Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

– Веревку принес господин де Брук! – воскликнула фехтовальщица.

– Вы хотите сказать, что господин де Брук тоже причастен к попытке вашего побега?

– Еще как причастен! Он нарочно подбросил веревку, чтобы убрать господина Дервиля и занять его место!

– У вас есть свидетели этому?

– Нет, но это и так понятно!

– А нам понятно, что это господин Дервиль своими действиями сам подвел вас к мысли о побеге, и не сегодня, так завтра это бы случилось. Ведь так, сударыня?

Судья смотрел на девушку сквозь толстые стекла своих очков, как сквозь лупу, и она не сдержалась:

– Да! Да! Да! Я хотела бежать, и буду хотеть этого! Что в этом странного?

– Ничего. Это довольно часто приходит в голову узникам, поэтому вы здесь и поэтому отвечаете на мои вопросы, сударыня.

– И что вы теперь со мной сделаете?

– Теперь вы вернетесь в Бастилию. Процесс по вашему делу начнется в понедельник. Он будет открытым, как вы хотели.

– А господин Дервиль?

– Приговор по делу господина Дервиля будет вынесен сегодня. Уведите маркизу де Шале, господин де Брук. У меня нет больше вопросов к ней.

– Но у меня есть вопросы, ваша честь! – не успокаивалась фехтовальщица.

– Не заставляйте охрану прибегать к насилию, сударыня.

– Это несправедливо! Это я, все я! Я хотела бежать! Господин Дервиль не виноват! Он хороший, добрый человек! Он не хотел! Он не виноват! Что вы делаете? Так нельзя!

В порыве отчаяния Женька стала выкрикивать совершенно нелепые фразы. Она понимала, что они бесполезны и смешны, отчего опять срывалась и несла полную чепуху. Солдаты по знаку торжествующего де Брука схватили ее за локти и повели в экипаж. Там она успокоилась и замолчала, но лишь для того, чтобы не доставлять де Бруку, усевшемуся напротив, удовольствия наслаждаться ее истерикой.

В Бастилии ей развязали руки, вернули в камеру и оставили одну думать над тем, что произошло. Женька прекрасно понимала, что произошло нечто непоправимое, как в тот день, когда к де Санду ввалился с окровавленным де Зенкуром бедняга д’Ангре, и что опять в этом страшном «нечто» одну из главных ролей сыграла она сама.

Чтобы не думать об этом, фехтовальщица целый день заставляла себя двигаться от занятия к занятию, которые могла найти в камере – то она составляла из ниток дикие узоры в пяльцах, то отжималась от края кровати, то считала шаги охранников… К вечеру Женька не выдержала, упала на кровать и заплакала. В своем отчаянии девушка уже была близка даже к тому, чтобы оборвать те невидимые нити, на которых сейчас раскачивалась ее трудная фехтовальная жизнь. Она вскочила, схватила ножнички и стала думать, как быстрее и вернее вспороть кожу на запястье, но тускло блеснувший в свете луны металл напомнил ей о другом лезвии. «Нет, это поражение!.. Позорное поражение! – остановилась фехтовальщица. – Это не моя смерть… Погодите, профессор, мы еще поборемся!»

Женька потрогала концы ножниц, которые не догадался забрать у нее при обыске де Брук, и прикинула на глаз их длину. «Вряд ли они достанут до сердца, а вот горло… – прищурилась, будто прицелилась, она. – Не профессионально, господин де Брук… не профессионально…» Девушка удовлетворенно улыбнулась и спрятала это маленькое оружие за корсаж. После этого она успокоилась, завернулась в одеяло и попыталась уснуть. День выдался мучительный, и ей это удалось.

12 часть. Решение о реконструкции

Трудная почва

Утром фехтовальщицу разбудил де Брук. Он велел встать и следовать за ним.

– Куда?

– В другую камеру.

– Почему в другую?

– Приказ короля. У вас будут новые условия.

Женька хотела забрать с собой одеяло де Монжа, но де Брук приказал оставить его на месте, как и вышивку, которую принес ей Дервиль.

– Почему? – не поняла девушка.

– Приказ короля, – сухо повторил офицер. – Выходите, иначе вас выведут силой.

На этот раз Женьку не обыскивали. Она взяла плащ и направилась за де Бруком, невольно прикоснувшись пальцами к корсажу, за которым были спрятаны ножницы.

Новая камера находилась тремя этажами ниже. В ней были только грубый деревянный топчан с набросанной сверху соломой и помятое ведро для надобностей.

– За попытку побега вы будете содержаться здесь, – не без удовольствия сообщил девушке де Брук.

– Мне нужна вода и салфетки.

– Вы будете довольствоваться только тем, что здесь есть.

– Меня не будут даже кормить?

– Только два раза в день – в двенадцать дня и в шесть вечера.

Женька больше ничего не спрашивала, ожидая, что де Брук уйдет, но он продолжал стоять напротив и смотрел на нее с откровенной насмешкой победителя.

– Что еще, сударь?

– Вы разве не желаете спросить о господине Дервиле, сударыня?

– А что господин Дервиль?

– Он будет казнен завтра в пять утра во дворе Бастилии. Это как раз под окошком вашей камеры, – сказал, словно выстрелил в упор, довольный офицер и ушел.

Фехтовальщица упала на топчан и сжала ладонями виски. Она понимала, что уже не в силах изменить что-либо, и только попытка вжиться в новые условия существования спасала ее от, близкого к безумию, отчаяния.

После полуденной похлебки, – а это был китовый суп, которым обычно питались бедняки, – у девушки разболелся живот и через полчаса ее вырвало. Она попросила солдата, что дежурил за дверями, принести воды, но на ее призыв никто не откликнулся. На ужин был кусок черного хлеба и вода. Чтобы хоть как-то поддерживать человеческий облик, она разорвала на салфетки одну из нижних юбок,

К ночи в камере откуда-то появилась крыса, и девушка, оглушив ее туфлей, добила ножницами и выбросила мерзкий труп в узкое окно. После этого она долго не могла заснуть, но не столько из-за крысы, сколько из-за холода. Только под утро, набросав на себя всю имеющуюся в камере солому, Женька впала в некоторое забытье, но там ее, словно всепроникающий острый зонд, тут же достала длинная барабанная дробь.

Дробь доносилась с тюремного двора… Фехтовальщица замерла. Глаза ее оставались закрытыми, будто она изо всех сил старалась убедить себя, что спит. Время и пространство, замкнутое бесконечной цепью барабанных ударов, сузилось до предела…

В дверях заскрежетал ключ. В камеру вошел де Брук и что-то сказал, но девушка смотрела на него как на видение и не слышала ни одного слова. Барабанная дробь давно кончилась, – она продолжала звучать только в ее ушах.

– Вы слышите меня, сударыня? – спросил офицер и улыбнулся так, что Женьке очень захотелось плюнуть в его картонное лицо.

– Что я должна слышать?

– Я пришел узнать, как вы провели ночь на новом месте?

– Не врите! Вашему лицу забота о ближнем не идет. Я не хочу говорить с вами. Уходите.

– Да, я знаю, что вы предпочли бы беседовать с господином Дервилем, но вряд ли теперь он сможет даже улыбнуться.

– Он… казнен?

– Полчаса назад. Вы разве не слышали барабанного боя? Бедняга Дервиль висит в тюремном дворе на той самой веревке, которую я нашел в его комнате. Он будет висеть так до вечера в назидание всем тем, кто еще осмелится вам помочь. Если бы вы могли видеть, какую презабавную гримасу он строит окружающим!

– Послушайте, вы!..

– Что, сударыня?

– Прикажите чаще выносить ведро! Здесь воняет!

– Отхожее ведро будет выноситься согласному тюремному распорядку, а не по вашему желанию, сударыня.

Женька соскочила с топчана, схватила ведро и выплеснула его содержимое де Бруку в лицо. Жанкер и Ренуар невольно отшатнулись, а офицер, прорычав что-то угрожающее и обтирая себя перчатками, выскочил прочь. Фехтовальщица захохотала.

Она думала, что за подобный поступок ее оставят без еды, но этого не случилось. На этот раз похлебка была даже не такой противной, хотя тоже давала возможность только не умереть с голода.

После обеда к девушке пришел посыльный от короля и передал какую-то бумагу. Сопровождающий посыльного де Шарон поставил на топчан чернильницу и перо.

– Что это? – не поняла Женька.

– В понедельник начнется процесс по вашему делу, сударыня, – сказал посыльный. – Его величество передал, что если вы подпишите этот документ, процесса не будет.

Когда все ушли, Женька посмотрела бумагу. Это был договор на выполнение того самого «особого поручения» в Ла-Рошели, о котором говорил король. Все пункты были прописаны, сумма указана. Нужно было только поставить имя и подпись. Женька бросила бумагу в ведро и начала быстро ходить по комнате. Движение согревало ее. Потом она стала делать упражнения, стараясь выдавить вместе с потом боль за судьбу несчастного Дервиля и мысли по поводу бумаги в отхожем ведре.

Подвластная, как и все живое, силам природы, фехтовальщица настойчиво тянулась к свету, пробивая те завалы, куда ее заносило ветром обстоятельств, – она чувствовала, что может прорасти даже на скалах, но забывала лишь о том, что трудная почва рождает карликовые деревья.

Хотя де Брук в течение дня не появился, девушка хорошо понимала, что он ей не спустит. Оставалось лишь гадать, какой может быть его месть.

К вечеру пошел дождь. Его шум убаюкивал, и Женька стала засыпать, но вскоре некрепкий еще сон был нарушен звуком, услышать который в это время суток она не ожидала. Лязгнул дверной замок, кто-то тихо вошел и закрыл дверь на ключ. Девушка тут же резко села и попыталась понять по силуэту, кто это такой.

– Это вы, де Брук? – спросила она, положив руку на корсаж, за которым хранились ножницы.

– Это Ренуар, госпожа, охранник, – с каким-то странным волнением в голосе откликнулся солдат.

– Ты один?

– С Жанкером. Он ждет за дверью.

– Зачем ты здесь?

– По приказу господина де Брука.

– Он хочет, чтобы ты… убил меня?

– Нет, госпожа. Он хочет, чтобы я нанес вам оскорбление.

– Оскорбление?

– Да. Я должен совершить насилие.

– И ты… ты сделаешь это?

– Мне хорошо заплачено.

– Зачем же ты говоришь об этом?

– Чтобы вы смирились, госпожа. Если вы будете противиться, я могу покалечить вас. Мне жаль портить вам тело. Прошу вас именем Бога, смиритесь, госпожа.

Темный силуэт приблизился.

– Именем Бога?! – воскликнула фехтовальщица и вскочила. – Пошел прочь, скотина!

Она оттолкнула Ренуара ногой.

– Сучья дочь! – воскликнул он. – Говорил же, смирись!

Солдат снова подскочил к фехтовальщице. Она выхватила из-за корсажа ножницы и, чутьем ночного хищника угадав направление в темноте, одним стремительным движением ткнула их под нависший над ней подбородок… Ренуар слабо всхрапнул, вскинул руками … Она ударила еще и еще раз… Солдат захрипел сильней, потом ослаб и, шурша одеждой, словно хлопающая крыльями раненая куропатка, сполз на каменный пол…

Фехтовальщица застыла, некоторое время слушая это страшное затухающее движение и невнятные горловые звуки, доносившиеся снизу. Когда стало тихо, единственным шумом, мешающим сосредоточиться, были удары ее собственного сердца, которые, казалось, слышит сейчас вместе с ней вся Бастилия.

Не переставая держать ножницы в руке, девушка бесшумно подкралась к двери, послушала, потом повернула ключ и выглянула в коридор. Жанкера не было, но у стены стоял горящий ночник. Возможно, солдат вышел по нужде или его позвал кто-то.

Недолго думая, фехтовальщица схватила ночник, вернулась в камеру и снова заперла дверь на ключ. В камере уже при свете она быстро осмотрела мертвого Ренуара. Кровь, стекавшая из его распоротого горла, запачкала воротник… «Это плохо… это заметят… воротник не буду надевать», – решила девушка и стала стягивать с себя тесный лиф, разрезая его ножницами, разрывая и бросая на пол, словно сдирала со стен старые обои. Шнуровка находилась на спине, и она не могла снять верх платья иначе. Гораздо дольше пришлось повозиться, раздевая Ренуара. Тело было тяжелым, а одежду надо было снимать аккуратно. От нее зависел сейчас весь исход, спонтанно возникшего, дерзкого замысла.

Костюм был довольно велик, но Женька не растерялась и подвязала штаны полосой ткани, оторванной от нижней юбки, потом надела куртку, колет и сильно стянула в талии ремнем. Из оружия фехтовальщица взяла только боевой кинжал, отложив в сторону пистолеты, от которых могло быть много возни и шума.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и в дверь стукнули.

– Эй, Ренуар, это ты взял ночник?

Фехтовальщица задула свечу в фонаре, освободила кинжал от ножен, подошла к дверям и решительно повернула ключ. Движения ее при этом были точны и грациозны, как у охотящейся кошки. Ни одной лишней эмоции и мысли не смутило ее холодной сосредоточенности. Жгучее до боли желание выбраться на свободу властно диктовало ей сделать это немедленно и любой ценой.

Как она и предполагала, Жанкер не сразу узнал ее под одеждой своего напарника, а когда в полусонных глазах забрезжила слабая догадка, то последнее, что мелькнуло перед гаснущим в них светом – это сверкающая полоса стального лезвия, молниеносно скользнувшая под подбородком. Женька решила, что удар в грудь может быть не точным, а в живот – даст солдату возможность крикнуть, – ей не нужен был шум, он мог погубить ее.

Жанкер не крикнул. Глухо брякнув оружием, он свалился на пол. Кровь снова полилась на воротник, но надобности в костюме второго стражника не было, поэтому быстро обтерев лезвие о край его штанины, фехтовальщица затащила тело в камеру, закрыла дверь на ключ и быстро направилась к лестнице, ведущей на первые этажи. Она смутно представляла себе, где находится выход, и возложила все надежды на свое, предельно обостренное сейчас чутье, которое и вело ее, как собака-поводырь за собой.

По лестнице девушка спустилась в помещения полуподвала, где жила прислуга. Несмотря на поздний час, там было еще довольно людно. Навстречу попадались женщины, волокущие корзины с грязным бельем, мужчины с дровами или инструментом, шныряющие по поручениям дети…

Женька слегка заволновалась, пытаясь найти выход. Она попадала то в кухни, то в кладовки, то в чьи-то комнаты…

– Эй, солдатик, ты к кому? К Луизе, к Мари? – спросила одна из женщин.

– Я…я к Денизе, – нашлась фехтовальщица. – Она здесь?

– Здесь. А зачем она тебе?

– Ее требует господин де Брук.

– Дениза, тебя к де Бруку!

Дениза появилась мгновенно. В коридорах, на счастье фехтовальщицы стояла полутьма, поэтому потрясенного лица девочки, увидевшей «нового солдата» Бастилии, никто не разглядел. Женька сделала знак не шуметь и вывела ее за собой на лестницу.

– Мне нужно выйти отсюда. Ты поможешь? – спросила она.

Девочка закивала, смешивая в одном этом движении, и испуг, и восторг.

– Как попасть во двор?

На лице девочки возникли сомнения, и она отчаянно замахала руками, пытаясь сказать что-то.

– Что?.. – постаралась понять ее фехтовальщица. – Не можешь вывести?.. Можешь? Что же тогда?.. Там солдаты? Во дворе?.. Нет? А где?.. У ворот?.. Так ведь я тоже в форме. Не пропустят?.. Нужно еще что-то? Что?.. Бумага? Какая?.. Разрешение на выезд?.. Черт!.. Черт!

Поддавшийся было капкан грозил захлопнуться вновь. В порыве отчаяния девушка схватила Денизу за ворот.

– Где де Брук? У себя?.. Он один?.. Со слугой?.. Впрочем, наплевать! Веди меня к де Бруку, Дениза! Быстрей!

Дениза привела фехтовальщицу к дверям комнаты де Брука, где раньше жил Дервиль, но с ней не пошла, чтобы ее не видели и не обвинили в пособничестве. Женька тоже не брала девочку с собой, а велела ей спрятаться за углом и подать знак в случае опасности.

Дверь в комнату была заперта. Фехтовальщица постучала.

– Что там? – раздался раздраженный голос офицера.

– Откройте, господин де Брук! Срочное сообщение о маркизе де Шале!

– Майе, открой!

Де Брук уже лег в постель и, видимо, был абсолютно уверен в своей неуязвимости, поскольку не сразу понял, что происходит. Как только слуга открыл дверь, Женька оглушила беднягу рукоятью кинжала, ворвалась в комнату и, запрыгнув на кровать, приставила лезвие боевого ножа Ренуара к горлу побледневшего де Брука. Он вжался в подушки, и зрачки в его маленьких глазках запрыгали, как две беспомощные мушки, завязшие в густой сметане.

– Что?.. Что?.. – беззвучно пошевелил он губами.

– Мне нужно разрешение на выезд из Бастилии, – потребовала Женька.

– Вы не посмеете, сударыня, – покосился на кинжал де Брук.

– Граф д’Ольсино тоже так думал.

– Вас поймают и казнят.

– Но вы этого уже не увидите, сударь! Разве вам не будет жаль?

– Это верно, на вашу казнь я еще хочу посмотреть.

– Тогда пошевеливайтесь.

Де Брук вылез из кровати босой, в одной рубахе подошел к столу и, подрагивая кисточкой ночного колпака на голове, написал разрешение. Все это время Женька держала у его бока кинжал.

– Основание? – спросил тюремщик.

– Что? – сразу не поняла девушка.

– Я должен указать причину срочного выезда в такой час.

– Причину? Вы еще спрашиваете? Пишите: «Побег маркизы де Шале». Этого достаточно?

– Более чем, – усмехнулся де Брук, заверяя бумагу подписью и печатью.

Женька сунула документ за пазуху, свалила де Брука, от души стукнув его рукоятью кинжала по голове, и побежала за Денизой, которая ждала ее за дверями.

После восьми часов дежурство на этажах велось спустя рукава. Охранники спали или играли в кости, сидя в дежурной, только для проформы иногда выглядывая в коридор, поэтому ничто не помешало фехтовальщице беспрепятственно выйти во двор. Документ она показала всего два раза – при выходе из крепости и у ворот. Узнав причину ее выезда, старший охранник ударил в колокол. Бастилия пришла в движение, все заволновались, забегали… Женька отлично понимала, что счет уже пошел на минуты, но, тем не менее, руки ее не дрожали, когда она подавала бумагу и смотрела в глаза офицеру у ворот. Ей, как чрезвычайному гонцу, тотчас нашли лошадь. Девушка вскочила в седло и поскакала в город.

– Держитесь реки, сударь! – подсказал офицер.

Женьке вовсе необязательно было ехать в Лувр, но запредельная сила нового виража ее пути требовала такого же дерзкого завершения.

Париж, сумеречный и опасный в это время суток, уже не смущал фехтовальщицу. Девушка, как никогда, именно сейчас чувствовала себя своей в этой смердящей полутьме. Казалось, ей надо было ликовать, но лицо ее, покрасневшее от решительного движения к цели, оставалось сосредоточенным и неподвижным, словно отлитая из бронзы маска, – она будто боялась, что выпущенные на волю чувства, как звери в римском цирке, убьют ее.

Увидев всадника, стража у входа Лувра заволновалась. Вперед вышел офицер. Это был де Бронте, однако фехтовальщица не смутилась. Глядя прямо ему в глаза, она подала подписанный де Бруком, лист и сказала:

– Из Бастилии от коменданта! Срочно предать королю!

Девушка почему-то была уверена, что де Бронте не выдаст ее, и не ошиблась. Де Бронте прочитал текст, присвистнул, а потом взглянул на раскрасневшегося всадника. Лицо офицера вытянулось, в глазах вспыхнула искра неописуемого восторга…

– Хм!.. Хо!.. Это вы?.. Лихо, детка… – пробормотал де Бронте и кашлянул. – Велено ждать ответ, сударь?

– Нет, господин де Бронте, мне приказано только передать этот документ.

– Тогда что вы здесь делаете, юноша, черт меня возьми?! Езжайте отсюда! В этой вашей Бастилии вас, верно, уже хватился ваш офицер! Марш! Марш, милейший! Ах ты, черт меня возьми! А вы что стоите, Феликс? Живо несите бумагу королю!

Фехтовальщица поскакала прочь. Теперь ей надо было где-то укрыться. К де Санду она ехать опасалась, – в первую очередь ее могли разыскивать именно там; обратиться за помощью к де Белару девушка не смела; оставался де Ларме, но когда Женька нашла его дом, хозяйка ответила из-за дверей, что мушкетер съехал с квартиры.

– Он бросил службу?

– Не знаю, сударь. Он сказал, что нашел квартиру ближе к Лувру.

– Понятно.

Фехтовальщица задумалась. «Что же остается? Может быть, Жильберта?.. Нет. Там меня знает вся улица… Да и где спрячешься в этих ее двух комнатушках? Герцогиня де Шальон?.. Нет, это новая зависимость. Франсуаз наверняка начнет заставлять меня работать на ее протестантов… А если Шарлотта?.. «Божья птичка»… Но повар и Ксавье тоже знают меня… Ксавье – свой мальчишка, а вот Матье… Ничего. Мне бы только достать денег и переодеться».

Женьке, в самом деле, требовалось первым делом сменить одежду. Форма охранника Бастилии была не только опасной, но и сырой. Дождь продолжал лить, и к «Божьей птичке» девушка подъехала совершенно мокрая, будто только что вылезла из реки.

За окнами кабачка, как и везде в этот ночной час, было темно, но Женька стучала в его дверь до тех пор, пока за ней не возникло некоторое движение.

– Кто здесь? – спросил незнакомый мужской голос.

– Мне нужна Шарлотта.

– Хозяйка уже спит.

– А вы кто?

– Я Северин, работник.

– Разбуди Шарлотту, Северин, скажи, что есть новости о Жанне.

– Какой еще Жанне?

– О Жанне. Она знает.

Шаги удалились, потом удвоившись, снова приблизились.

– Кто здесь? – услышала фехтовальщица голос Шарлотты. – О какой Жанне вы говорите?

– О той, которая помогла тебе с «Божьей птичкой».

– Но… но она в Бастилии.

– Нет, уже не в Бастилии. Открой, Шарлотта.

– … Бог мой!.. Северин, убери ружье и иди спать. Это свои, это… от крестной.

Загремел засов, и в дверной проем высунулось бледное лицо Шарлотты и ее дрожащая рука, держащая ночник.

– Боже! Боже!.. Госпожа… вы? – шепотом спросила она.

– Тише, у меня лошадь. Ее нужно убрать куда-нибудь.

– Боже! Боже!.. Так вы… вы…

– Да, я только что сбежала из Бастилии.

– За вами гонятся?

– Нет, успокойся, никто не знает, что я здесь.

– Идемте, зайдете со двора.

Девушки зашли во двор и спрятались в дровяном сарае. Туда же завели и лошадь.

– Боже! Боже! – все причитала молодая хозяйка, и ночник в ее руке продолжал заметно дрожать.

Колебание пламени отражалось на взволнованных девичьих лицах, но каждая из девушек была взволнована по разным причинам.

– Ты не бойся, – сказала Женька. – Я ненадолго. Прикрой меня на пару дней. Осмотрюсь, а потом уйду.

– Но как же?.. Ксавье и Матье знают вас. Я могу укрыть вас только до утра.

– Ну, утром и посмотрим.

– Вы совсем промокли. Что это за куртка?

– Одежда убитого охранника.

– Убитого?.. Это вы его?

– Да.

– … Боже… Я дам вам что-нибудь из своей старой одежды. Идемте в дом.

Шарлотта осторожно провела Женьку в свою комнату, помогла переодеться, принесла остатки ужина и отдала свою постель.

– А ты? – спросила фехтовальщица.

– Я пойду к Матье. Мы давно ночуем вместе.

– Погоди. Сядь со мной.

Шарлотта тихо присела рядом. Хотя побег удался, у фехтовальщицы было скверно на душе. Ей мешали те черные тени, с которыми для его удачного осуществления пришлось вступить в заговор ее совести. Она рассказала об этом Шарлотте. Дочь Бушьера была потрясена, но по-своему, по-житейски. В смерти Дервиля она винила исключительно де Брука, а убийство двух солдат, хотя и ужаснуло ее своей жестокостью, тоже не слишком смутило сознание парижанки, дед которой был свидетелем Варфоломеевской резни.

– Вас хотели неслыханно унизить, госпожа! – воскликнула молодая хозяйка. – Что вы могли сделать? Я вот, простая кабатчица, а тоже однажды ткнула одного наглого шалопая гвоздем.

– За что?

– А взялся задирать мне подол без моего разрешения, хотя так как вы…

– Нужно уничтожить одежду Ренуара.

– Да, госпожа, я спрятала ее в сарае и сожгу на рассвете. Про лошадь скажу, что приблудилась.

– Только сбрую тоже сожги – там знаки Бастилии.

Новая одежда

«Это Монрей, – как только проснулась, стала думать фехтовальщица. – Это он позволил сбежать. Зачем? Ведь, если бы мне вынесли смертный приговор, он бы мог выиграть… Или это я сама сорвалась с крючка, пока он зазевался?»

В окно светило солнце, и день был похож на летний. С улицы доносились людские голоса, шум проезжающих экипажей, лай собак и крики разносчиков. Шарлотты в комнате не было. Ее голос слышался на первом этаже, где она отчитывала какую-то нерасторопную Лизи.

– Но я не могу работать в зале и на кухне, Шарлотта! – пискляво возражала Лизи. – Возьми еще кого-нибудь!

– Помолчи! Мне лучше знать, что делать!

Запахло жареным мясом, но вместе с желанием поесть к горлу в очередной раз подкатила легкая тошнота. «Что же это? – поморщилась Женька. – Может быть, я больна или отравилась этой тюремной едой?»

Фехтовальщица оставалась в комнате, не рискуя высовываться и показываться здешним обитателям. Скоро хозяйка «Божьей птички» сама поднялась наверх и принесла на завтрак то самое жареное мясо, от запаха которого Женьку продолжало подташнивать. Она пожаловалась на свои ощущения Шарлотте.

– Может быть, мясо несвежее?

Шарлотта пристально посмотрела на девушку и присела рядом.

– А вы… вы не беременны, госпожа? – спросила она.

– … То есть… что ты сказала? – несколько оторопела от этого, вполне естественного предположения, фехтовальщица.

– Беременны. Вы ведь замужем. У вас больше ничего не болит?

– Грудь немного.

– Ну вот! – даже обрадовалась Шарлотта.

– Что «ну вот»?.. Какое сегодня число?

– Двадцатое ноября.

Женька сделала в уме нехитрые подсчеты, вспомнила, что ее нижние юбки уже довольно долго не нуждаются в стирке, потом растерянно посмотрела на Шарлотту и пробормотала:

– Да… наверное, я беременна…

– Тогда вам нужно дождаться приезда мужа, госпожа.

– Мужа?.. Не знаю. Я, быть может, уже не нужна ему, – вспомнив беседу с королем, сказала фехтовальщица.

– Как не нужна? У вас будет его ребенок! Вы же не служанка какая-нибудь!

– В глазах правосудия я преступница.

– Но не в глазах вашего мужа! Ради своего ребенка он должен помочь вам!

– Как мне его дождаться? Я не могу находиться у тебя постоянно. Если меня будут искать и сыщик окажется умным, он когда-нибудь доберется и сюда.

– Ничего, я помогу. Вот что я тут надумала – вам надо поискать небольшую квартиру где-нибудь в предместье и там спрятаться до приезда вашего мужа. Я сама этим займусь и думаю, что через пару дней вы уже сможете туда перебраться.

– А сейчас?

– А сейчас?.. Сейчас вы будете… – Шарлотта задумалась. – Вы будете деревенской сиротой Жанин, которая пришла в город искать работу и заблудилась. Я вас приютила и пристроила на кухню. Вы можете делать вид, что работаете, а сами просто будете находиться там. Вас никто не увидит. Я дам вам чепец, чтобы спрятать короткие волосы, и фартук. В залу выходить не будете. Там работает Лизи.

Женька не только согласилась, а даже обрадовалась. Образ, предложенный Шарлоттой, позволял, как скрываться, так и оставаться относительно свободной. Она даже поверила, что в новой одежде начнет какую-то другую, более простую и мирную жизнь. Она думала об этом искренне, но боевой кинжал Ренуара продолжал лежать у нее под подушкой.

– Теперь Матье и Ксавье, – сказала фехтовальщица. – Зови их.

Присутствие в «Божьей птичке» сбежавшей узницы Бастилии, как повара, так и мальчика, конечно, не на шутку потрясло и взволновало. Мальчик пришел в себя первым и сразу принял сторону фехтовальщицы. Он, как и все мальчишки, принимающие силу в любых ее обличиях, посчитал за великий почет стать участником жизни своей любимой героини, будь она даже самим дьяволом. Матье сначала слегка растерялся, но он тоже помнил о помощи фехтовальщицы их тонущему заведению, сочувствовал ее положению, поэтому, несмотря на понятные сомнения и обывательский испуг, согласился помалкивать.

Шарлотта окончательно отдала Женьке свою комнатку, сказав, что перейдет жить к Матье.

– Ты его любишь или так? – спросила фехтовальщица.

– Любовь – это ваши господские штучки, сударыня, а Матье… Да, он ласковый, но главное, дело знает. Я ведь тоже жду ребенка, госпожа.

– Да?.. И давно?

– Третий месяц пошел. Мы пожениться хотим, но батюшка благословения не дает.

– Почему?

– Все хочет «Ладью» к своим рукам прибрать. Фофан ведь не женат еще.

– А про ребенка твой батюшка знает?

– Знает, поэтому и торопит, пока живот еще не вырос. Говорит, Фофан в этом деле профан, ничего не поймет, а ты станешь хозяйкой большой гостиницы, а не какой-то «Божьей птички».

– Он, значит, признал, что ты можешь быть хозяйкой?

– Вроде признал, но все одно, не слишком доволен.

– Тогда выходи замуж за Матье. Зачем тебе благословение? Я ведь тоже не послушалась, видишь?

– Вижу. Теперь вас преследует полиция, госпожа.

– Меня преследуют за другое.

– Это вы так думаете. Завтра я схожу к крестной. Она поможет найти комнату в предместье.

Шарлотта замаскировала короткие волосы фехтовальщицы чепцом, проводила ее на кухню, а сама ушла к своей крестной хлопотать о новом жилье для своей опасной гостьи.

Женька прошла на кухню, над реконструкцией которой когда-то занималась вместе с де Бонком и Матье. Повар сначала хотел усадить ее в уголке на табурет, но она попросила дать какую-нибудь работу. Он подал ей корзинку с капустой, которую надо было нашинковать для рагу, но для начала показал, как это делается. На его раскрасневшемся лице при этом отражалось такое напряжение, что Женька решила немедленно подкрепить свои позиции, пока внутренние потоки сомнений в его доброй душе не снесли там наскоро построенную плотину благих намерений.

– Вы не думайте, – сказала девушка, – как только смогу, я заплачу вам за вашу помощь, Матье.

– Ах, подумайте лучше о себе, сударыня! Вам быстрей нужно укрыться в более надежное место. С тех пор, как мы с вашей помощью встали на ноги, здесь бывает много разного народа. Как бы кто не узнал вас.

– Вы забыли, что ко мне нужно обращаться на «ты».

– Это при посторонних, Северине и его сестре Лизи.

– Как вы думаете, они ничего не пронюхают?

– Северин дальше своего носа не суется, а у Лизи – птичья головка. На ее скудный ум никогда не придет, что у меня на кухне работает супруга фаворита короля, да еще только вчера сбежавшая из Бастилии.

Повар постарался усмехнуться, но усмешка получилась несколько скривленной, словно у человека, перенесшего приступ инсульта.

Днем посетителей в «Божьей птичке» было немного, поэтому на кухне, кроме Матье и Ксавье часто крутилась эта самая Лизи. С Женькой она не церемонилась, считала своей и без конца расспрашивала новую товарку про ее прошлую жизнь. Фехтовальщица еле успевала сочинять что-то на ходу, пока ей не помог Матье и не выгнал назойливую разносчицу в зал. Сам он сначала чуть ли не кланялся, прося маркизу де Шале сделать что-нибудь по кухне, но вскоре освоился и стал даже покрикивать, если она не на то место складывала ложки или неправильно резала овощи.

– Мельче, мельче, сударыня. Я говорю, мельче шинкуй, Жанин! Возьми другой нож. А куда вы … ты поставила горшок для запекания?.. Его нужно ставить сюда! Как плохо, когда нарушается порядок!

Ксавье, в отличие от Матье, вел себя с девушкой запросто, как с сестрой, и только смеялся, наблюдая, как маркиза де Шале пытается не плакать, шинкуя упругие головки лука. Хрустевшая под точеным лезвием сочная плоть вызывала не лучшие воспоминания, а от запаха мяса в миске снова начинало подташнивать, но фехтовальщица крепилась, упорно заставляя себя найти ножу в своих руках более мирное применение.

Матье заметил ее состояние, проворчал, что кухня – не лучшее место для беременной женщины, и через вторую дверь отправил свою титулованную помощницу проветриться во двор. Это место, закрытое от посторонних взглядов стенами соседних домов и глухой каменной оградой с надежно замкнутой калиткой было вполне безопасным.