Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

– Пошли.

Женька согласилась легко, и Робен закружил ее в веселом крестьянском танце.

– Ты белошвейка или прачка? – спросил он.

– Прачка.

– Не хочешь со мной пойти?

– Куда?

– Куда поведу. Что тебе в прачечной? А со мной всегда сыта будешь, я подарю тебе хорошее платье. Как тебя зовут?

– Жанна.

– Пошли к нам за стол, Жанна! Я тебя с Художником познакомлю. Знатный мастер! Я у него учился. Если меня когда-нибудь повесят, с ним можешь остаться. Он верный, не бросит. Хочешь посмотреть его искусство?

Женька села за стол Робена. Художник, тот самый высокий мужчина с медлительными жестами, в это время от души поедал тушку жареного гуся. Он хмуро посмотрел на девушку, а потом на приятеля.

– Опять дуришь, Робен? Надоели мне твои девки!

– Ставлю пистоль, что ты не попадешь вон в ту намалеванную пчелицу на косяке! – продолжал подначивать Робен.

– Отойди, дурило, не то я не в пчелицу, а в тебя счас метну!

– Давай, Проспер! Ослабел, что ль?

– Копень, оттащи его!

Мужичок, похожий на таракана, пытался столкнуть Робена со скамьи, но, отброшенный его сильной рукой, под смех окружающих слетел с нее сам.

– Ты просто пьян, Проспер! – воскликнул Робен.

– Я пьян?

Проспер сверкнул глазом, не вставая, выхватил из-за пояса нож и метнул в косяк. Пчелица была поражена в пузатое брюшко. Кто-то из публики восхищенно присвистнул, а Робен отдал приятелю пистоль.

– Видала, прачка? – похвастался вместо приятеля тот.

– Да, здорово, – кивнула Женька, измеряя глазом расстояние до косяка. – А можно я тоже метну?

– Ты?..

– Я.

Робен расхохотался и велел Копню принести просперовский нож. Копень сбегал за ножом, протянул его Робену, а тот в свою очередь передал нож фехтовальщице.

– Ну, держи, крошка! – улыбнулся Красавчик. – Мы хоть посмеемся, а Проспер?

– Дурак, совсем дурак, – покосился Проспер. – Кто бабе в руки нож дает, и не затем, чтобы капусту порубить?

Фехтовальщица встала и метнула нож, как учил ее Гиборто. Кувыркаясь, он пролетел положенное расстояние и воткнулся в крашеное дерево косяка. Нарисованная пчела была поражена в голову. Кабак зашумел, но вместе с восхищением в нем послышался звук какого-то скрытого напряжения. Робен присвистнул, а Копень пригнулся, будто девушка метала нож в него.

– Дьявол, палка вам в задницу! – ругнулся Художник. – Когда мне дадут пожрать без помех?! Красавчик, паршивец, ты всегда все испортишь! А ты… – глянул на Женьку Проспер. – Ну-ка, сядь со мной, Дикая Пчелка.

Женька села.

– Ты кто? – спросил он.

– Прачка, – ответила девушка, наблюдая пугливую суету за столом своих подруг.

– А кто научил так с «перышком» управляться?

– Конюх один.

– Гиборто Широкий, что ль?

– Да, его звали Гиборто.

– Где ты с ним свиделась?

– На Марне. В охотничьем домике.

– Ишь ты, куда дернул! Робен, нужно проведать его, напомнить про должок.

– Зря скатаетесь, – усмехнулась Женька. – Его нет сейчас на Марне.

– Хм, не врешь?

– Проверьте.

– Ладно, Гиборто – дело понятное, а тебе-то зачем это все сдалось?

– Так, делать нечего было.

– Пошли с нами! – предложил Робен. – А то подохнешь в своей прачечной, как загнанная лошадь!

– А с вами разве не подохну?

– Подохнешь, если дура будешь, зато поживешь как! Скажи, Проспер!

– Не подымай пылюку! Надо сначала Герцогу сказаться!

– Жанна! – окликнула фехтовальщицу Беранжера. – Мы уходим. Ты с нами?

– Да, – встала со скамьи девушка.

– Куда? – ухватил ее за руку Робен.

– Оставь девку, – велел Проспер. – У нас еще дело сегодня.

– Нравится она мне!

– Найдем, если надо будет.

По пути в прачечную прачки тоже спросили Женьку об умении метать нож, но ее рассказ о конюхе Гиборто восприняли скептически.

– Дивлюсь я, какие это конюхи, – сказала Беранжера, поддерживая под руку пьяненькую Бригитту. – Не один ли таковский на днях в петле болтался на Гревской площади?

Марсена, по обычаю, ругалась и проклинала приход фехтовальщицы в их прачечную:

– Вот прислали-то на нашу голову! Шла бы назад в свою бесовскую обитель! Еще прирежет у нас кого-нибудь, как та маркиза шальная!

Амели и Люс шептались между собой, а Пакетта тихо, словно мышка, семенила рядом.

Стакан горячего чая

В понедельник на одном из развозов Женьке показалось, что она видела Лизи и Северина. Они шли от рынка и тащили корзины с тушками ощипанных гусей. Встретившись глазами с фехтовальщицей, Лизи на секунду застыла, переглянулась с братом, а потом оба затерялись в толпе. Все произошло очень быстро, словно мелькнуло какое-то видение, а когда фехтовальщице принесли записку от Клементины, она совершенно забыла об этой короткой встрече. «Деньги будут через несколько дней. Лицо, о котором вам известно, посетит вас сегодня в семь вечера» – прочитала Женька. Записку принес нарядный паж, и на девушку снова таращили глаза ее товарки.

– Это по поводу денег для устройства насоса, – объяснила она. – Я говорила с одной знатной дамой.

Записка была тут же порвана и брошена в жаровню. Прачки недоверчиво переглянулись, а когда вечером к воротам прачечной подкатил роскошный экипаж, из окна дома выглянул даже Клеман.

Фехтовальщица встала со скамьи и под молчаливыми взглядами окружающих проследовала к карете. Экипаж не был знаком девушке, и она немного замялась у его дверки.

– Ты Жанна? – спросил кучер.

– Да, но…

– Садись быстрей! Не велено медлить.

– В карету садиться? – разволновалась вдруг Женька.

– Ну, не шею же мне!

С запяток спрыгнул лакей и открыл перед фехтовальщицей дверку. Из салона протянулась рука в замшевой перчатке, а в глаза бросились серебряные пряжки сапог, в которых Генрих обычно выезжал на прогулки.

– Быстрей! – сказал фаворит короля.

Девушка взялась за его руку и запрыгнула в салон. Лакей закрыл дверку, и карета двинулась дальше.

– Мы куда? – спросила первое, за что смогла ухватиться в потоке охвативших ее чувств, фехтовальщица.

– В один тихий домик, – ответил, будто они расстались только вчера, Генрих.

Женька села напротив, а не рядом. Она чувствовала себя так, будто еле удерживала в руках стакан с горячим чаем, поэтому сторонилась любого соприкосновения со всем, что могло его опрокинуть и причинить ей боль.

– Как король? – спросила девушка, пытаясь говорить ровно.

– Король?.. Король сочиняет новый балет.

– Тогда передай ему, что я согласна на развод. Пусть он только оставит меня в покое.

– Ты думаешь, что я тебя бросил?

– Ты уехал.

– Да, но только после того, как король обещал мне, что тебя освободят от допросов с пристрастием. Он разве не сдержал свое обещание?

– Не знаю, я бежала из Бастилии до начала процесса.

– Ты не веришь мне?

Женька вздохнула, но ничего не ответила.

– Ты… больше не любишь меня, Жанна?

– … Люблю, но…

– Молчи и не надо никаких «но»!

Генрих сел рядом, взял фехтовальщицу за руку и поцеловал в истертую ладонь. «Стакан с горячим чаем» тотчас упал и ошпарил ее с ног до головы.

– Почему ты не приехал ко мне сразу? – спросила фехтовальщица, обняв его за наклоненную голову.

– Король не отпускал меня. Он тоже скучал, как и ты. Потом были приемы, сочельник, Рождество… Я не мог выйти, за мной, кажется, доглядывают, поэтому Клементина предложила взять свой экипаж. Сейчас все думают, что я у нее.

– Что же будет дальше? Ведь нам не дадут быть вместе.

– Сначала я найду какое-нибудь укромное местечко, чтобы ты могла там спрятаться и вытащу тебя из этой мерзкой прачечной.

– Я не могу сейчас уйти.

– Почему?

– У меня там дело, я его веду.

– Какое опять дело? – занервничал фаворит короля. – Тебе было мало «Божьей птички»?

– Это необходимо, я должна его закончить.

– Тебя ищут, а ты ведешь какое-то дело! Твоим делом должен быть я! Не для того я вернулся, чтоб ты думала о какой-то прачечной!

– Тогда ты зря вернулся, у нас ничего не получится, – отсела в сторону фехтовальщица.

– Хорошо, не торопись, давай сначала поужинаем. Этот свинья Мишо, наверняка, плохо кормит своих прачек.

– А где мы будем ужинать?

– В павильоне де Жанси. Мне достали ключ. Прости, но пока я не смог подобрать другого места.

Однако Женька отнеслась к выбору места для встречи гораздо спокойней, чем к желанию мужа оторвать ее от начатого дела. Место было безопасным, а призрака графа д’Ольсино она не боялась.

В доме был накрыт стол и горел огонь в камине. Подъехавшую пару встретил слуга из дома Клементины по имени Гаспар. Женька не стеснялась того, что голодна, и ела с аппетитом, а де Шале рассказывал, как проводил время в Монпелье и Монтобане.

– Скучно, – признался он. – Все пьянки, игра, случайные драчки… И дожди, дожди… Я спасался только тем, что перелистывал альбомы Ласаре… Не смейся. Ласаре – талантливый художник, а ты… ты бессовестная.

Генрих вдруг замолчал и какое-то время молча смотрел, как фехтовальщица пьет фруктовый напиток вместо вина, а потом спросил:

– Ты… ничего не хочешь мне сказать?

– О чем?.. – слегка дрогнула и отвела взгляд в сторону девушка.

– О том, что беременна… Этот ребенок не мой?

– Что значит, не твой? – больше возмутилась предположению мужа, чем удивилась его осведомленности Женька.

– Ты оставалась одна. Неужели ты не виделась за это время с де Сандом?

– Виделась. Он даже хочет увезти меня в Италию.

– И что ты? Согласилась?

– Да. У меня не было другого выхода.

– Не было выхода? В Италию?!

Де Шале вдруг вскочил и набросился на фехтовальщицу, как Ренуар, когда пришел изнасиловать ее по приказу де Брука.

– Мне больно, Генрих, – сжатая в тисках грубых объятий пробормотала Женька.

– Мне тоже!

– Пусти, ты убьешь ребенка! Это наш ребенок! Меня начало тошнить еще в Бастилии! Я уже на втором месяце!

Генрих пришел в себя, ослабил хватку, и, мягко проведя по ее лицу рукой, поцеловал в висок.

– Прости, но ты сама понимаешь.

Женька простила, и они снова вернулись к мирному разговору.

– Откуда ты знаешь о ребенке? – спросила фехтовальщица.

– От Ришара Серсо, адвоката. Я нашел его, чтобы поговорить о твоем деле.

– Зачем? Меня еще не поймали.

– Можно настоять, чтобы процесс был заочным.

– И что он сказал? Он может нам помочь?

– Сказал, что мог бы добиться высылки, но теперь мешает какое-то твое участие в заговоре де Монжа. Марени, которого ты чуть не прикончила, доложил об этом королю.

– Я не участвовала в заговоре, все вышло случайно. Я просто помогла одному человеку уничтожить письма брата. Они хранились у де Лиль. Меня поймал Марени. Тот человек, которому я помогла, отбил меня у полиции, потом спрятал на Марне у де Грана. Де Гран – его знакомый, а не мой.

– Так поэтому де Гран в бегах?

– Да.

– А тот человек? Он твой любовник?

– Не говори ерунды, Генрих! Ты сам знаешь, что до тебя у меня никого не было.

– Да, прости. Тогда какого черта ты ему помогала? Он твой родственник?

– Можно сказать и так.

– Да, Ришар был прав, дело гнилое, – покачал головой де Шале. – Я еще раз переговорю с ним, и если окончательно выясниться, что шансов нет, мы уедем.

– На Луару?

– Лучше заграницу. Я сказал батюшке о твоей беременности. Он готов поддержать нас.

После ужина супруги поднялись в спальню, где Гаспар уже прогрел им постель. Женька разделась первая и нырнула под тяжелое одеяло.

– А почему ты не хотела говорить о ребенке? – спросил Генрих, которому слуга помогал снять одежду.

– Боялась, что ты не отпустишь меня в прачечную.

– Не отпущу.

Около полуночи, устав от вяжущего морока любви, молодые супруги все-таки договорились, что фехтовальщица вернется к Мишо, уладит дела по вложению денег, а потом переедет на квартиру или в домик, который Генрих подыщет в предместье. Он, в свою очередь, еще раз переговорит с адвокатом, и если шансы выкрутиться будут ничтожны, они уедут из Франции.

Мутные воды

В прачечную Женька вернулась, когда тележка с бельем была почти готова.

– Гляньте, пришла! – усмехнулась Марсена, которая ставила в нее последнюю корзину.

– Ну что там с денежками? – спросила, вышедшая из прачечной Бригитта.

– Деньги будут через несколько дней.

– От этого, что ли у тебя глаза, точно факела, горят?

– От этого.

– Жаль только, Мишо не успел порадоваться, – скривила губы то ли в радости, то ли в досаде Марсена.

– Почему?

– Да помер он.

– Как… помер?

– Ага, ночью сегодня.

Это было правдой, но фехтовальщица не могла определить своих чувств на этот счет. Она понимала только то, что дело теперь придется иметь с Клеманом, который был несговорчив и прижимист гораздо больше, чем его отец. Даже сейчас, когда у смертного одра отца рыдали его дочери, он вышел, чтобы отчитать фехтовальщицу за самовольное отсутствие и пригрозил, что в другой раз немедленно выгонит ее на улицу.

Во второй половине дня работы были все-таки приостановлены, – их заменили отпевание в церкви и похороны. На поминальном обеде кроме других родственников присутствовали Берарда с мужем и Леон. В этом не было ничего необычного, но неприятный эпизод, случившийся на следующий день, вынудил фехтовальщицу играть почти в открытую. Как только она вернулась с одного из развозов, к ней подскочила разгневанная Беранжера и стала стягивать с тележки. Глаза ее сверкали, а крупный кулак грозно маячил прямо у Женькиного носа.

– Это ты, тварь продажная, Берарде про Бригитту сказала?

– Что сказала?

– Сама знаешь, что!

На шум выскочили прачки. Бригитта плакала.

– Брось ее, Беранжера, а то Клеман тебя в тюрьму упечет, – попросила она.

– Сначала я придушу эту Жанну Пчелку! А то приперлась тут на нашу голову!

Женька оттолкнула Беранжеру и, тоже разозлившись, крикнула:

– Да что здесь случилось, черт вас возьми?!

– Берарда в помолвке отказала, – пояснила Марсена. – Говорит, не нужен, мол «порченый товар». Мы думаем, что это ты сказала.

– Я?.. Зачем мне это надо?

– Как зачем? А Леон?

– Какой, к черту, Леон? Я замужем за другим.

– Как… замужем? – растерялась Беранжера. – Врешь, верно?

– Не вру! У меня и ребенок будет, – добавила фехтовальщица. – Ты не там ищешь, Беранжера.

Бригитта перестала плакать, прачки переглянулись, а Пакетта побежала к дверям прачечной.

– Ребенок?.. Вона что… То-то, я смотрю, ты будто по утрам зеленая… – пробормотала Беранжера. – А где же тогда муж твой?

– Он скоро заберет меня отсюда.

– Во дела!.. – повернулась в сторону таких же ошарашенных прачек женщина. – Видали?.. Всех нас тут облапошила эта мудреная… Кто ж тогда Берарде поведался?.. А где Пакетта?

В дверях прачечной мелькнула юбка бывшей разносчицы.

– А ну стой, свиристелка глупая! – побежала за Пакеттой Беранжера.

Скандал разгорелся с новой силой. Беранжера выволокла Пакетту на улицу и стала бить ее закаленным на стирке кулаком. Их разняли Клод и Жуль, а Клеман, который вышел на крики, пригрозил Беранжере полицией.

Когда скандал утих, и работы продолжились, Женька решила возобновить дело по реконструкции и в один из промежутков между развозами прошла в комнату Клемана.

– Что тебе нужно? – спросил он. – Я тебя не вызывал.

– Вы, то есть, ваш отец обещал, что будет улучшать прачечную, если я найду деньги, – сказала фехтовальщица.

– Да, он так говорил, и что же? Ты нашла деньги?

– Госпожа де Лавуа даст их на днях.

– Кому даст?

– Вам, чтобы сделать насос, новые котлы, желоб и утеплить жилье прачкам.

– Отец не обещал, что будет делать что-то с жильем.

– Так пообещайте вы.

– С какой же это стати?

– Так вы хозяин или кто? Вы не хотите, чтоб ваши люди жили лучше?

– Прачечная существует не для того, чтобы они жили лучше.

– Тогда они будут болеть и умирать.

– Эка невидаль! Найму новых.

Женька старалась говорить спокойно, но чувствовала, что, если дальше разговор пойдет в том же духе, она не выдержит.

– Ваш отец отказался вложить деньги в хорошее дело, сударь. Это было на той неделе, а на этой он умер. Вам не кажется это странным?

Клеман чуть дрогнул выбритой щекой, но не сдался.

– Не смей так говорить о моем отце, прачка!

– Вы тоже не кричите на меня, господин Клеман Мишо, иначе не получите денег!

– Что с того? Ты меня не напугаешь! Это тебе нужны перемены в моей прачечной, а не мне!

– Тогда вы просто глупы, сударь!

– Что? Глуп?.. Это ты глупа, прачка, что осмеливаешься говорить мне такое! Завтра вернешься на стирку, а на развоз снова встанет Пакетта. Вон отсюда! Я не хочу видеть твоих наглых глаз! Мой отец дал тебе слишком много воли за твое разумение, но ты забыла, что ты всего лишь моя работница, тебя наняли! Вон!

Женька больше ничего не сказала и ушла. После развоза она немного успокоилась, но думать о том, как заставить Клемана сделать то, что ею задумано, не перестала. Во время перерыва фехтовальщица рассказала прачкам о его решении, и они снова не на шутку расшумелись, разбудив при этом ребенка Амели.

– Докомандовалась, Пчелка? – усмехнулась Марсена.

– Во, паук! Почище папочки будет! – возмутилась Бригитта.

– Дела-а… – покачала головой Беранжера. – Ну, если муж твой тебя заберет, так наплюй!

– А ты чего ревешь, дура? – повернулась к Пакетте Марсена. – Радуйся! Снова даровые будешь от Тавье прятать.

– Да куда ж я завтра с такой рожей? – размазывала слезы по побитому лицу Пакетта.

Прачки захохотали.

– Ладно, пошли. Пора воду сливать, – сказала Беранжера. – Тибо, иди первую лохань готовь.

Тибо бодро заковыляла в прачечную, а Пакетта, зло сверкнув глазами, воскликнула:

– Сами дуры! – и резко выкинула руку в сторону ворот. – Вон солдаты идут! Не за тобой ли, Беранжера?

Веселье мгновенно стихло, и все повернули головы. В ворота действительно заходили трое солдат под предводительством офицера. Сторож пропустил их вперед.

– Да это просто стражники, – сказала Люс. – Они, бывает, попить заходят, когда жарко.

– А ноне разве жарко? – совершенно резонно усомнилась Марсена.

Жарко в собравшейся компании было только фехтовальщице. Солдатами командовал Марени. Впереди него бежала Лизи и теперь совершенно сознательно указывала на фехтовальщицу рукой.

– Я же говорила, что мне не привиделось, господин! Я же говорила! – восклицала она.

– Отойдите от маркизы де Шале, прачки! – приказал сыскник.

– Что?.. Какая маркиза? Где? – посмотрела кругом Беранжера.

– Фандор, Горже, Бернар, окружайте ее!

Женька оттолкнула с дороги Марсену и заскочила в прачечную. Отверстие в стене было открыто, и Тибо как раз сливала воду из первой лохани. Недолго думая, фехтовальщица прыгнула в мутный поток и заскользила по желобу в открытое отверстие стока. Тибо восторженно загоготала. Женьку немедленно выбросило наружу и понесло к реке. Она попыталась встать на ноги, но поскользнулась и снова забарахталась в грязной воде. У мостков кто-то поймал ее за руку и вытянул наверх.

– Дикая Пчелка? – блеснул изумленным глазом Робен. – Какого дьявола ты тут плаваешь? Уж не жарко давно! Проспер, глянь, что творится!

– Пусти! Там Марени! – дернулась фехтовальщица.

– Марени? Где? – слетала с лица Робена веселая улыбка.

– Там, в прачечной!

– Тогда гоним! – сказал Проспер и повлек девушку за собой.

Все трое бежали быстро. Мокрые длинные юбки липли к ногам и мешали движению. Женька остановилась, попросила у Робена нож, разрезала их прямо на глазах у случайных прохожих и, оставшись в штанах, которые продолжала носить под подолом, побежала дальше. Проспер на ходу накинул ей на плечи свой плащ, Робен укрыл ее голову своей шляпой – прачка Жанна Пчелка исчезла.

– Куда мы? – спросила фехтовальщица, начиная дрожать в мокрой одежде.

– В «Красный чулок» к мамаше Кошон, – сказал Проспер.

– Зачем?

– Переоденешься, а то замерзнешь.

– Я там не останусь.

– А что ж, с нами что ль, пойдешь?

– Уж лучше с вами.

Проспер усмехнулся, но ничего не сказал.

14 часть. Место под луной

Джакузи

Эркюль Кошон, увидев фехтовальщицу, довольно засмеялась.

– Пришла все-таки! Говорила я тебе! А что в одеже такой?

– Заткнись, старуха! – цыкнул Проспер и велел переодеть девушку в сухое платье. – И покорми. Потом заберем ее. Поняла?

– Куда заберем?

– Молчи, дура! Не твое дело! Коли шум какой будет, укрой.

Проспер и Робен ушли, а Эркюль завела Женьку в один из номеров и, порывшись в ларе, подала ей другую одежду. Это было платье с тугим корсажем и широким вырезом на груди, сорочка и три нижних юбки. К этому Кошон присовокупила чулки и башмаки с пряжками. Нижних штанов, которые носили только знатные дворянки, к платью не полагалось, отчего фехтовальщица сначала чувствовала себя непривычно, и только через некоторое время перестала это замечать.

Чтобы девушка согрелась, Кошон велела затопить в номере камин и дала ей теплую накидку. Потом она принесла поесть. Обхаживая свою нечаянную гостью, Кошон смотрела на нее с умилением и не понимала, почему девушка хмурится.

– Красавочка ты моя, красавочка, – приговаривала она. – Ужели с Проспером уйдешь?

– А ты думаешь, здесь останусь?

– Ой, подумай, подумай… Что тебе с этими окаянными волками мотаться? Жизнь их неверная и короткая, то дружка твоего повесят, то он сам тебя прирежет спьяну. Останься у меня, а? Смотри, я какое платье дала! Тут многие девки на него зарились, а я тебе!

– Бумагу мне принеси.

– Бумагу?

– И перо.

– Зачем тебе ножик?

– Обычное перо принеси, каким пишут, и чернила.

– Зачем тебе чернила?

– Письмо буду писать.

– Кому?

– Любовнику!

Женька грубила намеренно. Эркюль вызывала у нее раздражение и брезгливость.

Когда Кошон принесла все, что требовалось, и убралась прочь, Женька села писать письмо Клементине, через которую хотела связаться с Генрихом, но тут вдруг сообразила, что Эркюль не передаст письмо. «Ей надо, чтобы я осталась здесь. Нужно уйти с Проспером, а там я сама проберусь к Клементине. А если Проспер и Робен меня не отпустят?» Фехтовальщица задумчиво погрызла кончик перышка. Она чувствовала неприятную растерянность, будто кто-то за ее спиной вдруг быстро переставил фигуры, а она, ослепленная слишком яркой вспышкой последних событий, плохо видела игровое поле.

Бумага продолжала лежать на столе. Женька вздохнула и взялась за продолжение своих «Записок».

К пяти часам вечера в «Красный чулок» потянулись любители суррогатной любви и дешевых приключений. Снизу стали слышны голоса, восклицания и профессиональный, присущий только этому заведению, женский смех.

– Сегодня ты со мной, Жульетт!

– С тобой, с тобой, голубчик!

– Эркюль, я беру Фредерику на всю ночь!

– Наперед заплати, милый!

– А где моя крошка Изабель?

– Занята она! Эй, куда? А деньги?.. Стефан, держи его!

Послышались шум борьбы, визг, хохот и ругательства.

– Так ему, так! Повадился на дармовщинку! А ты куда прешь? Стефан, а ну выкини этого старого сифилитика! Он мне и так полборделя перепортил!

– Эй, хозяйка, есть что-нибудь новенькое?

– Идемте со мной, господин Буше.

В номера стали подниматься пары. Под общий шумок Эркюль попыталась подсунуть пару посетителей и фехтовальщице. Первым был упитанный зрелый мужчина в добротном кафтане.

– Не желаешь побеседовать с кавалером, милая? – предложила Кошон.

– Не желаю.

– Зря капризничаешь. Господин Буше – мужчина солидный, семейный, не обманет.

– А, конкурент покойного Мишо? Пусть к жене своей топает. Я здесь не для этого!

Вторым Кошон привела мальчика лет тринадцати. Одетый чисто и по-дворянски, он старался держаться уверенно, но пылающие щеки выдавали его с головой. Было видно, что он здесь впервые, и сквозь полнейшую суматоху в его глазах просвечивал неподдельный и жгучий интерес.

– Проходите, проходите, милый виконт, – лебезила Эркюль. – Наконец-то вы решились. У меня для вас особый товар! Только для тебя, красавочка! Юноша из хорошего дома – чист, как младенец, богат, как принц!

– К мамочке его верни! Я сказала, что я здесь не для этого!

– Ишь ты! Не для этого! А кто за одежу расплачиваться будет? А за чернила? Тут тебе не пансион Святой Женевьевы!

– У Проспера спроси! Это он меня сюда притащил! Лучше поесть принеси.

– Поесть еще заработать надо! Идемте, виконт, я вас лучше Мари-Луизе предложу.

Тем не менее, Эркюль поесть принесла.

– Чего тебе еще надо? Тепло, еда приличная, кавалеров лучших даю!

Следующим днем Женька встала поздно, поела оставленный возле кровати кусок пирога, и снова занималась рукописью до самого вечера. Иногда к ней из любопытства заглядывали здешние, раскрашенные, как для последнего праздника, девицы, но она смотрела на них сурово и общение не поддерживала. Проспер все не приходил, и у фехтовальщицы возникло опасение, что он не придет вообще, – он мог передумать, его могли убить или схватить полицейские. «Нужно уходить отсюда самой, – решила девушка. – Завтра утром и уйду».

К вечеру бордель снова ожил. В дверь кто-то громко стукнул и вошел.

– Здравствуй, милашка! Мне сказали… Вот черт!..

На пороге стоял Альбер де Зенкур. Он был в форме королевского гвардейца и с тем же потрясением на лице, что и у фехтовальщицы.

– … Альбер?..

– Хм… неужели все так плохо, де Жано? – усмехнулся Альбер.

– Черт возьми! Черт возьми!

Фехтовальщица вскочила, подбежала и обняла де Зенкура за шею. В коридоре мелькнула довольная физиономия Кошон.

– Принеси вина и поесть, старуха! – бросил ей через плечо де Зенкур и прикрыл дверь ногой. – Не думал, де Жано, что вы для этого бежали из нашей славной Бастилии!

– Не говорите чепухи, Альбер, я бежала не для этого! Как вы нашли меня?

– Я не искал, просто спросил девчонку посвежей… но никак не мог представить, что мне настолько повезет! Я же обещал вам, что мы когда-нибудь проведем время более интересно!

– И не надейтесь! Я здесь временно. Вчера меня чуть не поймали в прачечной.

– Вы прятались в прачечной?

– Я там работала.

– Тогда все еще хуже, чем я вначале подумал, господин де Жано, – засмеялся Альбер, – Давайте-ка уже устроимся поудобнее и поговорим немного.

Де Зенкур сел на кровать и посадил девушку к себе на колени.

– Мало ли кто заглянет, – сказал он. – Пусть уж будет на самом деле, как в борделе.

– Можно закрыть дверь.

– О, не стоит так торопить события, Жано, тем более, что двери здесь на ключ не закрываются.

Де Зенкур шутил, Женька тоже. Появление его в тягомотине этих последних двух дней было подобно бокалу шампанского, которое немедленно ударило в голову и требовало игры, причем игры на грани фола.

Эркюль принесла вино и закуску. Не сказав ни слова расположившейся под пологом веселой парочке, она с улыбкой удалилась.

Альбер выпил вина, и оживленная беседа продолжилась. По известным причинам Женька вина не пила, но поесть не отказалась. Сидя на коленях своего бывшего врага, она жевала хлеб, намазанный гусиным паштетом, и вспоминала, как они хотели убить друг друга. Де Зенкур, ласково поглаживая ее прямую спину, стянутую корсажем, тоже с удовольствием посмеивался над их стычками в классе де Санда.

– Да, попортили вы мне крови, – признался он.

– Я смотрю, вы уже в гвардии.

– В королевской гвардии, – с гордостью поправил девушку Альбер. – Как только моя Софи тряхнула своего батюшку и внесла деньги, меня выпустили и тут же зачислили.

– А дуэль? Это вам не помешало?

– Напротив! Негласно такие драчки считают лучшей рекомендацией для будущего солдата.

– А де Жери? Вы дрались с ним? – спросила девушка.

– Я вызвал его, но он отказался. Ему обещали звание лейтенанта. Не всякий согласится на дуэль, имея такие виды на будущее, тем более этот пронырливый хорек. Я обсмеял его, как мог, но он не поддался.

– А вы не боитесь, что он подошлет к вам убийцу?

– Наплевать! Моя смерть хоть не будет бесчестной.

На одном из поворотов этой оживленной беседы Женька коснулась темы де Вернана.

– Я всегда хотел проучить этого лощеного красавчика, – не стал скрывать де Зенкур, – но его смерть почему-то не принесла мне радости… Вот вы были довольны, когда убили графа д’Ольсино?

– Да. Это был мой долг, хотя теперь… я не знаю, долг ли это был.

– Вот и я стал думать…

Де Зенкур не договорил – внизу раздался какой-то шум, резкие голоса и ноющие возгласы Кошон.

– Сударь, у нас все в порядке! Сударь!

– Отойди, дура! – крикнул кто-то. – У меня предписание!

Женька вскочила, но Альбер удержал ее.

– Сидите! Это обычный обход!

– А если не обход?

– Все равно! Низом вы уже не пройдете!

– А окно?

– Оно выходит в тупик. Лучше вернитесь ко мне и немного помолчите, – резким шепотом приказал де Зенкур и, закрыв девушку собой, повалил под спасительную тень полога.

Едва он сделал это, в номер во главе с офицером вошли солдаты королевской полиции, однако теперь они могли видеть только девичьи ноги в сползающих чулках, которые грубо мял на глазах у всех один из посетителей парижского борделя.

– Никого нет, сударь! – кудахтала, сопровождавшая солдат, Эркюль. – Это королевский гвардеец развлекается… Видите, он имеете успех! У меня прекрасные девушки, господин Марени, и если вы пожелаете…

– Просто шлюхи, – услышала фехтовальщица знакомый голос, и ее тело будто погрузили в джакузи, но наполненное не водой, а горячим пуншем. – Пошли дальше! Где мы еще не были, старуха?

Эркюль снова залопотала, расхваливая свой «товар», и повела солдат по другим комнатам. Дверь закрылась, шаги постепенно удалились. Де Зенкур ослабил объятия, прислушался, а потом сказал:

– Все, они ушли.

– Ушли, – повторила Женька, не в силах поправить сбитые юбки. – А если они вернутся?

– Пусть вернутся, я при оружии.

– Вы… вы молодец, Альбер.

– Я рад, что вы стали признавать это.

– Я давно это признаю.

Женька отвечала машинально. Теплые руки де Зенкура продолжали, словно забывшись, гонять по ее телу горячие пузырьки, подогретой опасностью чувственности, а она ничего не делала, чтобы им помешать. Колючие глаза королевского гвардейца приблизились и сделались насмешливыми.

– Кажется… настал час моей «мести», господин де Жано? – улыбнулся Альбер.

Девушка ничего не ответила, она просто смотрела в его насмешливые глаза, продолжая быть в расшнурованном корсаже и вздернутой юбке, словно все пребывала в том странном джакузи, из которого ей сейчас совсем не хотелось вылезать.

Де Зенкура, как обычно, не смутило ничего, – его не волновали в таких делах ни титул, ни происхождение, ни, тем более, вопросы морали, – он жил настоящей минутой, как все фехтовальщики, которые знают, что эта минута может оказаться последней в их опасном бытие. Это прекрасно понимала и Женька. Они были свободны друг от друга и в то же время крепко связаны этим особым бытием, как и тем длинным взаимным поединком, который разрешался сейчас самым странным и, в то же время, самым обычным образом. Вероятно, это была даже любовь, но любовь короткая, как жизнь бенгальской свечи, которой суждено потухнуть раньше, чем глаза успеют устать от ее яркого света. А пока он горел, Женька просто купалась в его трескучих искрах, что согревали ее в чужом доме и ненадолго создавали иллюзию настоящего огня.

…Завершив «расправу» над господином де Жано, де Зенкур хотел уйти, но фехтовальщица его не отпустила, – ей было страшно остаться наедине с тем, что она натворила.

– На всю ночь мне не хватит денег, – совершенно серьезно сказал гвардеец.