Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)
Улис ведет меня окольными путями – мимо городской помойной ямы, дым от которой ест глаза и заставляет кашлять, мимо лобного места, пришедшего в запустение с тех пор, как указ о казни магов был заменен на указ об изгнании. В Тмиру, Шиниросе и Асморе казнили почти за городом, там, где дым и вопли сжигаемых заживо преступников не мешали добрым людям. В Шембучени, где сыростью пропитывался даже воздух, огонь наоборот, разводили в центре города или села. После того, как кого-нибудь сжигали, огонь не тушили. На нем готовили еду, сушили одежду, грели воду. Шембученцы сжигают не только живых, но и мертвых – все из-за проклятых шмису, которым только дай волю – вмиг нашпигуют живот, сожрут потроха и целую тьму себе подобных произведут. У них к огню совсем другое отношение. Хотя я похлебку, сваренную на останках любимого дедушки, есть бы точно не стал.
– О, – говорит Улис, – это чего-то?
Я смотрю вперед, понимаю, где мы, и разражаюсь ругательствами.
– Ты зачем нас через клетки повел? – Лошадь, встревоженная уже доносящейся до нас вонью жуска, начинает фыркать и нервничать. – Неужто другого пути не нашлось?
– Зато время не потеряем, – говорит он. – Радуйся, что жуск, а не что покрепче, благородный.
Да уж, повод так повод. Мы уже приближаемся к клеткам, и запах становится все сильнее. Жуск. Клетки. Не думал, что когда-нибудь полюбуюсь на них так близко.
В каждом большом городе есть преступники, которые натворили что-то такое, за что и казнить не казнишь, и на свободу сразу не отпустишь. Еще во времена Челмариса Могучего пленников и преступников сажали в глубокие ямы, где они гнили заживо, сожалея о содеянном и моля о пощаде.
Но когда вокруг много земли, вокруг много ее магии. А когда преступник – маг, то этой магии в два раза больше. Из ям днями и ночами доносились вопли терзаемых чароземом преступников. Им казалось, что земля шевелится и в яму снизу кто-то лезет, они слышали стоны и ужасные голоса, видели, как обваливаются, грозя засыпать, земляные стены. После возвращения из очередного похода, Челмарис без зазрения совести заменял «старых» тронувшихся умом пленников на «новых», но походы кончились, Алманэфрет покорился весь, и остатки пленников вскоре стали грызть себя и биться головами о стены ямы, окончательно спятив. Пришлось нисфиуру смилостивиться и казнить лишившихся разума, а на будущее подумать о способе наказать за преступление, не сводя преступника с ума.
Клетки стали хорошим решением.
Скрепленные магией, сделанные из твердых пород дерева, они могли служить долго. Днем преступник висел в клетке над ямой, он дышал воздухом, видел мир вокруг, понимал, что потерял из-за своего неподобающего поведения. А ночью клетку опускали в яму – чтобы закрепить урок. После пары-тройки ночей в яме, которая воет и рычит страшными голосами, даже самый отпетый убийца проникался содеянным и обретал просветление. В клетках держали иногда по чевьскому кругу и даже дольше. Но не больше сезона – слишком уж гнетуще действовала на рассудок чистая и дикая магия чарозема.
Поскольку преступник из клетки не выходил, вскоре от него и из ямы начинало тянуть всем тем, чем обычно тянет из таких мест. Дно ямы засыпали жуском, который раз в чевьский круг сгребали вместе с отходами и вывозили к помойной яме, благо клетки обычно ставили от нее недалеко.
В Тмиру клетки пустовали. Отец предпочитал наказывать работой. Воры чистили конюшни, клеветники помогали в поле, мошенники ухаживали за скотиной. Но в Шиниру, похоже, это приспособление было в ходу. Я слышу характерный скрип лебедки и голоса солдат. Мы выезжаем из-за поворота, и клетки предстают перед нами во всей своей красе.
В одной, повернувшись к дороге спиной, сидит мужчина. Три клетки лежат в ямах, раз лежат днем, значит – пусты. Еще одна стоит на земле у ямы, рядом с повозкой, из которой воины вытаскивают очередного преступника.
Преступницу.
Я замедляю ход лошади, чтобы разглядеть ее. Это совсем молодая девушка, Цветений двадцать, не больше. Грязная одежда, растрепанные волосы, связанные руки – может, воровка? Один из солдат, высокий и светловолосый, с друсом в руке, что-то тихо говорит, и два его спутника поднимают девушку на руки и резко ставят рядом с повозкой. Она падает на колени, не сумев удержаться на ногах.
– Вставай! – Голос светловолосого еле слышен отсюда, но я все же разбираю слова. – Приехали. Клетки. Твой новый дом.
Девушка что-то говорит, не поднимая лица – я вижу, как шевелятся ее губы. Ее снова поднимают и на этот раз поддерживают. Тем временем охрана клетки открывает дверцу. Светловолосый дает короткое указание, и девушку затаскивают внутрь. Она поднимает лицо, бледное, с огромными от отчаяния глазами, и я замечаю на нем длинный шрам, искажающий черты.
– Пожалуйста, – слышу я ее звенящий голос. – Вы ведь знаете, что я не навредила бы вам. Отпустите меня.
Ее ставят на пол клетки, дверца захлопывается, и охрана запирает клетку на большой железный замок.
– Развяжите ее.
Теперь, когда магия и прутья не позволят девушке бежать, узлы развязывают. Веревку солдаты забирают с собой. Я слышу в коротком разговоре «Асклакин» и вспоминаю, что это имя шиниросского наместника. Чем же она ему насолила? Что она сделала?
– Жаль девушку, – замечает Улис.
Я понимаю, что нам надо ехать, если не хотим привлечь внимание – а мы его привлечь не хотим. Мы проезжаем мимо под скрип лебедки. Натягивающаяся цепь подтягивает клетку выше, и вот уже девушка повисает над ямой. Ухватившись за прутья, она что-то говорит своим тюремщикам, и это не мольба. Светловолосый едва успевает ухватить за руку своего смуглого товарища – тот уже готов был выпустить боевую иглу из перчатки.
– Увидимся на лобном месте, маг! – выплевывает он. – Поехали! Наместник ждет.
– Маг, – произносит Улис слово, которое я повторяю про себя. – Давненько магов тут не ловили.
Он оглядывается, но тут же поворачивается и смотрит на меня.
– Молоденькая ведь совсем. Изведет ее чарозем.
Я молчу. Улис прав. Маг эта девушка или нет, сильна ее магия или нет, от чарозема никому не спастись. Клетка не пропускает магию наружу, она не дает ей расправиться в полную силу, а значит, защитить себя девушка не сможет. Сколько она выдержит? Как долго должно будет продлиться наказание?
Мы едем дальше, и в сердце у меня снова вспыхивает ненависть. Нет, не вспыхивает. Она и была там, никуда не девалась. Эта клетка скоро сгубит еще одну человеческую жизнь. В чем состояло преступление этой девушки? В том, что она – маг, и ей не повезло попасться соглядатаям Аклас… Аслак… наместника на глаза? Но они всего лишь выполняют свою работу – не могут не выполнить, потому что тогда просто ее лишатся. Приказ Мланкина, отданный шесть Цветений назад, сгубит еще одну едва успевшую начаться жизнь.
Мы едем дальше, и вонь жуска становится все слабее. Уже видны городские постройки, слышны голоса людей. Дорога становится ровнее, и наши усталые лошади бегут рысью чуть шибче.
Шин – большой город. Он раскинулся на двух пологих холмах, от края до края пешком можно полдня идти. Рынок уже не гудит, но Улис говорит, что днем его слышно на обоих концах города – словно кто-то набил дзурами крепко завязанный мешок и хорошенько его встряхнул. По пути мы слышим разговоры возвращающихся из рабочей части города людей – все только и говорят, что о разбойниках из-за реки, да о мигрисе, который сегодня ездил с наместником на рынок, собирать гиржу.
Кажется, мы прибыли вовремя.
Дом наместника находится далеко от рынка, на отшибе. Мы подъезжаем к нему совсем скоро, проезжаем мимо, не сбавляя хода – просто два шиниросца, едущие по своим делам в другую часть города. Какой-то работник угрюмо выгребает из конюшен навоз, девушка в переднике стирает в корыте белье, но ни наместника, ни мигриса не видно.
На мгновение я позволяю себе смириться с тем, что опоздал. Уже поздно, какими-то неведомыми путями мигрис уже увез из Шина наследника, и план мой провалился. Но тут из дома выходит еще один работник, за которым следом на пороге показывается высокий человек в дорожной одежде. Он задумчиво чешет затылок и зевает, и я узнаю в нем мигриса Чормалу.
Мы доезжаем до конца улицы и сворачиваем за деревья. Я прошу Улиса остановиться.
– Дальше поедешь один.
Он неодобрительно качает головой.
– И куда же мне ехать по-твоему, благородный?
– Отправляйся в ближайший самдун. Жди меня там.
Улис прищуривается:
– В пабину что ль?
Я киваю.
– Да. Остановишься там, вот деньги. Я все разузнаю и найду тебя. – Я протягиваю ему кольца. Мысль о кружке пива и хорошей вечерней трапезе, а потом и теплой постели кажется такой притягательной. Если мигрис собирается уезжать, нам не придется отдыхать слишком долго. Как тогда быть с лошадьми, я не знаю. Они не вытянут еще одного перехода. – Ну же, иди. Теряем время.
Он берет кольца и цокает языком.
– Как ты узнаешь, в какой я пабине, благородный?
Я спрыгиваю с лошади и достаю из седельной сумки сверток с травами.
– А за это уж не беспокойся.
Я кладу сверток в карман корса и, махнув рукой, устремляюсь в сторону дома наместника. На ходу я растираю стебли мозильника меж ладоней. Сок обильно смачивает мои руки, и я протираю лицо и тело под рубушей, хлопаю себя руками по бедрам и голеням, бормоча присловье:
– Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых. Зелена трава, сокрой меня от глаз людских, мертвых и живых.
Сок на руках и лице начинает пощипывать кожу – знак того, что магия действует. Теперь меня не заметит ни один самый зоркий глаз. Я сокрыт чарами, которые может снять только маг воды, да и то, если умоет меня – а с магами воды я в доме наместника лясы точить не собираюсь. Мне нужен наследник, сын ненавистного Мланкина и прекрасной Лилеин, той, которая своим мужем была забыта уже через чевьский круг после смерти. Мою сестру ждет та же участь. Я не сомневаюсь. Быть может, правитель Асморанты уже сейчас стоит над картой своих земель и перебирает свитки людской переписи, припоминая, у кого из благородных фиуров засиделась в девушках дочь.
Мланкин очень хочет увидеть своего сына. Что ж, мертвым он его увидит.
Я подхожу к дому с подветренной стороны и останавливаюсь так, чтобы видеть, что происходит. Мигрис по-прежнему стоит у порога, очевидно, кого-то ожидая. Он приглаживает усы и смотрит вдаль. Кажется спокойным. Уверенным в себе. Решительным.
Из дома выходит юноша со светлыми, почти белыми волосами, и я понимаю, что это тот, кого я искал. У прекрасной Лилеин были такие же светлые, почти белоснежные волосы. Ошибиться невозможно – передо мной наследник, и слова мигриса только подтверждают мою догадку:
– Ну что, фиоарна, готов?
Юноша кивает, нетерпеливо отбрасывает со лба длинную прядь.
– Да. Чем скорее мы доберемся до деревни, тем скорее я увижу свою мать.
– Да, – говорит мигрис. – Ты сможешь попрощаться с ней.
Юноша сжимает зубы – я вижу, как ходят желваки на его челюсти. Он поворачивается в мою сторону и смотрит прямо сквозь меня.
– Фиуром в моей деревне станет другой человек. Ее дом больше не там, почему я не могу забрать ее с собой? Она потеряла отца, а теперь теряет и сына.
Мигрис пожимает плечами, проводит рукой по усам. Речь его спокойна, льется плавно, как река.
– Она знала, что этот день наступит. Твоя названая мать получит хорошее вознаграждение, она сможет купить себе дом в любой деревне Шинироса. Да и новый фиур не оставит вдову старого фиура без поддержки.
– Это не необходимость. – В сравнении с полноводной рекой речи мигриса речь юноши – быстрый горный ручей. Он не течет – сражается, не говорит – слова словно прорываются наружу. – Я хочу, чтобы эта женщина поехала со мной. Как наследник.
Если мигрис называет его фиоарной, значит, неутаимой печати в его руках нет. А это значит, что юноша еще никто, всего лишь неопределенный, и судьба его может измениться, и не раз. Мигрис, однако, не осаживает своего нетерпеливого собеседника. В Асморанте белые волосы – такая же редкость, как и разгуливающие под носом у наместников маги. И совпадение слишком велико – возраст, лицо, волосы – все указывает на то, что юноша на самом деле сын Лилеин. Неутаимая печать здесь – всего лишь досадная заминка на пути в Асмору. Но как бы ни хотел Мланкин увидеть своего сына поскорее, этой заминки не избежать.
Из дома выходит еще один человек, рябой мужчина плутоватого вида. Из разговора я понимаю, что все трое собираются ехать в деревню, разграбленную разбойниками в самом начале двоелуния. Неутаимую печать нельзя сжечь огнем и разбить кузнечным молотом. Рабрис – а рябой оказывается именно им – говорит, что готов ехать. Он заглядывает в глаза мигрису, а юношу словно не замечает. И говорит он только с Чормалой, не спрашивая у неопределенного наследника одобрения.
Я подхожу ближе, чтобы услышать, о чем они говорят. Судя по всему, выехать они намерены прямо сейчас. Но наши с Улисом лошади еще не отдохнули, и мчаться во весь опор, как предлагает юноша, они не смогут. Я понимаю, что действовать мне нужно наверняка, и что убив юношу здесь, в Шине, я рискую всполошить всю Асморанту. Дело стоит того, если это на самом деле наследник.
А если нет?
Неутаимая печать – единственный способ узнать это. Белые волосы юноши ничего не значат. В истории Асморанты были случаи, когда охочие до больших денег фиуры выдавали за наследников своих сыновей. Черномор, самая страшная напасть всех семи земель Цветущей равнины, косил больших и малых без разбора. В прибрежных деревеньках свою дань собирали реки, в тех, что лежали ближе к лесу – сам лес. Детские хвори в Асморанте были страшными, и даже самому сильному травнику справиться с ними иногда оказывалось не под силу.
Но наследника потому и прятали в глухомани подальше от столицы, что кроме хворей и собственной неосторожности ему угрожала ни много, ни мало – магия. Чужая магия тех, кому хотелось, чтобы славный род правителей Асморанты прервался. Наследников заколдовывали на смерть и на безумие, и во времена, когда магия еще не была под запретом, семьи, в которых в одно Цветение с наследником родились мальчики, тряслись за жизни своих детей. Магический друс бил точно в цель, но иногда маги именно с целью и ошибались.
Мне придется последовать за мигрисом и его спутниками, но они вряд ли отправятся в путь в одиночку. Наместник был бы глупцом, если бы отпустил с наследником всего двоих, один из которых, судя по виду, тяжелее плошки в руках ничего никогда не держал.
– Мне нужно оружие, – говорит юноша. – Я потерял свой меч во время нападения, но я – воин.
– У тебя будет меч, – кивает мигрис. – Мы все вооружимся. Времена настают неспокойные – маги выходят из лесов, разбойники приходят из-за Шиниру. Нам нужно быть начеку.
Я вспоминаю девушку, запертую в клетке над ямой с чароземом. Если от таких магов мигрис готов защищаться мечом, то как он защитится от того, кто стоит сейчас под завесой невидимости рядом с ним?
Из дома выходит еще один мужчина. Он обшаривает цепким взглядом местность вокруг, и мне становится не по себе, когда маленькие глаза на мгновение останавливаются на моем лице. Я мог бы поклясться, что этот человек как-то связан с магией.
– Фиур, – обращается к нему рабрис, и я всматриваюсь в мужчину внимательнее. Передо мной наместник Шинироса. Человек, отвечающий за казни магов, человек, чьи войска денно и нощно охраняют вековечный лес. Я ожидал увидеть кого-то вроде моего отца, знакомого с магией, но не связанного с ней. Здесь что-то другое.
– Торша! – перебив рабриса, наместник оборачивается и резко кого-то зовет. – Торша!
Из-за угла дома выбегает парень, чистивший недавно конский навоз. Он замирает перед наместником, почтительно, но без заискивания глядя на него и благородных, застывших рядом.
– Спусти собак, – голос наместника звучит резко, как пила. – Пусть проверят все вокруг, пока благородные здесь. Спускай всех троих, немедленно. Приступай!
Парень послушно убегает за дом, и вскоре я слышу приглушенный лай и звон цепи.
– За вами могла быть слежка, – говорит наместник мигрису. – Кто-то может поджидать вас. Маги – пронырливое племя, уж приезд мигриса в Шинирос они бы не пропустили.
– Но о наследнике не знает никто, – говорит рабрис. – Мигрис приехал в Шинирос по другому делу.
– Все знают, что мигрис не ездит с пустыми руками, – говорит наместник. Он стоит вполоборота, и я не вижу его лица, зато вижу лицо мигриса, к которому он обращается. Чормала серьезен, он внимательно слушает… и не менее внимательно смотрит по сторонам. – Мои собаки обучены чуять магию…
Наместник говорит что-то еще, но его слова заглушает дикий лай. Из-за дома вылетают три длинноногих остромордых собаки, их пасти оскалены, а глаза налиты кровью. Две черных и одна пятнистая, как змея. Они не останавливаются, не замирают, увидев незнакомых людей. Одна бежит в сторону клеток, вторая – по той же дороге, но в другую сторону, третья устремляется ко мне.
– Ага! Здесь кто-то есть! – торжествующе вопит наместник. Глаза его горят, рука, вытянутая в мою сторону, трясется. – Джока почуяла мозильник! Убей мага! Убей мага!
Мускулистое черное тело собаки стремительно сокращает расстояние между нами. Я застываю в растерянности. Шиниросец оказался умнее своего правителя, он натаскал собак на мозильник, а от меня им несет за полмереса. В поле ветер смешивает и заглушает запахи. Но ни один ветер не обманет наученную различать вонь мозильника собаку. И ни один человек не убежит от собаки с такими длинными и быстрыми ногами.
Но я не дожил бы и до конца первого Цветения со дня запрета магии, если бы не знал, как скрыться от чуткого собачьего носа. Инетис смогла бы запутать собаку быстрее, просто изменив вокруг себя направление ветра. Но я травник, и мне воздух неподвластен. У меня есть только одна попытка, да и на ту уже остается совсем немного времени.
Я падаю на четвереньки. С губ слетают слова заклятья, но как бы быстр я ни был, я уже вижу, что не успеваю. Собака несется ко мне, молча, целеустремленно. Она не станет лаять, она просто нападет и сделает то, что ей приказали сделать.
– Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава. Травы-муравы, зеленая волна, я тоже трава, я тоже трава.
Раз, два, три я проговариваю заклинание. Собака близко, я уже слышу ее дыхание и вижу черные зрачки желтых неподвижных глаз. Она раскрывает пасть и приседает, готовясь прыгнуть, и я падаю на землю. Утыкаюсь носом. Замираю, продолжая шептать заклятье, которое или спасет меня, или убьет – другого не дано.
Прыжок – и тяжелое собачье тело приземляется прямо на мою спину. Рычание над ухом заставляет меня еще плотнее прижаться к земле. Собака замирает в замешательстве – запах здесь, но она никого не видит. Я все бормочу и бормочу еле слышно заклятье, а собака крутится на мне и вокруг, обнюхивая воздух и землю. Пару раз она почти тыкается носом в мою щеку.
– Джока, ищи, ищи! – слышу я голос наместника.
Собака вскидывает голову и гавкает. Животное чутье тяжело обмануть даже магией. Запах мозильника никуда не делся, иначе она бы уже увидела меня, но на земле собачьи лапы меня не ощущают. Пока я лежу – я трава, дерн, пропитанный вчерашним дождем, ростки, только-только проклюнувшиеся из-под земли.
Собака укладывается на меня сверху. Ее тяжелое тело придавливает меня к земле, и я понимаю, что обхитрить мне ее совсем не удалось.
– Кажется, потеряла след, – слышу я голос мигриса.
– Вовсе нет. Джока ждет, – отвечает наместник. – Эй, Торша! Кликни-ка ребят, пусть возьмут друсы и сходят, посмотрят, что там.
Мне становится все труднее дышать. Заклятье маскировки короткое, нужно постоянно его повторять, чтобы удерживать невидимость – трава быстро понимает, что я ее обманываю, и пытается сбросить чары. Долго я так не протяну. Если солдаты наместника начнут тыкать друсами вокруг собаки – просто так, чтобы проверить – мне точно не поздоровится.
Но я не знаю, что делать. Собака кладет морду мне на спину. Она почти скучает, я чувствую, как открывается и закрывается в зевке зубастая пасть.
Кажется, я попал в ловушку.
13. ОТШЕЛЬНИЦА
Ветер сдувает с моего лица злые слезы ярости. Я сижу на полу клетки, задыхаясь от доносящейся из ямы вони, и смотрю на закат. Отряд уже уехал, и мы остались вдвоем – я и мужчина в соседней клетке, два пленника, ждущих ночи. Светловолосый воин едва удержал своего друга от расправы надо мной. Но я всего лишь сказала, что запомнила его лицо. Я надеялась, что ветер растреплет косу одного из них, и что мне удастся поймать губами чей-нибудь волос. Мне хватило бы капли своей крови. Там, за решеткой, на свободе, это могло спасти меня.
Но клетки сделаны из заговоренного железа и дерева. Сплетенные воедино, тепло и холод, жизнь и смерть, сдержат любую магию. Разорвать их связь можно только разбив клетку. Но даже падение с высоты в яму не оставит на ней и царапины. Погибнет или покалечится только тот, кому не посчастливится в тот момент оказаться внутри.
Охраняют клетки шестеро, но они не приближаются к ямам без надобности. Жуск въедается в кожу, волосы, забивает нос. По нему и золотарей и узнают, но ведь охрана – это не они, и этим людям совсем не хочется быть принятыми за тех, кто ковыряется в выгребных ямах и вывозит в больших бочках городские нечистоты. Стеречь преступников – вовсе не зазорно, а даже почетно. У нас, в Шембучени, клетки в ямы не опускают – слишком сырая земля, постоянно осыпается. Наши пленники живут и мучаются долго – на ветру, под дождем и снегом, в вечной сырости. Кожа трескается от холода и влаги, в ранах заводятся черви – их у нас и без шмису предостаточно. Сырость съедает преступника заживо. Наместник Шембучени редко принимал решения сразу, обычно черви успевали основательно попировать. Похожего на живого мертвеца преступника обычно не выводили – выносили из клетки, морщась от запаха и вида. Освобожденные редко доживали до следующего Цветения. Многие после уже после первого чевьского круга за решеткой умоляли о казни.
О чароземе я слышала от Мастера. Магия земли – один из самых редких видов магии, которым дано овладеть человеку. Мастер за всю свою жизнь встречал двоих или троих магов земли. Говорили, что за Шиниру их больше, но Мастер всерьез считал, что это все россказни. Подчинить травинку легко, она слаба и послушна. Легко управлять потоком изменчивого ветра, направлять послушные касанию руки водные струи, менять течение крови в теле. Огонь и сам тянется за человеком, покоряется ему, льнет к руке, прося ласки. Но с землей все не так. Магия не может подчинить себе одну песчинку или один камешек. Земля – это как черви-шмису. Ты или способен приказывать всем песчинкам вокруг, или чарозем пожрет тебя, чтобы напитаться новой магией.
Асморанта уже давно пала бы ниц под пятой такого мага, говорил Мастер. Он знал двоих или троих: одного поглотил чарозем, другой покинул Цветущую долину еще до моего рождения, направившись на север, третий пропал без вести во времена казней шесть Цветений назад. Никто из них не мог бы сказать, что подчинил себе землю. А ведь они были сильные маги, Мастер отзывался о них с уважением.
Эти мысли заставляют мое сердце снова наполниться страхом. Если уж Мастер боится земли, если уж сами маги не могут ее подчинить, то куда мне, ученице, с ней тягаться. Чарозем сведет меня с ума. Ночь в темной яме страшна и без шепота земли вокруг. Я смотрю на закат, к которому медленно клонится солнце. Мысли мои совсем не веселы.
Чуть позже нам дают воду и еду. Дородная женщина на двуколке привозит три бочонка – с похлебкой, водой и вином. В большом свертке я вижу пресные сухие лепешки. Охрана потирает руки в ожидании, но женщина передает им слова Асклакина.
Пленникам тоже дать похлебку и лепешки. И воду, когда попросят. Наместник приказал хорошо кормить обоих. Охрана недовольна и выражает это недовольство вслух, совсем нас не стесняясь. Нас решают покормить первыми, чтобы потом не отвлекаться. Клетки опускают на землю, нас заставляют отойти от дверей и вытянуть руки за прутья решетки. Солдаты подходят с веревками. Запястья крепко связывают вместе, даже чересчур усердствуя. Я вскрикиваю от боли и слышу вокруг резкие смешки.
– Думала, на званую трапезу попала, маг? – Я сжимаю губы и молчу, опустив голову. – Ну, погоди, скоро ночь, а в яме-то холодно. Посмотрим, как заговоришь, когда проберет до костей.
Я слышу, как открывается дверь клетки. Веревка не позволяет мне даже повернуться. Остается только слушать и ждать. Стучат плошки, потом дверь закрывается. Меня развязывают, тоже особо не церемонясь.
– Хватайте жратву! – рявкает один из охраны.
Я едва успеваю подхватить с земли плошку с похлебкой и большую лепешку, которая, к моему счастью, застряла между прутьями, когда ее швырнули. Скрипит цепь, клетка отрывается от земли. Мы снова повисаем над ямами. Похлебка брызжет в разные стороны, капая мне на руки и на одежду, хотя я изо всех сил пытаюсь удержать плошку прямо. Нам даже не дали ложек. Я прижимаю к груди кусок лепешки и едва не плачу.
Наконец, клетка перестает раскачиваться. Я заглядываю в плошку – там все еще больше половины. Макая лепешку, я ем. Запах жуска из ямы заглушает запах похлебки, но мне все равно.
Подняв голову, я вижу, как жадно отхлебывает из плошки мой товарищ по несчастью. Он сидел спиной, когда меня привезли, а теперь уселся лицом, и я могу его разглядеть. Волосы с проседью, темная борода, худое лицо. Он не стар, но изможден. Кожа да кости. Кажется, эта еда – первая для него за несколько дней. И судя по тому, как скоро он заканчивает вечерничать, в его плошке было совсем немного.
Я очень хочу есть, но смотрю на него и понимаю, что просто не могу. Я сую остатки лепешки в карман корса и допиваю похлебку так. Она не слишком наваристая, но и не пустая, так что от голода я точно не умру.
Все повторяется. Нас опускают, привязывают, забирают плошки, снова поднимают. Солнце катится по небу все быстрее, и скоро наступит ночь. Охрана приступает к трапезе. Женщина отпускает грубоватые шуточки, мужчины смеются. Из ямы начинает тянуть холодом, и меня знобит. Я гляжу внизу сквозь частые прутья пола, но вижу под собой только черную дыру.
– Лучше не смотри, – слышу я тихий голос.
Я делаю вид, что не расслышала. Усаживаюсь у стенки, боком к соседней клетке, вытягиваю ноги, провожу руками по лицу.
– Давно ты здесь? – спрашиваю я тоже тихо.
– Меня сегодня покормили в первый раз с начала двоелуния, – говорит мужчина. – Я – Ирксис. Вор.
– Я – ученица, – говорю я. – Маг.
– В глаза чарозему лучше не заглядывай, ученица, – продолжает Ирксис. – Недолго и с ума сойти раньше времени.
Он разражается хриплым смехом, на который ни один из солдат не обращает внимания – видимо, привыкли.
– Хорошо покормили сегодня. Заботится о магах наместник.
– Если б заботился, не прислал бы сюда, – отвечаю я с горечью.
– Ну так ты ж, наверное, указ нарушила. Из леса зачем-то вышла, правда ведь?
Я закрываю глаза и молчу.
Двоелуние кончилось, и я не вернулась и не принесла нужных трав. Мастер уже понял, что со мной что-то случилось, но кому от этого легче? Ритуал зарождения я делать не научилась. И уже не научусь. Я вспоминаю слова наместника о том, то судьбу мою он будет решать, но не сейчас. Это значит, что в клетке мне придется провести не день и не два. Быть может, Мастер догадается искать меня в Шине. А быть может, и нет. Ветер носит разные запахи, пойди-ка разбери в вони жуска запах ученицы мага.
– Сегодня тебе еще не страшно, – говорит Ирксис. – Сегодня еще не страх.
Я поворачиваю голову и вижу, что он сидит, прижавшись лицом к прутьям клетки. Взгляд его голодных глаз напоминает мне все жуткие истории о клетках, которыми потчевали меня в детстве товарищи по играм.
– А вот завтра будет страшно. Завтра ты уже будешь знать, что тебя ждет. Завтра мы с тобою будем наравне.
– Прекращаем общаться, э! – доносится до нас голос одного из солдат. – Или тебя пораньше в яму опустить, Ирксис? Насчет тебя указания холить и лелеять не было.
Ирксис перемещается к другой стороне своей клетки, но я все равно слышу его голос.
– В вековечном лесу дивнотравье цветет. Из похода домой парня девушка ждет. От реки Шиниру два денечка идти. Поспеши-ка домой, ты не сбейся с пути. Кончик друса на солнце сверкает, поет. Поднимается тьма из проклятых болот. Он домой не вернется, напрасно ждала. Его тело себе Шиниру забрала.
На долину медленно опускается сумеречная дымка. Ирксис все повторяет и повторяет одно и то же – обрывки каких-то песен, не имеющие смысла. Его голос похож на жужжание дзуры над ухом, но гораздо монотоннее и нагоняет сон.
Трапеза окончена, женщина увезла пустой бочонок из-под похлебки, оставив те, что с вином и водой. Но солдаты не налегают на вино. Приближается ночь, и они все чаще поглядывают в нашу сторону, и все чаще до меня доносятся недобрые смешки.
– Они тоже знают, чего ждать, – говорит, прервав свое бормотание, Ирксис. – Нас не будут опускать в яму ночью. Они тоже боятся чарозема. Еще немножко – и по ямам. Немножко – и по ямам.
– Хватит пугать мага, Ирксис! – один из солдат подходит поближе и глядит на нас, морщась от жуска. – Смотри, она уже вся зеленая. Испачкает клетку – поменяю вас местами.
– Пора по ямам! – рявкает Ирксис.
– Еще не пора, – обрывает солдат. – Наслаждайтесь солнцем, особенно ты, маг. Ночка покажется тебе долгой.
Я поджимаю под себя ноги и замираю. Нащупав рукой кусок лепешки в кармане, я достаю его и впиваюсь зубами, не совсем понимая, что делаю. В животе страх скручивается, завязывается в крепкие узлы, и мне надо его чем-то развязать. Хоть чем. Хоть пресной лепешкой.
– Что там? – живо спрашивает Ирксис. – Ты ешь? Ты ешь?
Я хотела бы отдать этот кусок лепешки ему. Но прутья слишком частые, и от клетки до клетки слишком далеко. Я не смогу дотянуться. А брошу – не поймает. Не пролетит кусок через прутья, не настолько я точна.
Я убираю лепешку обратно за пазуху, когда вижу, что к лебедке идут сразу четверо. Кажется, пора по ямам.
Цепь со скрипом начинает разматываться, и я сжимаю кулаки, пытаясь проткнуть кожу ногтями. Немного крови. Хотя бы капельку. Хотя бы одну.
Клетка ползет вниз. Из ямы тянет сладким жуском и чем-то еще, не столь приятным.
– Если надо сходить по нужде, ночь – самое время! – кричит один из солдат, и я понимаю, что это за запах. Ну, конечно. Куда еще деваться пленникам. – Эй, маг! Подними голову и смотри на меня. Не пытайся колдовать – не поможет. Лучше в последний раз на свет погляди.
Я отрываю руки от лица и оглядываюсь вокруг. Сумерки наступают, но пока светло. Ирксис забился в угол клетки и поджал под себя ноги. Он смотрит только перед собой, не хочет встречаться со мной взглядом. Он снова бормочет про Шиниру и болота. Мы медленно опускаемся в яму, и вот уже ее черные края скрывают от меня остальной мир. Яма глубока. Не сразу клетка касается ее дна. Но вот легкий толчок – и скрип цепи наверху прекращается.
