Текст книги "Фехтовальщица (СИ)"

Автор книги: Татьяна Смородина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)

– А где Веселый Жан? – спросил Трюха.

Тут все заметили, что с ними давно нет их предводителя, и Проспер послал Шило поискать его в доме. Тот вернулся через минуту и сообщил, что Веселый Жан мертв и лежит в спальне наверху.

– Кто-то из дома прикончил, – предположил Проспер. – Надо быстрей уходить, а то этот «кто-то», наверняка, уже людей сюда ведет. Поедем дальней дорогой, а там рассыплемся, как замышляли.

Проспер взял на себя руководство вместо Веселого Жана. Сторонников Герцога было больше, поэтому, Рони хоть и нахмурился, но ничего против не сказал. Он поехал старшим воза Шила и Жан-Жака. Проспер взял под начало воз Трюхи и Табуретки. Туда же был положен раненый Жослен.

Жакерия, Кристиан и фехтовальщица возвращались в город отдельно от других. Земля была мерзлой, и возы шли быстро. Женька смотрела в спину Жакерии и снова чувствовала тошноту.

– Какой срок у тебя? – спросил Кристиан.

– Не помню. Кажется, третий месяц.

– Лицо у тебя плохое, потеряешь ребенка. Сивилла тоже говорит.

Женька действительно чувствовала себя очень плохо, и знахарка по ее приезду тотчас дала ей целебного пития и уложила на лежанку. К ней присел Табуретка. Кристиан отсутствовал, он был со всеми на дележе у Герцога. Мальчик сидел с девушкой, пока ей не стало лучше.

– Сивилла счас мамкину голову будет варить, – сказал он.

– Зачем?

– Герцог от «любовной болезни» лечится. Сивилла сказала, бабскую голову надо. Он ведь твою голову чуть не заказал. Я от Робена слыхал.

– У него что, здесь девок мало?

– Здоровую голову надо. Потом Сивилла ему сказала, что ты ребенка носишь, он и передумал.

Женька встала и вышла из дома, стараясь не думать о том, что будет делать знахарка с головой Маргариты. Она бродила по площади и слушала заунывные песни цыган, пока ее не нашел Жан-Жак и не позвал к Герцогу. У того сидели Проспер и Кристиан.

– Проспер считает, что Веселого Жана кто-то из дома подколол, – сразу начал о деле Герцог. – Говори открыто, они уже все знают.

– Это не из дома, это я.

– Как проверить?

– Это услышишь, когда дело начнут вести. Ведь у тебя есть свои люди в полиции?

– Может и есть. Что же они расскажут?

– Габриэль видела, как я Веселого Жана убила.

– Габриэль? Кто такая?

– Сестра Маргариты де Рошаль?

– Куда ж она после делась?

– Я ей сбежать помогла.

– Хм, супротив своих, значит, сработала?

– А кто бы тогда доказал, что я поручение твое выполнила?

– Хм, не глупо.

Герцог задумался и посмотрел на Проспера. Тот пожал плечами.

– Дело сделала, урона не было, ушли без помехи… Все чисто, Герцог.

– Что ж… когда узнаю все, тогда кликну, а сейчас иди. Тулузец, прогуляй ее, а то личина у нее, будто вот-вот кончится.

Кристиан повел фехтовальщицу в «Тихую заводь», где они пообедали. Клонило спать, но возвращаться к Сивилле Женька не хотела, – при воспоминании о манипуляциях старухи с человеческой головой девушку опять начинало тошнить. Они заночевали в «Красном чулке», а на квартиру вернулись только на следующий день. В доме ничем особенным не пахло, а высушенная и подкрашенная голова Маргариты де Рошаль стояла на одной из полок.

– Нутро я вынула для лечебного зелья, а остальное набальзамировала, – сказала, любуясь своей работой, знахарка.

– Зачем? – не в силах оторвать взгляда от белого вытянутого лица Маргариты, спросила фехтовальщица.

– Жакерия попросил, он мне хороших денег дал.

– А ему зачем?

– Тешится. Говорит, буду каждый день плевать в нее. Табуретке тоже, вон, нравится.

Женька слегка пошатнулась и оперлась на плечо Кристиана, но потом ее, как будто что-то отпустило, и ей опять стало все равно.

Вскоре, когда дело о налете на дом де Рошалей было открыто, Герцог вызвал к себе фехтовальщицу и выдал ей наградные. Это были деньги, алмазное колье, серьги и три перстня. Девушка разделила деньги на четыре части. Одну часть денег и колье она отнесла вдове Дервиля.

– На дорогу и на проживание вам хватит, – сказала она, – а когда будете вне Парижа, продадите колье.

– Так, может быть, продать его здесь?

– Здесь нельзя. Не спрашивайте только, почему, а просто собирайтесь и уезжайте.

Другую часть денег и алмазное кольцо фехтовальщица передала Форгерону, тоже посоветовав не продавать его в городе. Потом с помощью Ксавье Женька нашла Матье. Он был не столько испуган, сколько растерян от ее предложения увезти Шарлотту и начать где-нибудь свое дело. Видя его нерешительность и сомнения, Женька настаивать не стала, но все равно отдала ему его долю и сказала:

– В любом случае – это ваши деньги, Матье. Вы серьезно рисковали, когда помогали мне в «Божьей птичке», вы потеряли ее, поэтому сейчас поступайте с ними, как хотите.

Последнюю часть своих наградных фехтовальщица, снова взяв в подкрепление Кристиана и Проспера, отвезла Клеману. Солдат от Марени во дворе было уже трое, но это никого не смутило. Кристиан и Проспер ловко разоружили их, связали и закрыли в сарае. Прачки выбежали на двор и, сбившись в кучку, как стадо овец, молча смотрели, что происходит. Клеман снова на время онемел при виде грозной тройки в темных плащах, но на этот раз с ним говорили более цивилизовано. Женька позвала в свидетели Беранжеру и сказала сыну своего бывшего хозяина:

– Послушаете меня внимательно, господин Клеман. Вот вам деньги на реконструкцию вашей прачечной и улучшение жилья для работников. Я отдаю их в ваши руки и надеюсь, что на этот раз вы вложите их правильно. Если через две недели ничего не будет сделано, я лично перережу вам горло, а если мне что-то помешает, то это сделают мои люди, и никакая полиция вас не спасет. Вы слышите меня, господин Клеман Мишо?

– Да… сударыня.

– Вы хорошо поняли меня?

– Да, сударыня.

Беранжера проводила фехтовальщицу до ворот, и та, прощаясь, просила ее проследить за своим прытким хозяином.

– Если что, наведайся «Тихую заводь» и скажи хозяину. Нам передадут.

– Я прослежу, госпожа, будьте покойны.

– Спасибо за все, Беранжера. Я всегда буду помнить вас.

– Мы тоже, Жанна, то есть, госпожа.

Беранжера поклонилась, а фехтовальщица махнула рукой прачкам и направилась к воротам. Краем глаза она заметила, как Беранжера перекрестила ее.

15 часть. Бумеранг

Таяние снегов

Сделав все, что замышляла, фехтовальщица успокоилась и стала ждать неминуемого. Она чувствовала, что такое дело, как налет на дом де Рошалей безнаказанным не останется. Это понимал, видимо, и Герцог. Он прекратил демонстративные прогулки по рынкам и временно переселился на другую квартиру. Где он теперь жил, знал только Проспер, через которого хозяин Двора Чудес продолжал осуществлять свое невидимое руководство.

– Сказал, что если пару недель пройдет спокойно, можно будет начать брюлики сбывать, – передал Художник слова патрона.

Драгоценности из тайника де Рошалей собирались сбывать с Реймсе и Орлеане. Сбывать их в Париже даже по прошествии времени было опасно.

Неделя прошла спокойно, началась другая. Женька в этот период жила только настоящим – ела, спала и занималась собой, стараясь с головой погрузиться в мелочи быта и ни о чем больше не думать. Ее даже перестала пугать голова Маргариты, которую Сивилла доводила до ума, прежде чем отдать ее Жакерии. Кристиан тоже был внешне спокоен. Он бывал во всяких передрягах, нередко выходил сухим из воды и, как большинство здесь, верил в предопределение.

– Если и суждено сгинуть, сколь ни прячься, конец настанет, – говорил он и улыбался.

Тем не менее, Женька уже чувствовала в его объятиях некую обреченность, будто он старался напоследок вволю напиться той удивительной любовью, которая так неожиданно выпала в его отвязной жизни. Иногда он заговаривал об отъезде, как де Санд об Италии, но глаза его все чаще застилала темная мгла, будто на зеркало набросили черную тряпку. Он замолкал и опять начинал целовать свою подругу, словно при прощании.

Женька своего отношения к нему до сих пор не понимала, – оно было похоже, то на сочувствие, то на некое чувство братства, которому она платила наложенную на нее дань. Кристиан еще с самой первой встречи на орлеанской дороге чем-то привлек, притянул к себе и не был ей противен. Возможно, сказалось его странное сходство с Этьеном, которое до сих пор оставалось для нее непонятным. Она привыкла к его голосу и запаху, беспокоилась за его жизнь и не отказывала ему в ласке, но не осмелилась бы назвать это чувство любовью, – оно было похоже скорей на остров, где после трагического кораблекрушения оказалась ее тонущая душа.

Посреди второй недели, минувшей со дня ограбления, девушку разбудил громкий шум, в котором смешались отчаянные крики, ржание лошадей и беспорядочная пальба.

Тулузец вскочил и глянул в окно.

– Облава!.. Черт! Проспера взяли!

Кристиан мгновенно оделся, схватил пистолеты, которые заряжал каждый вечер, и побежал вниз.

– Крышей уходи, крышей! – на ходу крикнул он фехтовальщице.

Женька вскочила следом и тоже подбежала к окну. Был ранний рассветный час, но на улице творилось что-то невообразимое. Казалось, что на Двор чудес были стянуты все войска. Шатры цыган наполовину смяла конница. Обитателей парижского дна ловили, бросали в приготовленные крытые повозки, а бегущих расстреливали на ходу. Цыгане галдели и прятались под свои телеги, воры пытались скрыться, поножовщики вступали в поединки, но силы королевской армии были, конечно, превосходящи.

Девушка видела, как Тулузец, размахивая кинжалами и пытаясь выручить Проспера, которого окружили пять наемников, полез в самое пекло. Ему удалось оттянуть их наскоки на себя. Проспер тотчас воспользовался этим, вырвался и замешался в галдящей толпе цыган, а Кристиан продолжал драться с солдатами.

Фехтовальщица быстро оделась, схватила шпагу и побежала вниз.

– Куда? Куда? Крышей беги, крышей! – так же, как Кристиан, закричала, сбитая с ног Сивилла.

Но Женька в упоении какого-то черного куража неслась прямо на солдат, которые волокли в повозку скрученного Тулузца. Кто-то выстрелил – плечо обожгло… Девушка уронила клинок и схватилась за рану. К ней подскочили два солдата и потащили в повозку вслед за Кристианом. Там среди прочих пленников уже бились о стенки передвижной тюрьмы Жослен и Шило. Брошенный в их компанию Тулузец тоже не собирался смиряться и, вскочив, попытался выламывать решетку на окне. Женька, повалившись на грязное дно и зажав рукой простреленное плечо, стонала.

– Эй, Тулузец, твоя маркиза сейчас кончится! – крикнул Копень.

Кристиан оглянулся. Увидев кровь, сочившуюся из-под руки девушки, он тоже закричал:

– Офицер, лекаря сюда! Здесь маркиза де Шале! Она умирает!

– Кристиан, что ты делаешь? – пробормотала, еле сдерживая стон, раненая девушка.

– Тебя заберут, подлечат… У тебя ребенок… может быть, выкрутишься.

– А ты?

– Я?.. Я в Шатле, потом в петлю…

– Кристиан…

– Прощай, Дикая Пчелка.

Тулузец крепко поцеловал девушку в губы, а когда солдаты выносили ее из повозки, проводил таким взглядом, что фехтовальщица заплакала.

– Солдаты, сюда! – велел офицер.

Женьку осторожно перенесли в полицейский экипаж и положили на скамью. Лекаря не было, и плечо ей по приказу того же офицера перевязывал кучер. После офицер подсел к ней сам. Это был Марени, появление которого фехтовальщицу даже не удивило.

– Как приятно, сударыня, видеть вас снова, – сказал сыскник. – Это я настоял на облаве. Мне донесли, что вас видели обществе парижских бандитов. Признаться, я еще ни с кем так долго не мучился.

Фехтовальщица ничего не ответила, – ей было больно.

Раненую пленницу повезли в тюрьму, из которой она некогда так дерзко сбежала. Там девушку поместили в камеру, где она содержалась в первый раз. Поплыли перед глазами те же унылые стены. «Лучше бы меня сегодня убили. Что ему еще от меня нужно?» – с горечью подумала Женька, но не о Марени.

К маркизе де Шале немедленно вызвали тюремного лекаря. В присутствии коменданта и охраны он вынул пулю и заново перебинтовал плечо. Она больше не плакала, стоически перенеся даже присутствие острого ланцета в своей ране. Новый комендант, господин Домбре, о котором говорил де Санд, смотрел на раненую арестантку с нескрываемым интересом в живых, никак не сочетающихся с местом его службы, глазах.

– Мне рассказывали о вас, сударыня, – сказал он, – и я крайне польщен, что могу принять вас в своем заведении. Право, не думал, что вы так юны.

Женька ничего не ответила. Она неподвижно лежала на кровати и смотрела в темную глубину полога. Ей было холодно, но она ничего не требовала.

– Если вам будет что-нибудь нужно для личных нужд, сударыня, говорите мне, – сказал комендант. – Сейчас вам принесут поесть и приведут девочку для услужения.

Вместе с обедом маркизе де Шале принесли свежее белье, черное бархатное платье, обувь и несколько десятков дорогих салфеток.

– В Бастилии изменились порядки? – усмехнулась фехтовальщица.

– Нет, это распоряжение короля.

Девочка для услужения, а это опять была Дениза, помогла девушке переодеться. Она была очень рада видеть маркизу де Шале, насколько можно было вообще радоваться этому в подобном месте.

Милость короля выглядела подозрительно. «Либо он опять хочет сделать меня наемной убийцей, либо… уже ничего не хочет» – решила девушка. Целый день ее никто не беспокоил, кроме лекаря, наблюдающего за раной. «А, может быть, это из-за ребенка? – продолжала думать она. – Генрих ведь мог сказать королю, что я беременна».

Милости, тем не менее, продолжались – на ночь фехтовальщице позволили оставить Денизу, и они спали вместе, чтобы было теплее. Ночью девушку тревожила рана, и девочка подавала пить. Под утро Женька кое-как заснула, но и этот, спасающий от боли, сон был вдруг неожиданно прерван, – кто-то осторожно взял ее за руку и сказал:

– Жанна, проснись, у нас мало времени, Домбре дал только час.

Женька думала, что ей показалось, но с трудом разлепив веки, увидела перед собой фаворита короля, который сидел на краю ее кровати. Денизы рядом не было. Когда фехтовальщица поняла, что это не сон, она пробормотала:

– Зачем? – и отвернула голову к стене.

– Ты не хочешь меня видеть? – спросил Генрих.

– Я не хочу видеть себя… Как ты пришел? Тебя пустил ко мне король?

– Король не знает, что я здесь, я заплатил коменданту.

– Как ты узнал?

– Мальчишка сказал.

– Какой мальчишка?

– Не помню, как зовут. Он пробрался в мой дом, рассказал, что была облава и ты в тюрьме.

– А, это Жан-Жак.

– Я велел дать ему поесть, а потом отвез к Клементине.

– К Клементине?

– Он не знал, куда идти. Клементина хочет заняться его судьбой.

– Да, судьбой.

– А ты?

– Что «я»?

– Ты была у бандитов?

– Была.

– Посмотри на меня. Почему ты на меня не смотришь?

– Не могу.

– Ты меня больше не любишь?

– …Люблю…

– Что тогда случилось? Ты опять что-нибудь натворила?

– Да.

– Что?

– … Я тебе изменила.

Рука Генриха, сжимающая пальцы фехтовальщицы, слегка дрогнула, но не отпустила.

– Изменила… – повторил де Шале. – С кем же?

– Марени нашел меня в прачечной… Я бежала, наткнулась на Робена… помнишь, тот поножовщик из «Тихой заводи»? Они с Проспером спрятали меня в «Красном чулке»… Там пришел один гвардеец.

– Гвардеец, – снова как-то отстраненно повторил Генрих.

– Да, он раньше занимался у де Санда.

– Как его имя?

– Это неважно… Он пришел неожиданно… я обрадовалась… мы просто разговаривали, потом он прикрыл меня во время полицейского обхода и… не знаю, как это получилось…

– Черт, я так и думал! Это все де Санд и его наглые выкормыши!

– Не кричи… Причем здесь де Санд? Я, наверное, рано вышла замуж, Генрих… Прости и, если хочешь, можешь убить меня, – наконец осмелилась повернуть к мужу свое измученное лицо фехтовальщица.

– … Убить?.. Чем? У меня нет оружия.

– Почему?

– Как почему? Сдал коменданту.

– Тогда уходи, король сам сделает за тебя эту грязную работу.

– Значит, ты так решила от меня отделаться? Только посмей оставить меня здесь одного, только посмей!

– Генрих…

– Помолчи! Твой рот последнее время изрекает одни глупости! Я уже говорил с Серсо, он готов взяться за твое дело и защищать тебя.

– Генрих…

В носу фехтовальщицы защипало, а глаза повлажнели, словно ледяная корочка, покрывавшая так долго ее душу, начала таять.

– Дай мне воды, – попросила Женька.

Де Шале подал бокал, из которого она пила ночью, и помог фехтовальщице приподняться. Она стала пить, а он, присев рядом, сначала молча смотрел на ее опущенные вниз ресницы, потом придвинулся ближе, обнял и начал целовать эти полуприкрытые веки, похудевшие щеки и влажные от воды, губы… Бокал скатился на пол… Таяние снегов, неминуемое при возвращении тепла, стало необратимым… Фехтовальщице было больно в раненом плече, но она не отталкивала Генриха, вернувшись в его объятия, словно домой. Они восстанавливали в ней прежнюю ясность понятий, которых не было в том горячем чувственном джакузи, где она чуть не утонула.

Вернув свои права супруга, маркиз спросил:

– Скажи, а ты… а наш ребенок… ты все еще беременна?

– Да.

Фаворит короля облегченно выдохнул и снова обнял фехтовальщицу.

– Хорошо… это хорошо… Ребенок спасет нас. Я думаю, что у нас будет шанс выиграть дело, а пока я постараюсь поговорить с королем и выбить у него право встречаться с тобой хотя бы час в день.

Вязкое дело

После свидания с мужем фехтовальщица обрела некоторую устойчивость, и под ногами стала нащупываться еще непрочная, но почва. Приход адвоката воодушевил ее еще больше. Несмотря на то, что уже вышли «Записки» и Серсо вместе со всей читающей публикой был в курсе основных событий жизни фехтовальщицы, он беседовал с девушкой более трех часов и тщательно записывал некоторые, особенно важные, фрагменты их разговора. Серсо был настроен оптимистично, хотя открывшаяся история налета на дом де Рошалей не шла Женьке на пользу.

– У некой знахарки Сивиллы нашли голову Маргариты де Рошаль, – рассказал адвокат. – Сивилла показала на бандита по кличке Жакерия, но он сумел сбежать во время облавы. Стали допрашивать поножовщика Кристиана Реньяра по кличке Тулузец, что квартировал у Сивиллы вместе с вами. Он сознался в том, что участвовал в налете. Потом допросили Рони Лукре, который разыскивался по делу Гонзалес, и Жослена по кличке Копень. Они тоже сознались.

– Их… пытали?

– С подобной публикой не церемонятся.

– Кристиана повесят?

– Да, тут и думать нечего. На нем, кроме дома де Рошаль, смерть откупщика Перрана и еще много чего есть, хватит не на одно повешение.

– Он признался в убийстве Перрана?

– Он во многом признался.

– А в том, что его пытались нанять меня убить?

– Кто?

– Сестра Генриха Элоиза и Виолетта де Флер.

– Нет, об этом я не слышал, но если даже это и так, то я не советую вам затрагивать это несостоявшееся деяние.

– Почему?

– Названные дамы, наверняка, будут все отрицать. Преступления, как такового, не случилось, договаривались они с Тулузцем, скорей всего, без свидетелей. Их никто не возьмется арестовывать и допрашивать. Это весьма звучные имена в Париже для того, чтобы пачкать их в таком умысле.

– Но Кристиан…

– Ваш поножовщик ничем вам не поможет. Ему просто не дадут дожить до суда.

– Но Кристиану нужно свидетельствовать по налету.

– Свидетелей по делу о налете и без него достаточно. Рони Лукре показал на вас. Его слова подтвердил епископ Реймский.

– Епископ не умер?

– Не умер. Ему повезло. Он лишился чувств, когда отсекли голову госпоже де Рошаль.

– Хм, его брат был покрепче, – усмехнулась фехтовальщица. – А Габриэль? Девочка? Она жива?

– Жива. Она спряталась в конюшне.

Женька с облегчением вздохнула.

– Да, я участвовала в налете на дом де Рошалей, сударь, – сказала она, – но я убила только Веселого Жана. Он набросился на Габриэль, чуть не придушил ее.

– Расскажите об этом подробнее, но начните с того, как вы оказались у Герцога.

Фехтовальщица рассказала, как бежала из прачечной, как попала к бандитам и каким образом вошла в число участников налета.

– Да-а, дело вязкое, сударыня, – покачал головой Серсо. – Потрудиться придется. А что у вас там за история с Жозефиной де Лиль? Марени настаивает на вашей причастности к заговору де Монжа. Ваш муж рассказал мне, что вы помогали некому человеку спасти честь его брата, а после этот человек организовал нападение на полицейский экипаж.

– Да, так и было.

– В таком случае вам лучше будет назвать людей, которые замешаны в этом деле.

Женьке показалось, будто кто-то коснулся ее затылка ледяной ладонью.

– Я не смогу это сделать, сударь.

– Сможете, когда вам на ногу наденут «испанский сапог» или применят испытание водой, только тогда будет поздно и эти запоздалые показания уже ничему не помогут.

– Здесь будут применять пытки к беременной женщине?

– Будут, если это необходимо для безопасности государства.

– А там знают, что я беременна?

– Да, ваш муж говорил с королем. Его величество был милостив и дал распоряжение в ходе процесса не повредить ребенка.

Женьке стало тяжело дышать, но она держалась.

– Если хотите, скажите имена ваших друзей мне, – предложил Серсо. – Я передам, что дело зашло далеко, и они скроются.

Но девушка не стала называть имена даже адвокату, надеясь, что все, кто замешан в деле Жозефины, узнав об аресте Жанны де Бежар, сами догадаются скрыться. «Де Ларме, наверняка, медлить не будет, – решила она. – Он прихватит с собой де Барту. Герцогиня, если не глупая, тоже уедет, а вот де Белар…» Насчет де Белара фехтовальщица сильно сомневалась. Она сама не знала, что порождало в ней подобные сомнения, его слишком благородные поступки или лицо, похожее на лик Иисуса, но интуитивно девушка чувствовала, что он может отказаться бежать, ориентируясь на какие-то свои внутренние законы, как отказался бежать Иисус, зная, что его ожидает предательство и Голгофа.

– Еще вот что, – почесал нос Серсо. – Что там у вас было в Булонже?

– Что в Булонже? – очнулась от тревожных мыслей фехтовальщица.

– В ваших «Записках» упоминается о каком-то предложении короля. За ваше согласие на некую службу, о сути которой вы не пишите, он обещал закрыть дело де Жуа и после вытащить вас из Бастилии.

– Да, обещал.

– Хм, весьма щекотливая ситуация.

– Чем?

– Вы уличаете короля в торговле правосудием. Боюсь, что дело де Жуа будет возобновлено, так как королю придется, хоть и формально, но восстановить свою репутацию.

– Я не хотела уличить короля, мне нужно было объяснить, почему пришлось бежать из Парижа. Я не могла упоминать в записках о деле Жозефины.

– А что за предложение вы получили от короля? Это до сих пор тайна?

– Король предложил мне быть наемной убийцей на службе у государства.

Серсо присвистнул.

– Вот как?

– Это была идея Ришелье. Я не стала об этом писать, потому что… потому что…

– Почему?

– Король сказал, что мне следует молчать об этом.

– А, может быть, вы не писали об этом, потому что решили, что когда-нибудь согласитесь на такое предложение?

– Вы… я… а какое это имеет отношение к моему делу, сударь?

– Пока никакого. Это дело вашего личного выбора, но раз репутацию короля вы уже пошатнули, неплохо было бы развить эту тему дальше. Противники Ришелье, а их довольно много в Париже, будут вам благодарны. У вас прибавится сторонников в обществе, а, значит, и в зале суда, что очень полезно в вашем положении.

– Публика в зале может оказать влияние на решение суда?

– Вполне. Это дело перестало быть частным. Вашей казни продолжает требовать герцог де Невер. К нему присоединился брат графа д’Ольсино епископ Рейсмский и большинство знатных семей Парижа. Это попахивает новым мятежом, что очень не выгодно королю. Скоро начнется новый поход на протестантов, и ему нужна поддержка общества, а не его возмущение.

– Тогда меня наверняка казнят!

– Возмущение можно поднять и с другой стороны, поэтому нам так нужны сторонники. Необходимо как-то затронуть этот вопрос о вашей несостоявшейся службе в роли государственного убийцы. Жаль, что он впрямую не касается ни одного из ваших дел, кроме разве что, дела де Жуа. Ну-ка, расскажите еще раз, как это все произошло?

Дело о предложении короля действительно было щекотливым. Вести честный бой, имея такие карты, становилось все трудней, но в желании победить любой ценой фехтовальщица уже не чувствовала себя обязанной воздерживаться от грубых приемов и щадить своего коронованного противника.

Серсо записал все, что было нужно, и сказал:

– Превосходно! В любом случае дело обещает быть не только громким, но и чрезвычайно скандальным! Превосходно! В этом будет наш шанс!

В камеру зашел офицер охраны.

– Посещение маркизы де Шале адвокатом Серсо закончено, – провозгласил он.

Серсо откланялся и вышел, но Женька смотрела уже не на него, а на офицера.

– … Эжен?

– Офицер Годье, сударыня, – строго ответил нормандец.

– Ты… Я не узнала тебя.

Эжен ничего не ответил фехтовальщице и ушел сопровождать Серсо вниз. По всей видимости, он был офицером охраны сопровождения, которая провожала к узникам комиссаров дознания, адвокатов и именитых посетителей. Эти же солдаты доставляли заключенных в допросные Дворца Правосудия и к месту казни.

После полудня Эжен вернулся, велел солдатам охраны связать ей руки за спиной и повел вниз.

– Куда мы? – спросила она.

– В допросные Дворца Правосудия.

– Зачем в допросные? Комиссар раньше сам приходил ко мне.

– То было раньше.

Комендант, вышедший проводить девушку до экипажа, пояснил:

– Наверное, там хотят сверить ваши показания с показаниями кого-то из арестованных.

– А по какому делу?

– Не могу знать, сударыня.

В экипаже Эжен уселся напротив фехтовальщицы, как раньше Марени, но смотрел не с пристальным любопытством, а будто сквозь нее.

– Мне сказали, что ты в Шатле, – начала разговор девушка, предположив, что Эжен может находиться здесь по плану де Санда, который таким образом решил вызволить ее из заключения.

– Был, – ответил Эжен. – Домбре перевели, он и меня забрал. Сначала я внизу охранял, а сегодня меня в сопровождение поставили.

– Ты не знаешь, по какому делу будет допрос?

– Нет, сударыня.

Нормандец говорил ровно, без лишнего призвука в голосе, что очень напоминало манеру разговора де Брука. «Наверное, их всех учат разговаривать одинаково… Или он до сих пор злится на меня за тот случай?»

– Ты, наверное, сердишься на меня за то, что я тогда набросилась на тебя с дагой?

– Зачем? Вы тогда имели право наказывать тех, кто ниже вас.

– Причем здесь «ниже»?

– А притом, что сейчас такое право на моей стороне.

– Ты о чем?

– А о том. Вот вы – благородная и богатая, а я, может быть, вас скоро на эшафот повезу. Занятно, да?

В глазах Эжена сверкнул едва заметный голубоватый огонек, очень похожий на тот, что витал над могилами жертв графа д’Ольсино. Женьке стало тяжело дышать, будто снова был тот летний полдень, когда она проснулась связанная в его ужасном доме.

– Какой ты… стал.

– Да, теперь я наверху.

– Для тебя – это верх?

– А что же? Когда-нибудь еще и комендантом стану.

– Смотри только не ошибись, как де Брук, – усмехнулась фехтовальщица.

– Де Брук не ошибся, ошибся Дервиль, а меня вы не купите.

– Я и не собиралась.

– Неужели? А зачем вы тогда со мной заговорили? Или вам мало вашего мужа?

– Ты дурак?

– Поосторожнее, сударыня, а то я возьму да сделаю то, чего вы хотите!

– Чего я хочу?

– Того самого. У вас глаза сейчас такие же, как были тогда в «Парнасе». Помните? Но теперь вы мне не откажете, я могу сделать с вами все, что захочу, и вы не прирежете меня, как Ренуара.

– Какие глаза? Ты врешь! Ты не посмеешь!

– Посмею? У вас связаны руки.

– Я… я буду кричать.

– Не будешь.

– Я скажу мужу!

– Не скажешь! И не представляйся верной женушкой. Все знают, что ты грела лежанку городского бандита!

Видимо, сам распалившись от своих же самоуверенных слов, нормандец вдруг перешел от них к делу. Он резко навалился на девушку и потянул кверху ее бархатную юбку. Пространство полицейского экипажа было узким, но Эжен почувствовал себя на нем истинным хозяином. Женька пыталась сопротивляться, но не кричала. Признаваться в таком поражении на всю улицу фехтовальщице действительно было не по силам. Мешало этому и нечто другое, – она понимала, что все бы кончилось иначе, если бы она не заговорила, а заговорила она по той причине, в которой сама побоялась себе признаться. «Зачем он меня так испытывает? – думала она, но не об Эжене. – Ему мало, что я опять в Бастилии?» Под навалившимся телом наглого нормандца Женька не могла пошевелиться и чувствовала себя, как насекомое, раздавленное встречным потоком ветра на лобовом стекле автомобиля, а тот, достаточно показав, кто теперь хозяин, вернулся на свое место и спокойно прибрал беспорядок в своем костюме.

Женька отвернулась в сторону завешенного окна и радовалась, что в полутьме салона Эжен не может видеть позорной краски на ее щеках. От произошедшей борьбы стала кровоточить рана в плече.

– Что ты сделал? У меня кровь на повязке!

– Во Дворце Правосудия есть лекарь. Он служит при пыточных, – невозмутимо ответил Эжен и по приезду во Дворец Правосудия приказал вызвать к девушке лекаря.

Лекарь заново перебинтовал ее плечо, а потом шепнул:

– Что-то случилось, госпожа?

– Ничего.

– Верно, офицер домогался? Они здесь частенько молоденьких арестанток пользуют.

Женька промолчала.

– Надо мужу сказать, – продолжил лекарь. – Он у вас человек влиятельный. Этого молодца быстро на галеры закатают.

– Нет-нет, не надо говорить, я сама.

– Ужель справитесь?

– Справлюсь.

– Сильная вы девушка. Это верно, что мне говорили.

Лекарь обещал помалкивать, а фехтовальщица с Эженом больше не заговаривала. Она понимала, что прежде всего ей нужно было справиться с самой собой, и в этом ей отчасти помогла следующая тяжелая встреча, о которой она догадывалась, но совсем не чувствовала себя к ней готовой.

Допрос происходил в той же комнате, где ее спрашивали по делу Дервиля, но теперь на скамье лежал, укрытый кровавой тряпкой, Кристиан. Увидев девушку, он попытался улыбнуться. Сердце фехтовальщицы больно застучало, в глазах непроизвольно стала скапливаться жгучая соленая влага.

Допрос был перекрестным, и вел его тот же Катрен. Речь шла о налете на дом де Рошалей. Кристиан и Женька отвечали односложно. Обоим мешала говорить боль – Кристиану, оставшаяся после пыток физических, Женьке – после душевных. По щекам фехтовальщицы текли слезы, но она не могла их стереть. Руки ее после перевязки снова были связаны за спиной.

Катрен допрос не прекращал, а Эжен смотрел на девушку с еле заметной усмешкой.

По делу де Рошалей фехтовальщица ничего не скрывала. Ей было все равно, в каком виде ее представят. Кристиан тоже говорил правду, но очень сдержанно, всячески стараясь обелить мотивы своей бывшей подруги и свести ее участие в налете к вынужденному, сваливая основной груз ответственности на себя и других налетчиков.

Потом Кристиана увезли в Шатле, а на его место положили Жослена Копня. Тот тоже не мог сидеть, но героя из себя не строил, между ответами громко стонал и поносил судейских самыми последними словами.