и не подпускал к ней никого, кроме Герцога. Герцог же из каких-то своих, пока не ясных интересов, оказывал Дикой Пчелке особое внимание, сажал ее поближе и обращался с ней довольно почтительно. Кристиан воспринимал это как должное, тем более, что Герцог соблюдал законы волчьего братства и не позволял в отношении чужой подруги никаких скабрезностей. Зато Берта Копна ревновала не на шутку. Однажды Герцог с разрешения Кристиана подарил Женьке один из своих перстней. Копна резко отбросила в сторону гомеровскую «Одиссею», которую в это время читала своему хозяину, и попыталась схватить девушку за волосы. Фехтовальщица молниеносно отклонилась, рванула из-за пояса Тулузца нож и ткнула разъяренную женщину в бок. Копна завопила. Открыв лысеющую голову, с нее слетел рыжий парик. Все захохотали.

– Глупая баба и больная! Снесите ее к Сивилле! Может, успеет еще ее гнилое тело поправить! – сказал Герцог.

Вопящую Копну унесли к Сивилле, которая врачевала подраненных городских бандитов.

– А ты молодец, Дикая пчелка! – подмигнул Женьке Герцог. – Шутканул я! Не думай чего.

– Тогда забери назад свой перстень.

– Не дури! Оставь себе, заслужила! Тулузец, сдавай по новой!

– Что ж, теперь новую жену себе заведешь? – поинтересовался Кристиан.

– Эх, я бы тоже знатненькую хотел, графинечку какую-нибудь или маркизочку, как у тебя, да они только покувыркаться соглашаются со скуки. Придется опять у Кошон искать. Как, Дикая Пчелка, есть там, кто пограмотней? А то так и не узнаю, что там дальше с этим греком стряслось.

Все опять засмеялись, а Кристиан после этого случая дал девушке один из своих ножей, который она снова прикрутила к своей ноге.

Как-то, наблюдая возобновившиеся утренние мучения фехтовальщицы над жестяным тазиком, Тулузец спросил:

– Сивилла сказала, ты беременна. Это правда?

– Да. А откуда она знает?

– Видит. Она прозорливая, еще в первый день сказала. Чей это ребенок? Твоего мужа?