Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

10 часть. Творческий поиск

Перекресток

Город продолжал обсуждать тему убийства графа д’Ольсино. Один из активных сторонников де Неверов, он был заметной фигурой в аристократических кругах и те, найдя блестящий повод возобновить «войну амбиций», пытались представить дело как политическое убийство. Король находился в затруднении, – от него требовали найти убийцу. В ином случае «война амбиций» могла обернуться очередной конфронтацией с властью и новым мятежом.

Генриха все это очень веселило. Как ни странно, являясь любимцем короля, он одновременно общался с сыном де Невера Виктором. Король позволял ему это, то ли из понятной слабости, то ли с целью иметь в стане врага своего осведомителя. Обо всем этом фехтовальщица узнала от самого маркиза, который по обыкновению мало стеснялся темных сторон своей души. Взращенный под сенью вековых привычек старой аристократии, он, как и многие другие, считал, что ему все позволено.

Вернувшийся с Луары господин де Шале-старший, узнав о случившемся в его доме, не на шутку раскричался, но вскоре недоуменно приумолк, не узнавая в молодой супруге своего сына ту решительную девушку в мужской одежде, которая дерзко попирала древние традиции и собиралась служить в королевской роте. Теперь на ней было выходное платье, и она, не давая ни одного повода к себе придраться, терпеливо разглядывала вышивки своей свекрови и слушала мадригалы, которые исполняла Катрин.

Господин де Шале молчал, но смотрел на девушку, как на завезенное в дом хищное экзотическое животное, которое почему-то ело траву. Он, видимо, еще плохо верил в эту резкую смену рациона своей невестки, поэтому держался с Женькой довольно прохладно. С той же настороженностью посматривала на нее Элоиза. Катрин, напротив, была восхищена. Особенно младшую сестру будоражило то, что молодые супруги обвенчались тайно и вопреки воле отца.

Фехтовальщица постепенно привыкала к своему новому дому, его законам и заботам. Генрих еще не нашел достойного управляющего, поэтому она, от природы обладая стремлением к лидерству, стала следить за хозяйством вместе с Жулианой, которой было доверено место старшей служанки. Для личного услужения была взята ее сестра Нинон – та самая угловатая девушка, которая когда-то пришивала к камзолу возлюбленной своего молодого господина пуговицы. Теперь ей предстояло выполнять не только это. На следующий же день Генрих велел Нинон удалить с тела своей юной жены лишние волосы.

Женька не на шутку возмутилась.

– Зачем?

– Так делают все знатные дамы в Париже, Жанна. Не бойтесь, Нинон очень искусна. Можете спросить у Элоизы или Катрин.

– Я и не боюсь!

Фехтовальщица, понимая, что должна ответить за свои громкие слова, выдержала эти новые испытания стоически. Генрих был доволен не только ее смирением, но и результатом, отчего медовый месяц тут же стал превращаться в медовушный, и в доме уже не осталось ни одного уголка, где бы молодые супруги не смутили своей любовью слуг.

В день назначенной пирушки Нинон разбудила Женьку и тихо сказала:

– Там прискакал гонец, госпожа.

– Какой гонец?.. Оставь… я спать хочу, – пробормотала, уставшая от чувственной горячки, фехтовальщица.

– Гонец от короля, госпожа.

– От короля?

Женька села на кровати и глянула на спящего мужа.

– Гонец спрашивает господина де Жано. Жулиана сказала, что так вас звали, когда вы ходили в школу господина де Санда?

Фехтовальщица вскочила. Нинон помогла ей надеть платье, и девушка, сунув босые ноги в домашние туфли, поспешно спустилась вниз.

Гонец короля приблизился и сделал сдержанный поклон.

– …Кристоф?.. – приостановилась на последней ступеньке девушка. – Вы… вас, в самом деле, послал ко мне король?

– Он направил меня к господину де Жано, полагая, что вы сейчас на занятиях в школе де Санда, но господин де Санд сказал, что вы находитесь в доме господина де Шале.

– Я вышла замуж.

– Замуж? – шевельнулось что-то в глубине зимних глаз королевского солдата.

– Да. Вы же сами когда-то хотели этого.

– Хотел, но… я так понимаю, маркиз де Шале обвенчался с вами тайно?

– Да, в воскресенье, в тот день, когда… – фехтовальщица вдруг запнулась.

– … когда убили графа д’Ольсино, – договорил за нее де Белар.

– Да, когда убили.

– Нехорошая примета – выходить замуж в день, запачканный кровью.

– Да, нехорошая… Кристоф…

– Тогда помалкивайте об этом. Это будет лучшее для вас. Вот, возьмите. Его величество ждет ответ.

Женька взяла бумагу, которую подал ей мушкетер, развернула и, прочитав, растерянно взглянула на королевского солдата.

– Он предлагает мне место личного телохранителя, – пробормотала она. – Что скажете?

– Почетная должность, сударыня. Что предать его величеству?

– Скажите… скажите, что я подумаю.

– Я так понял, король еще не знает, что вы замужем, раз прислал бумагу на имя Жанена де Жано?

– Не знает, и что еще хуже, он не знает, что я замужем за Генрихом де Шале.

– Вам нужно было осторожней искать себе мужа.

– Я не искала… я даже думать не могла, что выйду замуж за этого самовлюбленного кота!

– Что вы сказали, сударыня? – раздался сверху голос де Шале, который быстро спускался по лестнице в нижней рубахе и, наспех натянутых штанах.

Как и фехтовальщица, он был без чулок. Цезарь поспешно нес за ним туфли.

– Что здесь такое? И почему здесь этот мушкетер? Господин де Белар, кажется?

– Господин де Белар – гонец короля, Генрих. Он привез мне эту бумагу, – сказала Женька и протянула лист мужу.

Прочитав королевское послание, он расхохотался.

– Что же вы передадите королю, Жанна? – спросил Генрих.

– Я сказала, что подумаю.

Де Шале расхохотался еще громче.

– Де Белар, вы только ее послушайте! Она еще будет думать! Как вам нравится такая жена, сударь?

– Дела вашей семьи меня не касаются, ваша милость, – сухо ответил Кристоф. – Моя миссия выполнена, я должен вернуться в Лувр.

– Да, конечно, только пока не сообщайте его величеству девичью фамилию моей жены.

– Он все равно узнает о ней.

– Да, но лучше я сам поговорю с ним до этого.

Де Белар откланялся и ушел.

Во время завтрака Женька делала вид, что ничего не случилось. Генрих сначала насуплено молчал, а потом сказал:

– Сейчас придет Ласаре. Я заказал ему ваш портрет. Сеанс будет длиться в течение двух часов каждый день.

– А потом?

– Потом приедет Катрин. Я хочу, чтобы она поучила вас игре на лютне.

– Генрих…

– Помолчите. Потом вы поедите в «Божью птичку» на два часа в сопровождении Жулианы, как мы и договаривались.

– Генрих…

– Так, еще танцы. Я приглашу учителя. Вы не слишком уверенно танцевали в Булонже паванну.

– Генрих…

– Хватит, Жанна, я знаю, что вы хотите сказать! Вы думаете о предложении короля.

– Да.

– Вы не можете служить в его личной охране. Это невозможно, потому что это невозможно вообще!

– Ты не понимаешь!

– Жанен де Жано умер! Идите наверх! Сейчас придет художник. Вам нужно надеть другое платье и припудрить лицо. Ваши щеки слишком красны. Это неуместно для парадного портрета.

Женька ушла наверх. Генрих был прав – предложение короля не давало ей покоя. Оно выгодно отличалось от его предыдущего предложения стать «лицом с особыми полномочиями», давало ей относительную свободу и деятельность, к которой она была склонна. Она не могла не признать, что со стороны короля этот шаг навстречу ее фехтовальной натуре был чрезвычайно смелым. Пойти наперекор укоренившимся традициям, тем более по тем временам, мог далеко не каждый, хотя девушка догадывалась, что причина этой удивительной смелости крылась в желании Людовика окончательно отдалить ее от своего фаворита. «Может быть, он уже знает о нашем венчании?»

Пришел Ласаре и стал готовиться к работе, а Женька продолжала думать о своем положении, стоя у окна и задумчиво глядя, как ветер срывает с деревьев последние листья. «А если это только другой способ сделать из меня лицо с особыми полномочиями?»

Художник, уже не молодой, но энергичный мужчина с цепким взглядом, писал портрет новоиспеченной госпожи де Шале в библиотеке, где для этого специально была выполнена драпировка из алого шелка. Де Шале сам усадил девушку в нужную позу и только после этого уехал в Лувр присутствовать при одевании короля.

В позе для парадного портрета не было ничего сложного, но Женька продержалась в ее рамках не более пятнадцати минут.

– Может быть, мы попробуем что-нибудь другое, сударь? – обратилась она к художнику.

– Другое? – оторвавшись от полотна, нерешительно спросил Ласаре. – Но господин де Шале велел писать парадный портрет, сударыня.

– Так вы ремесленник? А он сказал, вы – художник, – улыбнулась фехтовальщица, уловив в голосе Ласаре своеобразную вибрацию, выдающую людей, склонных к творческому поиску.

– Ну… а что вы предлагаете, госпожа? – спросил он.

– А вы что?

– Ну… мне хотелось бы… чтобы были вы без одежды, как мои натурщицы, с которых я писал древних вакханок, – вертя в руках уголь, признался художник.

– Без одежды?.. Без одежды… Ладно, но только если вы ко мне полезете, там внизу на стене висит оружие…

– Что вы, госпожа де Шале! Я понимаю, где нахожусь, и не преступлю законов благопристойности, – поклонился Ласаре.

Женька позвала Нинон, и приказала ей расшнуровать свое парадное платье.

– Как, госпожа? Здесь же мужчина!

– Это не мужчина, это художник. Он будет делать зарисовки.

– А… а господин де Шале?

– Мы ничего ему не скажем.

– А я… могу посмотреть?

– Посмотри.

Нинон помогла Женьке снять платье, после чего села поодаль и стала наблюдать за тем странным творческим поиском, который вдруг пришел в голову ее неугомонной хозяйке и который происходил прямо у нее на глазах.

– Превосходные формы, сударыня! – сказал Ласаре, когда фехтовальщица осталась без одежды. – Я на своем веку много повидал разных тел и знаю, что говорю. Вас, пожалуй, следует лепить, а не писать… Чудесно! Чудесно! Встаньте вот здесь и вот так.

Как одетая, так и раздетая, фехтовальщица была в себе уверена, поэтому спокойно исполняла все, что просил художник. Она уже имела опыт довольно «хулиганских» фотосессий за границей. Это происходило в Германии после очередного юношеского первенства. Женьке было тогда всего четырнадцать, а сама фотосессия, конечно, была незаконная. Отец чуть не привлек фотографа к суду, но на счастье последнего тот отделался только разбитым фотоаппаратом и синяком под глазом, а фехтовальщица в заграничных поездках больше никуда одна не отпускалась.

Ласаре располагал тело девушки в пространстве настолько свободно, насколько ему позволяла смелость его художественного чутья и, как обещал, не позволял себе ничего лишнего. Глаза его блестели, в них читалась влюбленность, но влюбленность не в женщину. Ракурсы становились все острей, а композиционное решение смелее. Девушку захлестывал тот же азарт, она полностью доверилась художнику и позволяла ему лепить из себя все, что угодно. Нинон, сначала в смятении таращила глаза на этот рискованный творческий процесс, потом стала помогать, драпируя то на ширмах, то на самой фехтовальщице алую ткань, как требовал Ласаре.

Так прошло три часа, но никто из участников затеянного сеанса не заметил этого, как не заметили они и прихода Катрин. Она вошла в библиотеку вместе с Жулианой, в то время как Женька лежала на задрапированных и расположенных наклонно ширмах головой вниз. Увидев, брошенную на красное, обнаженную фехтовальщицу, обе девушки невольно вскрикнули. Погруженное в алый шелк, словно в кровь, нагое тело выглядело зловеще.

– Что… что это такое, госпожа? – воскликнула Жулиана.

– Генрих велел написать мой парадный портрет, – ответила Женька.

– Парадный?..

– Да. Господин Ласаре делает зарисовки.

– Но… но…

– Я помню. Катрин пришла учить меня играть на лютне. Ласаре уже заканчивает. Да, Ласаре?

– Да, ваша милость.

Жулиана не нашла больше, что сказать, а Катрин продолжала глазами свежезамороженной сельди смотреть на вызывающе нагое тело супруги своего брата и ждать, когда художник закончит.

После ухода Ласаре Нинон одела фехтовальщицу, и Катрин занялась с ней музыкой. Они возились около часа. Привыкшие держать шпагу, а не музыкальный инструмент пальцы слушались плохо, отчего звуки получались фальшивые, полные страдания и дисгармонии. Катрин терпеливо объясняла фехтовальщице ее ошибки, а та раздраженно пыхтела, не обладая от природы музыкальными способностями и желанием обучаться музыке. Устав, Женька бросила лютню и велела приготовить экипаж.

– Хочешь поехать со мной в «Божью птичку», Катрин? – предложила она своей юной учительнице.

– А что там будет, сударыня?

– Прощальная пирушка с фехтовальщиками.

– Ох, нет, сударыня… Я не знаю, что сделает батюшка, если узнает…

– Поехали! Нечего бояться! С нами поедет и Жулиана.

– Ну, если Жулиана, сударыня…

– И зови меня Жанной, наконец! Нашла тоже сударыню!

Когда экипаж маркиза де Шале подъехал к «Божьей птичке», фехтовальщики уже собрались. С хохотом и криками они встретили подъехавшую карету, вытащили ее прекрасных обитательниц наружу и на руках понесли в зал. Женьку тащил де Панд, Жулиану – де Блюм, а Катрин – де Вернан.

Посреди кабачка, блиставшего новым полом и великолепной стойкой, которую в дополнение к ремонту посоветовала сделать фехтовальщица, стоял длинный стол, уставленный разнообразной снедью и напитками. Во главе его сидели де Санд и Франкон. Из-за стойки гордо смотрела на полет «Божьей птички» Шарлотта. Пунцовая и довольная, она переглядывалась с Матье, который, услышав шум, высунулся из кухни. Эта кухня тоже была новшеством, которое очень понравилось повару, так как теперь мог кудесничать над своими блюдами без помех.

– Опаздываете, маркиза, – сказал Даниэль, когда де Панд поставил Женьку рядом с ним. – Мы уже начали думать, что господин де Шале приковал вас к столбику своей постели! Чем вы так долго занимались сегодня – вышивали цветочки или играли на лютне?

– Ласаре писал мой портрет, а потом… да, я играла на лютне.

Все засмеялись. К фехтовальщице подошел де Зенкур.

– Признаться, я уже соскучился по вас, де Жано, – сказал он и подал ей бокал с вином.

– Я тоже, – улыбнулась девушка, и глаза ее слегка повлажнели. – Спасибо, Альбер.

– За что?

– За то, что назвали меня «де Жано». Я всем говорю спасибо, господа! Класс Даниэля де Санда – это лучшее, что есть в Париже!

– Однако вам здесь досталось, сударыня, – напомнил де Лавуа. – Мы еще хорошо помним, как вы катались на траве возле конюшен с нашим добрым де Зенкуром!

Все засмеялись.

– Жаль, что наш добрый де Зенкур не знал тогда, насколько ему повезло! – заметил де Вернан, и смех тут же превратился в дружный хохот.

– Неужели вы в тот раз ничего не поняли, Альбер? – воскликнул де Фрюке. – Держать в объятиях такую девушку!

– Я понял главное.

– Что?

– Что господин де Жано – мерзкий мальчишка, – невозмутимо повел носом де Зенкур.

Все снова засмеялись и стали от души пить за «мерзкого мальчишку».

Катрин, все еще красная после путешествия на мужских руках с ужасом смотрела кругом и не знала, что делать с той кружкой, которую сунули ей в руки. Женька представила растерянную девушку фехтовальщикам, и де Вернан немедленно посадил юную сестру маркиза де Шале с собой, с другой стороны ее обнял за талию д’Ангре. Через стол улыбались, поглаживая модные бородки, де Бонк и де Стокье. Де Вернан шептал девушке что-то на ухо и, судя по ее, будто ошпаренному горячим паром, лицу, это были не стихи. Жулиана очутилась между де Фрюке и де Жери и тоже была не на шутку взволнована их настойчивым вниманием.

С этого момента пирушка покатилась дальше, будто пущенное под гору горящее колесо. Пили за фехтовальщицу, за школу, за де Санда и каждого из присутствующих, потом начали плясать под скрипку и рожок двух музыкантов, снова пили и ели жареную дичь, которую в достатке приготовил Матье. Ксавье, сын Жильберты, которого взяла в работники Шарлотта, бодро разносил соусы и напитки, с восхищением наблюдая это разнузданное отпевание «Жанена де Жано».

Когда головы были еще относительно ясны, де Санд взял слово и в образовавшейся тишине предложил Женьке место учителя в своей школе. Это привело фехтовальщиков в восторг, а девушку повергло в сильное замешательство.

– Вы пьяны, господин де Санд! – скептически заметил де Зенкур. – Никто не позволит вам этого!

– Посмотрим. На днях я постараюсь выбить патент, а приступить к обучению новых тюфяков можно прямо завтра. А, Жанна? – продолжал смущать душу своей бывшей ученицы Даниэль.

– Завтра?

– Да. Начнем с приватных уроков. Я, к сожалению, вынужден многим отказывать, у меня не хватает времени.

В груди у фехтовальщицы что-то требовательно заволновалось, но она не спешила соглашаться.

– Я должна поговорить с мужем, – сказала она.

– Черт возьми, какое образцовое послушание! – не без иронии воскликнул де Зенкур. – В каких местах оно было у вас раньше, господин де Жано?

– А в тех, Альбер, которые вы не нашли, когда катались с господином де Жано по траве, – ответил за девушку де Вернан.

Все снова захохотали, и этот новый приступ веселья был еще дольше, чем предыдущие. Бедная Катрин, казалось, умерла, не смея слезть с колен де Вернана, куда он успел затащить ее под шумок. Все снова начали пить, орать и обниматься. Де Фрюке вытащил плясать Жулиану.

Женька села ближе к де Санду и рассказала о бумаге короля.

– Смело-о, – тоже понял цену его неожиданного предложения Даниэль. – Что же вы решили?

– Пока ничего.

– И правильно! Служить королю, конечно, почетно, но служить своему делу – радостней.

Фехтовальщица растерялась. В словах де Санда был резон, но, как в первом, так и во втором предложении ей могло помешать только одно – замужество. В раздумьях она отвела взгляд в сторону и наткнулась глазами на обнимающуюся пару.

– О, смотрите! Катрин целуется с де Вернаном, – рассмеялась Женька.

– Она пьяна, – сказал Даниэль. – Наше вино слишком крепкое для нее.

Вероятно, вино было крепким не только для Катрин, и когда де Санд сам стал целовать фехтовальщицу в мокрые губы, она не отстранилась и даже закинула руки ему на шею.

– О-о! О-о! – закричали фехтовальщики. – Наконец, маркиз де Шале получит по заслугам!

Подогретое огоньком всеобщей влюбленности, лихое веселье подскочило еще на несколько градусов. Де Жери, сбросив камзол, стал плясать с де Бра, а де Зенкур с рослым де Блюмом. Фехтовальщики хохотали до слез, глядя на невысокого, нарочито серьезного, Альбера, который выписывал какие-то немыслимые коленца вокруг шпилеобразной фигуры де Блюма. Все кричали, стучали ножнами об пол и хлопали в ладоши.

Прохожие, привлеченные шумом в дневное время, думали, что здесь играют свадьбу, тем более, что Женька уже сидела на коленях у де Санда, а окружающие кричали в их честь довольно фривольные здравицы. Поскольку девушек не хватало, де Стокье привел несколько девчонок из «Красного чулка». Пирушку накренило и стало неотвратимо затягивать в воронку развязного чувственного шабаша. Катрин в ужасе таращила глаза, а Жулиана, занятая поцелуем с де Фрюке, делала вид, что ничего не видит.

– Сударыня, ваш муж приехал, – сказал Франкон фехтовальщице.

Генриха заметили не сразу, и некоторое время маркиз, созерцая творившееся вокруг пьяное безумие, молча стоял в дверях.

– О, господин де Шале! – воскликнул де Бонк. – Присоединяйтесь к нам! Присоединяйтесь! Смотрите, какие милашки!

Де Шале молча подошел к де Санду, взял бесчувственное тело своей молодой жены с его колен и все так же молча понес его в экипаж. Катрин и Жулиана, как провинившиеся арабки, тихо засеменили следом.

Фехтовальщики недовольно загудели, но им ничего не оставалось, как только проводить Жанена де Жано прощальными криками.

– Сударыня, держитесь! Мы с вами! Господин де Шале, оставьте нам вашу прекрасную жену! Для вас одного этого слишком много!

– Я еще вернусь, Даниэль! – билась в руках фаворита короля фехтовальщица. – Даниэль, Альбер… Альбер, спасибо вам, спасибо!.. Даниэль, я вернусь, вернусь…

В экипаже Женька упала на скамью и начала рыдать, как девочка, которая в одночасье вдруг стала сиротой, а Катрин забилась в уголок и прикрыла ладонями розовое лицо. Жулиана растерянно на них смотрела.

Штрихи к парадному портрету

Было уже семь часов вечера. Солнце склонялось к горизонту и окрашивало город в багровые тона.

Женька думала, что Генрих устроит скандал, но он почти ничего не говорил, дав ей отлежаться и вернуться в ту часть своего существования, где она была за ним замужем, и пока девушка тихо постанывала, лежа на кровати, он сидел неподалеку и читал какую-то книгу.

Через пару часов фехтовальщица, наконец, смогла оторвать голову от подушки и посмотреть в сторону стула, на котором сидел де Шале. Она вздохнула. Если бы он накричал на нее или даже ударил, она бы почувствовала себя легче, но Генрих молчал, занятый чтением, или делал вид, что был занят им.

– Вы будете ужинать, сударыня? – спросил он, едва взглянув на шевельнувшееся под балдахином тело.

Де Шале обратился к супруге на «вы». Этикет сейчас этого не требовал, поэтому Женька сразу поняла, что дело плохо.

– Нет, я хочу пить.

– Вино?

– Воды. Я хочу воды.

Генрих кивнул кому-то, и Цезарь немедленно подал девушке бокал воды с брошенным туда кусочком лимона. Утолив положенную в ее ситуации жажду, Женька встала, подошла к мужу и присела у его ног.

– Генрих…

– Я слушаю вас.

– Ты… ты прости меня.

В лице де Шале что-то подавленно взволновалось, но он даже не посмотрел на девушку у своих ног.

– Я простил, – сухо ответил он.

– Ты не будешь ложиться?

– Мне нужно дочитать главу.

– А что это за книга?

– Плутарх.

– Ты любишь читать Плутарха?

– Меня это уравновешивает.

Женька замолчала и дала дочитать своему мужу главу, все это время просидев у его ног, будто кающаяся Мария-Магдалина. Ей была противна такая поза, но она сама назначила себе это наказание и с честью вынесла его до конца. Де Шале, несмотря на сдержанность в поведении, выглядел не лучше, – он будто страдал каким-то длительным внутренним кровотечением, против которого не помогали никакие лекарственные средства. Дочитав главу, маркиз кликнул Цезаря, и тот помог ему раздеться.

В постели оба супруга какое-то время лежали молча, потом фехтовальщица спросила мужа о парижских новостях, и он нехотя, без присущего ему азарта, рассказал о переговорах с Англией, темой которых был будущий брак принцессы Генриетты и наследника английской короны. При дворе ждали английского посланника.

– А что за посланник? – спросила Женька.

– Герцог Бэкингем. Наши все переполошились.

– С чего?

– Говорят, красавец, богач, роскошно одевается. Король нервничает. Что-то ему опять доложили по поводу королевы, поэтому трудно сказать, как его настроение отзовется на нашем венчании. Мне сейчас надо почаще бывать с ним. Он увидит, что мое отношение не изменилось, и смягчится, – сказал де Шале.

– Генрих… де Санд предложил мне вести в его школе приватные уроки, – решилась сказать и главную свою новость фехтовальщица.

– … Даже не думай об этом.

– Я не могу не думать! Ты не понимаешь! Я другая, я задохнусь в твоем доме, если буду сидеть взаперти!

– Я разрешаю тебе выезжать.

– Чтобы смотреть на жизнь из окошка экипажа?

– Я не могу тебе позволить видеться с де Сандом. Я не настолько дурак, в конце концов!

– Это… это бессмысленно! Он все равно будет близок мне, как учитель, как фехтовальщик!

– Ты моя жена, Жанна, ты сказала «да» священнику. Ты солгала?

Утром в назначенное время Ласаре снова делал «смелые зарисовки». Катрин в этот день почему-то не явилась, и фехтовальщица спросила о ней у Жулианы.

– Не знаю, почему госпожа Катрин не приехала, ваша милость, – ответила та, – но господин де Шале сказал, что только вы смогли с ней сделать в один вечер то, на что он потратил бы целый год.

– Он кричал?

– Нет, он смеялся, кричал его батюшка.

Было воскресенье, но де Шале все равно уехал в Лувр, как это делал каждый день, чтобы присутствовать при утреннем туалете короля. Отсутствовать там он мог только по предварительной договоренности со своим сюзереном или по болезни. Женька вздохнула с облегчением и попросила достать свою мужскую одежду.

– Ваш муж велел запереть ее в ларь, госпожа, – сказала Жулиана.

– Так открой его!

– Господин де Шале велел не давать вам мужскую одежду, госпожа.

– Он что, не понимает?..

Фехтовальщица рассердилась чуть ли не до слез, вспомнив почему-то сказку о царевне-лягушке, у которой преждевременно отняли ее «вторую кожу», и попыталась настаивать на своем, но Жулиана держалась стойко. Манипуляции с мужской одеждой возмутили, но не удивили Женьку, – странным ей показалось то, что Генрих ничего не спросил о портрете.

– Господин де Шале знает, как рисует меня Ласаре? – оставив свои требования, спросила она у Жулианы.

– Господин де Шале знает, что господин Ласаре делает с вас наброски.

– А о том, что я на них не в парадном платье?

– Господин де Шале об этом не спрашивал.

– А если спросит?

– Если спросит, я скажу ему об этом, госпожа.

– Тебе попадет, Жулиана.

– Господин покричит, но не выгонит меня. Я нужна господину, я знаю хозяйство.

– Тогда почему ты не дашь мне мужскую одежду?

– Это нехорошее желание, госпожа. То, что вы делаете с господином Ласаре более прилично.

Но Женька не смирилась и все-таки поехала в школу де Санда. Даниэль был рад ее видеть и предложил пообедать. Несмотря на то, что в улыбке его все еще оставалась некоторая досада, он, как будто, не чувствовал себя побежденным. Хорошо понимая, что владеет оружием не менее сильным, чем его счастливый соперник, он держался уверенно и, видимо полагал, что все еще можно исправить.

За столом находились, кроме него и фехтовальщицы, Лабрю, Франкон и Ажелина.

– А где Жули? – спросила девушка.

– Ушибла ногу. Она упала, когда бегала круги.

– Даниэль!

– Что «Даниэль»? Не смотрите на меня так торжествующе! Да, я дал ей свои штаны и позволил сделать несколько кругов. Я пообещал, что если она продержится год, то получит право взять в руки оружие.

– А фехтовальщики?

– Я не так глуп, сударыня, чтобы позволить ей бегать в их присутствии. Жули занималась вечером. Дело не такое простое, как вам кажется. Против меня может ополчиться не только общество, но и церковный трибунал.

– За что?

– За то, что я выращиваю «чертей в юбке».

Франкон засмеялся, а Лабрю покачал головой.

– Меня и так недолюбливают вельможки вроде вашего мужа, – продолжал Даниэль, с удовольствием поглощая зажаренную дичь.

– Что им не нравится?

– Одни уверены, что от дворянина не должно так нести трудовым потом, другим я сказал правду об их ничтожной личности, у третьих занял на пару ночей их покладистых женушек… Один такой обиженный господинчик устроил как-то настоящий погром, попутав мой дом с вражеской крепостью.

– Не беспокойтесь, сударь, – сказал Лабрю. – Я сделаю все, чтобы не дать вам умереть.

– Помолчите, шельмец! Вы уже убили меня тем, что стали свидетелем того чертова венчания! Да еще на моей фехтовальной площадке! Предатель!

– Это было не убийство, а лишь хирургическое вмешательство. Мы уже говорили об этом.

– Не лезьте впредь со своими ланцетами туда, куда вас не просят, лекарь!

– Но меня, как раз, попросили!

– Черт! И почему я вас не выгнал?

– Правильно, что не выгнали, сударь. Я знал, что вы не только сильный, но и умный человек.

Де Санд уже хотел достать лекаря кулаком, но Франкон остановил его.

– Успокойтесь, Даниэль. Жанен де Жано снова с нами, а это чего-нибудь да стоит.

– Согласен! Еще не известно, кто, в конце концов, будет праздновать победу! – кивнул фехтовальщик и отправил в рот новую порцию сочного мяса. – Так, Жанен?

Женька ничего не сказала и сделала вид, что тоже поглощена исключительно едой. После обеда де Санд в подтверждение своих последних слов предложил ей позаниматься с новым учеником.

– Кто такой? – поинтересовалась девушка.

– Де Ванс. Парень из новых дворян и совершенный тюфяк. Поработайте с ним часок, сударыня, и попробуйте поставить ему шаг по вашей методе. Он будет платить поурочно.

– Мне нужна мужская одежда.

– Возьмите все, что вам нужно, из моей. Переоденетесь в спальне. Ажель поможет вам.

Де Санд ушел в кабинет заниматься делами школы с управляющим, а Женька переоделась и вышла на площадку. В ожидании де Ванса она занялась повторением уроков Гиборто и стала метать дагу в один из столбов, поддерживающих навес над площадкой. К ней неторопливо приблизился Эжен. Став старшим охранником, он получил больше прав, приоделся и теперь расхаживал петушком.

– Вам все не сидится дома, госпожа? – спросил он, как и прежде посверкивая шальным глазом.

– Не сидится, – согласилась фехтовальщица, вытащила из столба дагу и подошла к довольному собой нормандцу. – А ты?

– Что я?

– Чего это тебя так раздуло?

– Скоро в Шатле ухожу. Домбре берет. Господин де Санд похлопотал.

– Понравилось командовать?

– А кому не понравится? Всяк хочет устроиться повыше, чтоб удобней было поплевывать на чужие головы.

– Устраиваются повыше не для этого?

– А для чего? Вот вы, сударыня, тоже устроились неплохо! Знатный муж, тугой кошель и смотрите кругом с таким превосходством!

– Это не правда!

– Господин де Санд тоже так сказал.

– Что сказал?

– Он думал, вы боец, а вы…

– Что «я»?

– Провинциальная самочка, которая продалась за теплую подстилку в чужом доме, – демонстративно сплюнул в сторону Эжен.

Женька резким движением выбросила в сторону нормандца руку с дагой. Парень отпрыгнул, но лезвие все-таки вспороло ему бок.

– Чертова невеста! – воскликнул он.

Девушка замахнулась еще раз, но Эжен перехватил ее руку. Завязалась борьба. На шум прибежал Франкон, потом Жакоб и сам хозяин дома.

– Скотина! Скотина! – повторяла девушка, которую удерживали Франкон и Жакоб.

– Сударыня! Сударыня!

– Чтоб ты пропала, чертова невеста! – схватившись за раненый бок, выругался Эжен и тут же получил удар в лицо от де Санда.

На крыльцо выскочил Лабрю.

– Что вы делаете, сударь? Он же ранен! Жакоб, помоги мне!

Де Санд забрал у Женьки дагу и увел ее в дом, где она немного успокоилась.

– Ну, и за что ты чуть не порешила этого парня? – усмехнулся де Санд.

– Он сказал, ты тоже думаешь, что я вышла замуж из-за денег?

– Я должен так думать.

– Даниэль!

– Да, а иначе я вызову на дуэль и убью твоего мужа.

Зеленые глаза де Санда потемнели. Женька замолчала, не зная, что сказать не только ему, но и себе. На ее счастье пришел де Ванс.

Урок дался тяжело. Дома Женька уже помогала отцу на тренировках, поэтому сам процесс ее не смутил, но привыкнув натаскивать младших, она так же относилась и к своему двадцатилетнему недалекому ученику, – пыталась объяснить ему его ошибки, хвалила за каждый удачный шажок и терпеливо в сотый раз показывала все тонкости владения клинком. Пот лил с нее градом, а дело не продвинулось ни на шаг. Де Санд и Франкон, наблюдавшие эти занятия с крыльца, просто потешались.