Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

13 часть. Мыльная улица

Светлые намерения

Женька направилась к рынку, где можно было узнать о работе. Там она остановилась у первой же жаровни и купила на последние деньги толстый блин из тех, что выпекал хозяин этой уличной печки. На девушку с любопытством взглянула, закутанная в большой платок, немолодая женщина с чертами вышедшей на покой ведьмы. Она грела у жаровни руки и с прищуром посматривала кругом.

– Здравствуй, цветочек, – улыбнулась женщина. – Откуда будешь?

– Из деревни.

– Э-э, врешь, милая. Взгляд твой не селянки будет, и подбородок держишь неумеренно. Верно из разоренных? С юга?

– С юга.

– Сирота?

– Сирота.

– Сгинешь ты здесь.

– Посмотрим еще.

– Пошли ко мне, в дело возьму.

– В какое?

– Известно, в какое. Мне ладные девушки нужны. Мамаша Кошон я из «Красного чулка». Может, слыхала?

– Слыхала.

Женька захохотала, отчего мамаша Кошон, точно слепая сова, захлопала круглыми глазами,

– Чего скалишься? Аль минуешь, думаешь? – скривив губы в усмешке, спросила она. – Ты гордыню-то свою благородную спрячь подале! Ныне в продажу все идет, только не это!

– Я с тобой не пойду.

– Дурочка! Ты посмотри на себе! Да мы с тобой всех столичных кавалеров разорим! Деревенские девки дешево идут! Навару с них никакого. Богатые гости скучают и что поинтересней спрашивают. Ты не думай, что обману, я тетка добрая. Покрутишься годик-два, прибыль сделаешь, так я тебя еще и замуж пристрою. Торопись, пока все при тебе! Скажи, Юбер? – обратилась к хозяину жаровни Кошон.

– Да, эта дорого будет стоить! – окинув девушку оценивающим взглядом, кивнул Юбер. – Только одежку надо сменить.

– Да идите вы! – воскликнула фехтовальщица и отошла.

– Ладно-ладно, я-то не гордая, я обожду! – крикнула ей вслед Кошон и вместе с хозяином жаровни засмеялась.

Женька направилась дальше. Она спрашивала о работе у торговок, пока ей не указали на кабачок «Дикая пчелка», где по слухам, требовалась разносчица. Она зашла туда, но разносчицу там уже взяли.

– Может быть, где-то еще требуется работница? – спросила фехтовальщица у хозяина.

Тот пожал плечами и подозвал жену, которая в это время как раз наставляла новенькую.

– Мой брат Арман Мишо прачечную держит на Мыльной улице, – ответила хозяйка. – К нему пойдешь? – У него недавно одна из прачек померла.

– Да, пойду.

– Только одежа у тебя дурная. Что за юбка на тебе?

– Это из накидки. Старая испортилась, а другой у меня нет, сударыня.

– Что ж, идем, я из своего тебе что-нибудь дам, а то Мишо из-за такой одежи отказ сделает.

– Спасибо, сударыня.

– Ничего, неделю сработаешь, отдашь. Я много не спрошу.

Женька переоделась, и хозяйка сама отвела ее в прачечную. По дороге они познакомились. Женщину звали Берарда, и пока она вела девушку до прачечной, рассказывала, как себя вести, чтобы понравиться и не потерять место, которое, по ее словам, было очень выгодным.

– Глазками зря не стреляй, за все благодари и много не разговаривай.

– А если мне понадобится сказать что-нибудь дельное?

– Дельное? Тебе? Что дельного может сказать прачка? Знай, грязь с господского белья отстирывай! Арман на знатные дома стирает. Соображаешь? Белье шелковое, в кружевах! Тут глаз да глаз нужен. Попортишь чего, Клеман стукнуть может.

– Это охранник?

– Сын Мишо, старший. Арман болеет давно, и Клеман ему помогает дело вести. Слушайся его, как самого хозяина.

Прачечная Мишо находилась на Мыльной улице, где подрядились стирать белье еще несколько таких же заведений.

– По улице не один Мишо стирает, – говорила об этом по дороге Берарда, – но подоходней его только Буше будут. Они больше знатных семей обстирывают. Эй, осторожней! Не поскользнись! Здесь всегда сыро. Видишь желоб? Сейчас грязную воду начнут сливать.

Грязную воду сливали прямо на улицу, вдоль которой к реке тянулся длинный и глубокий сток. Когда Берарда и фехтовальщица поднимались к воротам, как раз открыли заслонку в стене, и мутный поток шумно заклубился прямо у их ног. Они перешли через него по деревянным мосткам и очутились во дворе.

Прачечная представляла собой трехэтажное здание, каких было много в Париже, но вид его очень портили корявые пристройки, прилепившиеся ко второму этажу. Они ломали естественные пропорции здания и придавали ему сходство с черепом тяжело рожденного ребенка.

На небольшом крытом дворе находились: сарай, колодец и жаровня для приготовления скорой пищи. На скамейке под окном сидела глазастая и чисто одетая девушка в накрахмаленном чепчике. Она бойко переговаривалась с другой девушкой, скуластой и смуглой, по пояс высунувшейся из окна. Обе, заметив вошедшую пару, с любопытством взглянули на фехтовальщицу. Оглянулись на нее два крепких парня, носившие воду из колодца, и старик, разворачивающий тележку с осликом, да и сам ослик повернул голову в ее сторону.

Берарда провела Женьку в дом и поднялась с ней на второй этаж.

Хозяин прачечной Арман Мишо, полный мужчина преклонных лет, в самом деле, выглядел неважно. Он полулежал в смягченном подушками кресле и пил что-то из чашки, которую подала ему сонного вида девушка. Другая девушка, постарше, но с таким же унылым выражением лица поправляла ему одеяло, в которое были закутаны его ноги. Руководил их действиями молодой человек, одетый в тесный суконный камзол с белым накрахмаленным воротником.

Берарда представила брату новую работницу, ободряюще похлопала ее по плечу и ушла.

– Как, говоришь, зовут? – спросил фехтовальщицу хозяин прачечной.

– Жанна.

– И все?

– Жанна Пчелка, – на ходу придумала девушка, вспомнив название кабачка Берарды и свою, родственную ему, фамилию.

– Пчелка? – приподнял брови Мишо и посмотрел на Клемана. – Странная фамилия? Что скажешь, Клеман?

Клеман подошел и потрогал девушке предплечья, спину и посмотрел кисти рук.

– Девка сильная, – сказал он.

– Хм, Пчелка… Что ж, работай, Пчелка. Посмотрим, сколь меда нам принесешь, – кивнул Мишо и отпил из чашки. – Работать будешь честно, получишь деньги и харчи, станешь лениться – выгоним, а стянешь чего – в Шатле определим. Поняла?

– Поняла.

Несмотря на странный осмотр на профпригодность, который устроил ей Клеман, Женька была настроена серьезно и хотела верить, что на этот раз сумеет обойтись без клинка в своей запутанной истории и сделает ее финал мирным.

Мишо рассказал, сколько она будет получать и где жить, работая прачкой. Долгий рабочий день и жалкая зарплата, если и не воодушевили, но и не напугали фехтовальщицу, – сначала они показались ей просто детской игрой по сравнению с преодолением красных разметок ее прежнего пути.

– Мне можно работать уже сегодня? – спросила девушка.

– Сейчас, если хочешь поесть вечером. Клеман, отведи ее к прачкам.

Но Клеман сначала отвел Женьку в ее жилище, то есть, в ту самую пристройку, которую она наблюдала со двора. Пристройка напоминала ласточкино гнездо, и подниматься в нее надо было по лестнице, прикрепленной к стене дома. Сначала это показалось даже романтичным, но за скрипучей низенькой дверкой вся романтика кончилась. Из мебели в пристройке находился только старый ларь, который одновременно служил постелью и гардеробом да помятый горшок в углу.

«Вот это конура… Пожалуй, камера в Бастилии была получше», – подумала Женька, но пока ничего не сказала.

После показа жилья Клеман повел фехтовальщицу в прачечную. Прачки в это время мыли четыре большие лохани. Одна из девушек кашляла, а другая была на последних месяцах беременности, однако обе они работали, как и другие.

– Беранжера, – кликнул Клеман ту, что выглядела постарше, передал ей новенькую и ушел.

Беранжера велела Женьке скинуть лишнюю одежду, чулки с башмаками и лезть в лохань. Женька растерялась, но не от того, что надо было раздеться почти до сорочки, – она вспомнила о кинжале, прикрученном поверх мужских штанов и о самих штанах, наличие которых у женщин здесь считалось едва ли не кощунственным.

– Ну, чего жмешься? – усмехнулась Беранжера. – Ноги кривые, али что? Так тут все свои! Всяких видали!

Женька поняла, что ничего скрыть не удастся, подняла подол, вынула из-за подвязки кинжал и положила его на скамью.

– Ты гляди-ка! – слегка изменилась в лице Беранжера.

Прачки вытянули шеи, и работа в прачечной приостановилась.

– Откуда это у тебя? – спросила женщина.

– Нашла.

– А зачем носишь?

– Чтобы скоты разные не приставали.

– Нож здесь держать не разрешат.

– Это мое имущество.

– Не твое, раз нашла. Такие ножи только благородные господа носят да разбойники, а ты простолюдинка, девка к тому ж! Ну-ка, дай сюда!

Беранжера забрала кинжал и отдала его одному из водоносов.

– Отнеси его Мишо, Клод, – велела она, а потом повернулась к фехтовальщице. – А ты не пыхай глазами, что кошка! Помалкивай да работай, знай!

Внутри Женьки что-то неприятно закипело, но она сдержалась и стала стягивать чулки.

– А штаны почто надела? – не отставала Беранжера.

– Мне холодно.

– Вот позорище-то!

– Их никто не видит под юбкой.

– Мишо узнает – выкатишься отсюда!

– Ну, так не думай, что плакать буду.

– Вот привел Господь работницу! Всю работу остановила! – усмехнулась женщина. – Давай подтыкай юбку да в лохань лезь!

Лохань мыли перед каждой новой партией белья. Горячую воду заливали из котлов, что грелись на большой плите. Воду из колодца во дворе носили водоносы Клод и Жиль. Стиркой вместе с Женькой занимались еще пять работниц. Беранжеру фехтовальщица уже знала. Другую, симпатичную и веселую, звали Бригитта. Она приходилась Беранжере младшей сестрой. Та, что кашляла, была Люс, беременная – Амели. С пятой – Тибо, обращались по-особому, как с сильным, но с туповатым животным. Она росла в Приюте Подкидышей и была от рождения дурочкой. Еще две работницы – смуглая Марсена и бойкая Пакетта, которых первых увидела во дворе Женька, стиркой не занимались, – первая утюжила белье, а вторая принимала его и развозила по заказчикам.

После того, как лохань была помыта, в нее снова залили воду, развели мыло и завалили новую партию простыней и сорочек. Оставив их замачиваться, прачки оделись, сложили корзины с постиранным бельем в большую тележку и повезли полоскать его на реку. После духоты прачечной распаренных женщин встретил холодный осенний ветер, однако никто из них не ныл. Командовала движением Беранжера.

– Заворачивайте на мостки! Бригитта, в желоб не завались! Тибо, шибче толкай, безголовая! Люс, подвинься, пусть там Жанна возьмется! Амели, а ты смотри, чтобы белье из корзины не соскользнуло!

– Эй, хромайте быстрей с дороги, сударь! – крикнула какому-то прохожему Бригитта. – Тибо, поднажмем!

– Тише, тише! – просила беременная Амели. – Сбавьте ход, а то я прям на дороге рожу!

– Да здравствует наш добрый хозяин господин Мишо! – кричали прачки. – Чтоб он побыстрее преставился! Разойдись! Разойдись! Чего таращишься, толстопузый?

До реки было недалеко, поэтому дорога не показалась Женьке трудной. Ей тоже было весело толкать вместе со всеми грубую тележку. Общее веселье портил только надсадный кашель худой Люс, которая не столько катила эту тележку, сколько держалась за нее.

Беранжере, как сразу догадалась фехтовальщица, принадлежало право старшей. Она следила, чтобы работа не стояла и направляла ее по своему разумению. При полоскании, как и в прачечной, женщина держала Женьку поближе к себе, но не из доброхотства, а скорее по необходимости. Новенькая могла испортить что-нибудь по неопытности или по причине дурного характера, который вполне мог обнаружиться у девушки, носящей под юбкой кинжал и мужские штаны.

– Первое, белье не упусти, – наставляла старшая прачка, – а то вовек не рассчитаешься, второе – не свались. Никто за тобой в реку не кинется. Третье – полощи лучше. Клеман нащупает, что скользит, всю партию переполоскать заставит.

Во время работы прачки говорили мало, иногда поругивались или шутили, чтобы хоть чем-то скрасить свой тяжелый труд. Громче всех разговаривала и смеялась Бригитта, ни во что не ставя тех, на кого гнула свою гибкую спину.

– О, у господина де Марс новые подштанники! Хо-хо! Да они в два раза шире старых! Таким пузом он скоро задавит свою милую женушку!.. Ой, Беранжера, а пятна на сорочках госпожи де Лавуа так и не отстирались!

– Простирнем еще раз.

– Скорей бы она замуж вышла, что ли!

– На что замуж? – сказала Амели. – Вон у дочки господина де Шале, я слыхала, уже месяц сорочки чистенькие, а она ведь не замужем, поди!

– У какой дочки? – бросила полоскать простыню фехтовальщица.

– У младшей. Их дом у Буше стирает.

Чистое белье по тому времени было одним из самых верных тестов на беременность, и прачки первыми узнавали, где ожидается прибавление в семействе. Таким образом, фехтовальщица поняла, что Катрин тоже ждет ребенка. «Это… это же ребенок Андре!.. Неужели они тоже вздумают отдать его в Приют Подкидышей?.. Или отошлют на Луару?.. А я?.. Что теперь будет с моим ребенком?» Женька невольно прикоснулась к своему животу и посмотрела на Амели.

– Ты что? Заболела? – поймала взглядом ее жест Беранжера. – Или, может, беременна?

– Нет, ничего… Это я так… Рука замерзла.

– Рука?.. – Беранжера усмехнулась – А то смотри, не сподобься. Здесь не любят, когда детей рожают.

– А как же Амели?

– Амели дура. Она сначала на развозе работала, а как живот на нос полез, так Мишо на ее место Пакету поставил.

– А ребенок чей?

– Бес его знает! Может, на развозе подцепила, может в «Дикой пчелке». У Амели этих кавалеров, что вшей у Тибо.

– А если кто замужем?

– А тут и нет никого замужем.

Это было правдой. Если кому-нибудь из прачек удавалось выйти замуж, они бросали прачечную. Возможностей для этого больше всего было на развозе, поэтому все, кто открыто, кто скрыто завидовали Пакетте.

Прополоскав, белье снова привезли во двор и стали развешивать во дворе под навесом.

После работы в прачечной появился Клеман. Он молча обошел помещение, посмотрел белье, замоченное в лохани, потом велел фехтовальщице подняться в комнату наверху.

– Что ему надо? – насторожилась Женька.

– Не боись, приставать не будет, – засмеялась Бригитта. – Я как-то сама хотела с ним закрутить, а он сказал, что блюдет законы Божьи и не спит со скотиной. Видала «герцога», а? Его батюшка не так привередлив был.

Бригитта не соврала. Клеман никаких попыток соблазнения своей работницы не предпринимал, а просто отчитал новую прачку за кинжал и мужские штаны под юбкой.

– Нож у меня забрали, – ответила фехтовальщица, – а штаны я не сниму. На улице декабрь, и я не хочу начать кашлять, как ваша Люс. Или вам нужна еще одна больная прачка, сударь?

– Как ты разговариваешь, работница? – нахмурился Клеман.

– А вы как? Я ваша работница, но не ваша собственность.

– Ты – женщина, и не можешь носить мужские штаны! Это нарушение законов, установленных Богом.

– Так вы тоже нарушаете их, сударь.

– Что ты такое говоришь?

– Мне сказали, что здесь не позволяют рожать детей, а ведь по вашим божьим законам это главное дело для женщины.

– Ты!.. Мы тебя выгоним!

– За что? Я плохо работала?

– Много разговариваешь!

– Вы сами позвали меня для разговора.

Клеман несколько смешался, потом посуровел, но, видимо, не решаясь предпринимать что-либо без разрешения отца, сказал:

– Ладно, иди. Завтра узнаешь, будешь ли ты работать здесь дальше.

Мудреная

Неизвестно было, что сказал сыну Мишо, но Женька осталась работать дальше и уже со второго дня почувствовала всю тяжесть стирки грязного белья сполна. Механизм прачечной с самого рассвета работал, как заведенный – замачивание, стирка, слив воды, мытье лохани, замачивание следующей партии, полоскание, развешивание, стирка, слив воды, мытье лохани, и так до темноты. Пакетта просматривала высушенное белье, отдавала его на утюжку Марсене, потом раскладывала в корзины и развозила заказчикам. Она вставала позже всех и в ожидании новой ходки болтала с водоносами, чинила одежду и крахмалила свои чепчики. У Марсены тоже иногда было свободное время, когда она успевала посидеть во дворе и покурить трубку.

В середине дня был получасовый перерыв на отдых и еду. Кормила прачек Амлотта – кухарка Мише, кормила скудно и однообразно, как тягловую скотину.

Первые два дня Женька во время дневного перерыва отлеживалась на дворовой скамье, как некогда в школе де Санда. Она даже успевала заснуть на ней, пока ее снова не призывал к работе гортанный крик Беранжеры:

– Жанна Пчелка, работать!

Фехтовальщица стерла себе руки, и Бригитта посоветовала перевязать их тряпками, чтобы дать возможность коже защититься мозолями. Прачки, в отличие от фехтовальщицы, давно свыклись с тяжелой ношей и их жизненных сил еще хватало, чтобы посмеяться байкам возчика Тавье, который правил тележкой Пакетты и побалагурить вечером с водоносами.

Клод и Жиль были сыновьями Амлотты, не имели за душой ничего, кроме матери-кухарки и скудного жалованья, поэтому серьезного интереса для девушек не представляли. Иногда кто-нибудь из прачек уединялся с одним или с другим в сарайчике для дров, но далее этого уединения дело не заходило. Водоносы пытались завлечь в сарайчик и фехтовальщицу, но она сразу дала понять, что сарайчик ее не интересует, чем вызвала даже некоторое недовольство Амлотты, которой стало обидно за своих сыновей. Парни были далеко не уродливы и девушки их любили.

– А ты может, больна? – с подозрением посмотрела кухарка на новую прачку.

– Почему больна? – не поняла фехтовальщица.

– Так только больная от таких красавцев откажется! Ты глянь, какие руки! А плечи! А мужская сила!

– Ну, и помогли бы нам тележку от реки толкать, раз такие сильные.

– Ишь, умная! Тележку сами толкайте! Водоносы они, а не возчики, и Арман не приказывал.

Амлотта еще больше обиделась за сыновей, однако парни, которым она пожаловалась на девушку, только посмеялись и с этого дня стали помогать прачкам толкать тележку на реку и обратно. Попутно они пытались всякий раз игриво щипнуть фехтовальщицу за ягодицу или прижать ее к бортику, заворачивая на поворотах. Она кое-как отбивалась, вызывая тем всеобщий смех и новую волну грубоватых ухаживаний, и уже сама была не рада тому, что побудила этих бычков к оказанию помощи. Ее попытки разбудить в них человечность разбудили совсем не то, что она хотела.

Изматывающим был и быт, в котором все, как в самой работе, понуждало к жизни животного, чего еще никак не могла позволить себе фехтовальщица. Едва Женька представляла, что от нее будет вонять, как от Тибо, она решительно рвала на салфетки свою нижнюю юбку и добывала ковш воды, чтобы хоть немного обмыться. Прачки, постоянно имевшие дело с водой и не боявшиеся ее, как остальные горожане, обычно обмывались в самой прачечной после окончания дня или в субботу. Свои сорочки они простирывали здесь же. Наиболее дерзкие, как Бригитта, втихаря замачивали их с господским бельем. Клеман, если ловил на этом, тут же награждал провинившихся крепким ударом своего хозяйского кулака.

В пятницу Женька решила помыть голову. Волосы ее не успели еще отрасти до приличной длины и были одной из главных примет беглой маркизы, и прачкам она объяснила это тем, что бедствовала и продала косы цирюльнику. Ей посочувствовали и ничего не заподозрили. О маркизе де Шале прачки знали, как и большинство простого народа, по тем слухам, которые бродили на рынках и в кабачках, однако, никто из них даже в горячечном бреду не мог бы предположить, что знатная, да еще беглая дворянка может работать с ними в прачечной.

В субботу ближе к вечеру Клеман выдавал жалованье. Выдача происходило в комнате Мишо, который по-прежнему полулежа жил в своем кресле. Получив деньги, работницы кланялись и целовали хозяину руку. Это оказалось для фехтовальщицы самым тяжелым из всего того, что она уже хлебнула в прачечной, поэтому поклонилась она вяло, а к руке прикоснулась формально, не сделав ни одного движения губами. Мишо, как будто ничего не заметив, сказал:

– Завтра все идут к воскресной мессе, Жанна Пчелка. Ты знаешь это?

– Да.

В воскресенье, которое было не рабочим, набожный хозяин водил своих домашних и работников к обедне. Посещение церкви в этот день являлось для всех обязательным.

– Тогда будь готова и сними мужские штаны, – предупредил Мишо. – Мы идем в храм.

– Мне снять штаны при входе в церковь?

Бригитта и Пакетта, зажав рты руками, сдавленно захихикали, а Мишо продолжил:

– В понедельник ты можешь не получить обеда, Жанна.

– Голодные лошади работают хуже, сударь.

Мишо нахмурился, но ничего не сказал. Шутки на эту тему продолжались по пути в «Дикую пчелку», куда прачки зазвали и Женьку. Смех с одной стороны сближал, а с другой сквозил холодком некоторой напряженности, – в ответах фехтовальщицы слышалось что-то неуместное в жизни этих простых женщин, что-то чуждое и опасное, как тот кинжал, который они увидели у нее в первый день. От души смеялась только Тибо, которая ничего не понимала и гоготала всегда, когда видела кругом веселье.

Посетителей в «Дикой пчелке» обслуживал сын Берарды Леон. Он был холост и вызывал понятный интерес у всех девушек Мыльной улицы.

– Берарда меня хотела сосватать, но я отказалась, – гордо шепнула фехтовальщице Пакетта, когда все устроились за столом.

– Почему?

– Меня, может быть, скоро горничной в знатный дом возьмут. Я управляющему приглянулась. Берарда теперь нашу красотку Бригитту привечает, да зря.

– Почему зря?

– Бригитта порченная. Обе они порченные, что Бригитта, что Беранжера.

– Что значит «порченные»? Больные, что ли?

– Бесплодные. Только тише об этом говори. Они от плода избавлялись, а это верно, что детей больше не будет. Так что теперь тебе случай выпал, не проморгай.

– Какой случай?

– Женой Леона стать.

– Я не хочу быть женой Леона.

– А что хочешь? Сгинуть в этой прачечной? Здесь никто до старости не доживает.

Шел рождественский пост, и пища в кабачке в эти дни была не лучше, чем у Мишо. поэтому в «Дикой пчелке» прачки посидели недолго, набрали постных лепешек в ближайшей булочной и пошли домой. По пути Беранжера прихватила легкого вина, и девушки устроили веселье во дворе. Тавье играл на дудочке, а Бригитту кружил вокруг колодца в незамысловатом танце Жиль. Клод ушел в сарайчик с Марсеной.

Женька села на скамью рядом с Беранжерой и спросила:

– Это правда, что Бригитта была беременна?

– Кто сказал? Марсена? – неприязненно покосилась на девушку Беранжера.

– Пакетта. Прости, я думала, это все знают.

– Ну, так помалкивай, а сунешься дальше, Пчелка, крылышки потеряешь.

– Зачем так было делать?

– Клеман заставил. Я же говорила, что здесь никакие дети не надобны.

– Все равно! Какое он имел право? Это же был не его ребенок?

– Не его, так папаши.

– Что?

– Такое дело, девка. Забудь. Давно это было и тебя не касаемо. Знай, веселись, чего над душой повисла? Иди вон с Жилем попляши.

– Не хочу.

– А чего хочешь?

– Чего?.. – все смотрела Женька на танцующую вокруг колодца пару. – Я хочу… послушай, а ведь колодец недалеко от стены прачечной, верно?

– Ну.

– А если сделать желоб от него и провести в окно…

– Вот мудреная! Зачем?

– Чтобы воду не носить, а подавать сразу от колодца в котлы. Пожалуй, хорошо бы еще и насос сделать.

– Ты чего? – посмотрела на фехтовальщицу, как на чужую, Беранжера. – Ты это шутишь, али как?

– Почему шучу? Надо будет поговорить об этом с Мишо.

– Ага, поговори, – засмеялась прачка.

На следующий день Мишо собрал всех перед выходом в город во дворе и обратился к фехтовальщице с вопросом:

– Ты сняла свои безбожные штаны, Жанна Пчелка?

– Хотите проверить, сударь? – усмехнулась девушка, и прачки опять захихикали.

– Беранжера, – после некоторой паузы произнес Мишо, – посмотри.

Беранжера подошла к фехтовальщице, присела и полезла рукой под ее юбки. Все молча смотрели на обоих и с напряжением ждали слов старшей прачки. Женька сносила эту унизительную процедуру внешне спокойно, лишь в черных зрачках ее мерцали острые, как ледяная крошка, искорки. Поводив рукой по ноге девушки, Беранжера встала и сказала:

– Штанов нет, сударь.

Все с явным облегчением выдохнули, а Женька улыбнулась, – Беранжера сказала неправду, – штаны были на ней, как всегда. «Боится, что я расскажу о Бригитте Берарде», – поняла фехтовальщица, но все равно была благодарна прачке хоть и за такую поддержку.

До церкви вся процессия шла долго. Мишо передвигался слабо, и его едва не несли на руках его слуга и дочери.

На мессе уставшая за последние дни Женька чуть не заснула, но ее разбудила надсадным кашлем Люс. Вместе с Беранжерой она вывела больную девушку наружу.

– Ей нужен лекарь, – сказала фехтовальщица.

– На лекаря у нас нет денег, – покачала головой Беранжера, – а Мишо не даст. Помрет Люс, так он другую дуру наймет. Ему приданное дочерям готовить надо. Он ради прибыли кого угодно в гроб вгонит! Что ему какие-то прачки?

– Я знаю одного хорошего лекаря, но… но ты должна вызвать его вместо меня.

– Почему?

– Он служит у де Санда. Я когда-то работала в его доме. Де Санд приставал ко мне, поэтому будет лучше, если он обо мне ничего не узнает.

– И как это сделать?

– Пойди сейчас к нему и тайно вызови лекаря в «Дикую пчелку». Скажи лекарю, что от Жанны, он поймет. И пусть тоже помалкивает. Я буду ждать вас там.

– Мудрено что-то, ну да спробуем.

Женька рассказала Беранжере, где находится школа фехтования, а сама направилась в «Дикую пчелку» ждать, когда прачка приведет Лабрю. Она сидела там около часа. Вокруг нее стал ходить кругами Леон, но она не обращала на его примитивные любезности никакого внимания, а Берарде сказала, что заскочила погреться. Скоро в окошке мелькнул знакомый силуэт Лабрю. Врач и Беранжера зашли в кабачок, и прачка подвела его к Женьке.

– Вот, это она посоветовала вас, сударь.

– А-а, я так и думал… Здравствуй, милашка, – улыбнулся своей понимающей улыбкой лекарь.

– Здравствуйте, сударь. У нас больна подруга, – сказала, оставаясь в роли прачки, Женька, понимая, что они не могут открыто говорить при Беранжере. – Она работает с нами в прачечной.

– С вами? Так ты тоже работаешь там, Жанна?

– Да.

– Хм, случай несомненно тяжелый. Что ж, идемте в вашу прачечную.

Но едва вся тройка вышла из кабачка, как навстречу из переулка неожиданно выехал на своем вороном жеребце де Санд.

– Я так и знал, что кто-то снова переманивает моих людей! – воскликнул он, соскочил с коня и подошел к фехтовальщице. – Какого черта, красотка, ты не могла обратиться прямо ко мне и вынуждаешь следить за собственным лекарем?

– Там девушка умирает, сударь, – сказала Женька.

– Хорошо, пусть Лабрю идет с твоей подругой, а мы останемся и поговорим немного.

Беранжера повела врача к Люс, а де Санд и фехтовальщица вернулись в «Дикую пчелку». Кликнув хозяина, Даниэль велел позаботиться о своей лошади и заказал обед. Его не смутил рождественский пост, и он приказал подать самое жирное мясо.

– Ты, наверняка, голодна, если прячешься в этой прачечной, – сказал Даниэль, когда они сели за один из столиков в самом дальнем углу.

– Я не прячусь, я там работаю.

– Маркиза в прачках? Это забавно. Рассказывай, что случилось в «Божьей птичке».

Женька рассказала о стычке с Марени и жизни в доме лодочника. В свою очередь, от де Санда она узнала, что сыскник выжил, кабачок конфискован в пользу казны и выставлен на торги.

– Его хочет купить де Бонк, – сказал де Санд.

– А Шарлотта?

– Шарлотта чуть не получила двадцать плетей на Гревской площади. Бушьер выручил, откупился.

– А Матье, Ксавье?

– Про Матье не знаю, а мальчишку видел, продает памфлеты на улицах. Кстати, о литературе. Ты знаешь, что после выхода одной твоей статейки беднягу Файдо отправили на галеры.

– Значит, я не ошиблась? Это он подстроил убийство Перрана?

– Поговаривают, сознался, но кто не сознается, побывав в руках королевских палачей? Всем известно, что королю сейчас очень нужны деньги для войны с протестантами, а ты предоставила ему отличный повод поживиться. Файдо – на галеры, имущество – в казну.

– Поживился сначала сам Файдо, когда прибрал к рукам чужое дело. А что по «Привалу странников»? Есть что-нибудь о Гонзалес?

– Да, Гонзалес… Ее тело действительно нашли в конюшне. Вскопали там, где ты написала. Хозяйку взяли в оборот, и она рассказала, как ее сынок прикончил эту испанку. То ли она нагрубила ему, то ли отказала… Они и вещички ее прикарманили. Сынок давно в бегах за убийство какого-то постояльца, а мамашу отправили в Шатле, и думаю, что безвозвратно.

– Аманду немного жаль, хотя она та еще тетка. А что с Фише?

– Ты о бакалейщике?

– Да.

– А это вообще комедия! Он умер!

– Умер?

– Да, когда у него нашли одежду той сожженной «ведьмы» и книгу с рецептами ее снадобий. Говорят, бедолага схватился за то место, где должно быть сердце, и отдал концы.

– Что ж… так и надо.

– Есть еще одна новость, которая наверняка тебя порадует.

– Какая?

– Твой наглый побег привел короля в бешенство, и он отправил беднягу де Брука простым охранником в Шатле.

Женька чуть не бросилась танцевать на столе, но в последний момент одумалась и вместо этого в порыве бурной радости повисла у де Санда на шее. Он засмеялся и, воспользовавшись моментом, крепко обнял ее в ответ. Леон подал жареное мясо, и фехтовальщица принялась за еду с жадностью каннибала, добравшегося, наконец, до поверженного тела своего врага.

– А кто теперь комендант Бастилии? – спросила девушка.

– Домбре, бывший комендант Шатле.

Новости ошеломили фехтовальщицу, и она почувствовала себя серфингистом, случайно поймавшим хорошую волну.

– Я хочу написать и о прачечной, – сказала она, полагая, что сумеет удержаться на этой волне и дальше.

– О прачечной? Зачем?

– А пусть Мишо тоже почешется!

– Прачечная – не баронесса Гонзалес, это никому не нужно.

– Тогда я напишу о графе д’Ольсино! Или нет, я все напишу и назову это «Записки фехтовальщицы»! Как ты думаешь?

– Поехали лучше в Италию, – напомнил о своем предложении де Санд.

– Да, но после, когда я напишу «Записки». Ты ведь купишь мне бумагу?

– А ты, когда закончишь свою рукопись, поедешь со мной в Италию?

– Поеду.

– Тогда куплю.

Де Санд купил фехтовальщице все, что она попросила, и подвез ее до прачечной на своей лошади. Женька сидела сзади. Одной рукой она обхватила его крепкое тело, а другой держала корзину с сушеными яблоками, под которыми лежали бумага, перья и бутылочка с чернилами.

Даниэль всерьез согласился подождать, пока фехтовальщица напишет «Записки», а Женька почти поверила, что уедет с ним в Италию. Занятая своими проблемами, фехтовальщица редко думала о Генрихе, отчего ей казалось, что она разлюбила его. Де Санд, с которым ее связывала фехтовальная жизнь, был ей не менее близок, поэтому она решила, что сможет быть с ним так же счастлива. Кроме того, Женька хорошо понимала, что после выхода «Записок» ей все равно придется уехать.

Видеться с Даниэлем было опасно, – Марени в любое время мог установить слежку за домом фехтовальщика и обнаружить его связь с девушкой в юбке и чепце простолюдинки. Ведь сыскник уже знал, что Жанна де Бежар могла скрываться под такой одеждой.