Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"

Автор книги: София Андреевич

Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

Она обнимает меня и прижимается лицом к моему плечу. Я глажу ее по спине и снова говорю то, что должен сказать:

– Все будет хорошо, Инетис, – и я верю в это. – Энефрет сохранит мне жизнь. Энефрет поможет тебе выносить и родить этого ребенка. Все будет хорошо.

Я и Орвинис покидаем самдун после обеденной трапезы. Мы говорим о пожаре и Шиниросе и уже проезжаем пару мересов пути по Обводному тракту, который теперь открыт для всех желающий, когда меня нагоняет посланный Инетис скороход. Стоило мне выехать из города, стоило мне переступить черту, отделяющую Асму от луга за ней, Инетис скрутили судороги. Ее выворачивает, корежит и ломает до тех пор, пока я снова не переступаю эту черту, пока не возвращаюсь в Асму – и как только я это делаю, боль проходит без следа.

Я пытаюсь уехать снова на следующий день, решив, что это совпадение – но все повторяется.

Я злюсь, Инетис рыдает, приходя в себя на пропитанных потом простынях из оштанского полотна, Серпетис, которого, как и весь дом, крики Инетис подняли на уши, холодно советует мне сидеть в Асме, если я не хочу, чтобы моя сестра родила раньше времени или умерла вместе с ребенком в своем чреве.

Сам он на следующий же день отправляется в Шин, сопровождая отряд готовых служить Асклакину воинов правителя, а я провожу весь день после его отъезда рядом с Инетис. Мланкин, похоже, не возражает, видимо, ему так даже удобнее – не нужно следить за мной, я тут, рядом, в его доме.

Мы с Инетис боимся того, что может случиться, когда Серпетис покинет пределы Асмы, но опасения наши напрасны. К вечеру становится ясно, что наша с ним связь окончательно разорвана.

У нас с ним разные пути.

33. ОТШЕЛЬНИЦА

Я держу в руке ведро с молоком и жду, пока напьется жадный теленок. Он все пытается лизнуть шершавым языком мою руку и тычется в пальцы мокрым носом, а я оттираю рукавом корса слезы и пытаюсь ему улыбнуться.

Я хочу уйти из Асмы. Я хочу никогда не встречать Инетис, не знать об Энефрет, не видеть устремленных вдаль синих глаз Серпетиса. Он держал меня за руку, пытаясь не упасть с края разума в бездну тьмы, он ронял мне на ладонь горячие слезы, он говорил со мной, как с равной, на дороге из леса в Шин, и я почти поверила в то, что мы сможем быть друзьями. На мгновение я забыла о том, кто я.

Уже выпал снег, и золотой глаз Чери светит на холодном небе, а перед мысленным взором все стоит тот день, когда Серпетис мне об этом напомнил.

В тот день, второй после нашего появления в Асме, я хотела навестить Инетис. От девушек, ухаживающих за скотиной, я уже узнала, что случилось. Инетис стало дурно, и она опорожнила свой желудок на глазах воинов Мланкина и толпы, собравшейся под окнами. Девушки строили догадки, большая часть из которых была верной, а делала вид, что ничего не знаю – и это было легко, потому что меня никто не спрашивал. Не знаю, сумела бы я солгать, если бы спросили.

Это был необычный плод, и носить его Инетис тоже не будет, как обычные женщины. И магия больше не могла помочь правительнице Асморанты. Правда, ей могло помочь доброе слово.

Стража не пустила меня, потому что я пришла в дом правителя после заката, но я не могла раньше – дела в хлеву заканчиваются поздно, да и нужно было привести себя в приличный вид. Я почти была готова к отпору, я знала, что меня могут не пустить.

Я не была готова к Серпетису.

Он вышел из дома навстречу мне, и солдаты торопливо расступились, извиняясь за шум у дверей дома нисфиура и отталкивая меня с дороги син-фиоарны. Но Серпетис словно ничего и не слышал, его словно совсем и не беспокоило бормотание стражи и мои вскрики. Я отскочила назад, уворачиваясь от друсов и отбежала на пару шагов прочь, набираясь храбрости, чтобы позвать Серпетиса, пока воины снова смыкали строй.

Что стоит ему махнуть рукой и сказать, чтобы меня пустили к Инетис? Ведь Серпетис знал, что так просто я не приду, и он знал, что случилось с женой его отца. Я подумала, что он поймет меня и сама сделала шаг вперед, когда он прошел мимо, едва не сбив меня с ног.

– Серпетис! – Мой голос дрожал, но имя его я произнесла четко. И стража, удивленная тем, что я называю наследника по имени, стала переглядываться, словно что-то припоминая. Не меня ли они видели два дня назад вместе с ним и правительницей? Не я ли вошла с ними в дом правителя?

Я ждала, что Серпетис остановится, что скажет что-нибудь. Он и сказал: не замедляя шага, не оборачиваясь, бросил на ходу всего одно слово:

– Син-фиоарна. – И пошел дальше, оставив меня ошеломленной и растерянной.

Я в растерянности заморгала и стала оглядываться по сторонам. Син-фиоарна? Наверное, я ослышалась. Наверное…

Я наткнулась взглядом на свет в доме и заметила стоящую у окна Инетис. Наши взгляды встретились, и по ее глазам я поняла, что она была свидетелем того, что только что произошло. Инетис опустила глаза и отошла прочь от окна, и мне не оставалось ничего другого, как тоже опустить глаза и уйти.

Она тоже могла замолвить за меня слово. Но не стала.

Я вернулась в дом для работников, уселась на свою подстилку в углу общей сонной и, поджав ноги, всю ночь просидела так, глядя перед собой и пытаясь справиться с незнакомым давящим чувством в груди.

Как я могла быть настолько самонадеянна? Как я могла даже подумать, что пара дней в доме Мастера и путешествие бок о бок из Шина в Асму что-то значат? Серпетис говорит с Инетис, потому что она – его мачеха, благородная, с Цилиолисом – потому что он тоже благородный и сын фиура Тмиру, и брат правительницы Асморанты. А кто я?

У меня не было друзей в Шембучени, а в лесу друзей не заводят. Мастер учил меня, был моим наставником, но не другом. Я почти не видела других учеников, а если мы и виделись, то говорили мало и только о магии.

Почему я решила, что Инетис и Серпетис мои друзья? Кажется, только Цилиолис проявлял какое-то участие, но наверняка это только потому, что я, как и он, ношу метку Энефрет. Я пытаюсь заставить свое сердце успокоиться, пытаюсь вернуть все, как было, но не получается. Слова Серпетиса жгут меня огнем. Он отказался от меня прямо, проведя четкую линию границы между син-фиоарной, сыном правителя Асморанты, и бывшим магом, простолюдинкой – одной из многих, жаждущих его милости. А Инетис, похоже, слишком меня жаль. Я не хочу больше навязывать им свое присутствие. Я не вернусь в дом правителя до момента, пока Инетис не родит этого ребенка.

Уже целый черьский круг я говорю себе это каждый день. И каждый день я жду, что Цилиолис или Инетис пришлют за мной или придут – жду, и ничего не могу с собой поделать.

Серпетис уехал в Шин, и от него нет известий. Я почти не думаю о нем… нет, я постоянно думаю о нем, и несмотря на обиду, которую он мне нанес, я не злюсь. Пожар в вековечном лесу все еще не потушен, но теперь с границы идут и другие тревожные известия. Побережники собрались в одну большую стаю. Пока горел лес и дым стоял над южным краем Шинироса, они ждали. Их становилось на том берегу Шиниру все больше и больше, пока наконец не собралось так много, что гул голосов не стал слышен на мерес от реки. Словно растревоженные дзуры гудят незнакомые голоса. Мланкин отдал приказ не нападать, если не нападут они, и вот уже целый черьский круг отряды Асклакина во главе с Серпетисом жгут костры, спасаясь от промозглого ветра, вглядываются в дымку, стоящую над рекой, и ждут.

Теленок тычется в пустое ведро и вопросительно мычит, и я прихожу в себя, глажу его покрытый кудряшками лоб и бормочу ласковые слова.

Вечером, сидя на женской половине дома, я чиню корс, который мне дали на смену. Нарунта – старшая в доме, раздает указания на завтра, на мужской половине слышны смех и пьяные голоса – мужчины там не прочь выпить по паре чаш вина после работы. Сегодня последний день первого черьского круга Холодов. Трава уже пожухла, с севера дует сильный холодный ветер. Скоро ляжет снег, и река Шиниру окажется скованной льдом, как и многие другие реки Асморанты. Наверняка тогда побережники и пойдут в наступление.

И Серпетису придется принять бой.

– Кудрявый хорошо пил? – обращается ко мне Нарунта, и я от неожиданности втыкаю иглу в палец. Я пугаюсь, но тут же качаю головой – моя кровь теперь просто кровь, она никому не способна помочь или навредить.

– Даже мало было, – говорю я и тут же спешу сунуть палец в рот, чтобы не испачкать корс.

Она кивает и поворачивается к другим девушкам, но тут шкура, закрывающая выход на улицу, приподнимается, и в доме показывается Цилиолис, брат правительницы Асморанты. Он заслоняется рукой от света, впускает внутрь порывы холодного ветра и запах хлева.

Девушки визжат – больше по привычке, чем от испуга, и пытаются спрятаться под одеялами. Я же замираю и жду – просто жду, пока он посмотрит на меня.

– Благородный! – прерывает крики Нарунта. – Уже ночь, и это женская половина дома, мне кликнуть наших мужчин?

Цилиолис рассыпается в извинениях и просит у Нарунты разрешения поговорить со мной. Он прикрывает ладонью глаза и пятится назад, за шкуру, и, похоже, Нарунту его поведение успокаивает. Она, правда, бросает в мою сторону недовольный взгляд, но разрешает выйти.

– Негоже благородному навещать девиц после заката, – слышу я ее голос, пока пробираюсь между постеленных на каменном полу циновок.

Девушки провожают меня заинтересованными взглядами – мужчина, да еще и благородный, пришел навестить телятницу – будет, о чем завтра почесать языками за утренней дойкой. Я стараюсь ни на кого не смотреть. Накинув на плечи наполовину заштопанный теплый корс, я выскальзываю на улицу и тут же ежусь под пронзительным ветром. Черь тонким серпом светится на усыпанном звездами небе. Завтра будет холодно, может, даже выпадет снег.

Цилиолис стоит возле стены, глядя на звезды. Он берет меня за руку, когда я выхожу, и поднимает рукав корса, не говоря ни слова. Его рука теплая и крепкая, и мне приятно ее прикосновение, но я выдергиваю свои пальцы из его и почти отпрыгиваю.

– Что ты делаешь?

– Что с твоей меткой, Унна? – спрашивает он, и я опасливо оглядываюсь на вход в дом, боясь, что нас услышат.

Я машу рукой в сторону хлева, и мы идем туда – молча, потому что он уже задал вопрос, а я еще не готова дать ответ.

Запах навоза ударяет в нос, когда мы подходим ближе, но теперь, по крайней мере, нас не услышат и не увидят. Я поворачиваюсь к Цилиолису и задираю рукав. Ему не приходится наклоняться, чтобы увидеть. Золотое сияние колеса достаточно яркое, чтобы разглядеть метку даже в полной тьме.

Я заметила это уже давно и сначала не поверила своим глазам. Но с каждым днем только убеждалась в том, что мне не почудилось. И вот теперь, спустя почти тридцать дней после того, как я заметила это в первый раз, я смотрела на метку и видела.

Золотое колесо Энефрет больше не светилось на моем запястье. Я придумала бы другое слово, если бы могла тогда думать, но первым, что пришло мне в голову, было «покатилось».

Колесо покатилось по моей руке и теперь светилось у локтя.

Я опускаю рукав и смотрю на Цилиолиса, ожидая, что скажет он. Вместо ответа он дергает за ворот корса и тянет его вниз. Его метка переместилась ниже и теперь сияет прямо по центру груди.

– Что с Инетис? – спрашиваю я, не в силах заставить себя выговорить имя Серпетиса.

– То же, что и у тебя, – отвечает он, поправляя корс. – У Серпетиса метка пропала уже давно, еще перед отъездом в Шин. Мы теперь остались втроем, Унна, и нам нужна твоя помощь.

Я замираю от этих слов и от значения, которое они в себе несут. Если Серпетис потерял метку, он больше не связан с нами. Он и покинул Асмору потому, что не хотел больше оставаться рядом с Инетис, которой сделал ребенка под действием чар. Я не могла винить его за это, но при мысли о том, что он может не вернуться, пока не будет уверен, что ребенок покинул Асму, слезы снова подступают к глазам.

– Ребенок в Инетис начал шевелиться, – говорит Цилиолис, и я проглатываю свою тоску и слушаю его так внимательно, как только могу. – Чувствует она себя теперь лучше, но Мланкин запретил пускать к ней посторонних. Ты знаешь обычай.

Я киваю. С первым шевелением ребенка беременная становится особенно подверженной магии и воздействию чар, ведь они могут быть наложены уже не на нее, а на плод ее чрева. Издревле с первого шевеления из покоев беременной женщины удаляли всех мужчин. Оставались лишь женщины-травницы и те, кто будет принимать роды. Я слышала, что в прошлую беременность Инетис правитель не был так щепетилен. О том, что син-фира Асморанты присутствовала на каждой казни, устроенной ее мужем, знала вся Цветущая долина. Но теперь традиция играла правителю только на руку. Беременность Инетис не была обычной, и лишнее внимание могло навредить не только ей, но и всей Асморанте. Владетелю Цветущей долины было выгодно запереть Инетис в ее покоях, пока она не родит. Он наверняка боялся разговоров о магии, которые неизбежно пойдут, когда живот Инетис начнет расти на глазах.

Но тридцать дней? Дети не начинают шевелиться через тридцать дней после зачатия. Пусть даже и носить ей беременность до конца Холодов, это еще слишком рано.

– Ты пойдешь со мной в дом правителя? – спрашивает Цилиолис. – Я больше не могу быть с ней, но кто-то из нас должен. Инетис напугана до полусмерти этой беременностью, но рассказывать о ней кому-то еще значит подвергать опасности не только себя.

Я кусаю губы. Она не звала меня все эти дни, но теперь нуждается во мне. И в глубине души я рада, что все оборачивается именно так.

– Пойду, – говорю я.

– Хорошо, тогда идем. Я вернусь и поговорю с Нарунтой после того, как отведу тебя.

– Сейчас? – спрашиваю я. – Но я не могу, у меня работа… и одежда на мне чужая.

Цилиолис смотрит на меня, и его блестящие глаза кажутся в темноте черными.

– Инетис боится оставаться одна, Унна. Она говорит, что что-то слышит в тишине. Пожалуйста, пойдем сейчас.

И у меня не остается выбора.

Мы пробираемся через двор почти украдкой. Стража вокруг дома правителя пропускает меня и Цилиолиса – теперь без вопросов, и по темному коридору мы спешим в сонную Инетис. Я вижу у входа двух солдат. Свет в плошке на стене пляшет и тускнеет при нашем приближении, когда солдаты скрещивают друсы.

– Куда направляетесь?

– Пропусти их! – доносится изнутри голос Инетис. Воин колеблется, но потом убирает друс. Второй следует его примеру.

Мы оказываемся в сонной правительницы Асморанты, и я не сразу понимаю, на кого смотрю.

От прежней Инетис не осталось и следа. Спутанные волосы уже давно не расчесывались, корс висит на худом теле. Она кажется старой – намного старше, чем Нарунта, почти как старуха-халумни. И только глаза остались теми же, и на вскинутой руке ярким светом светится колесо Энефрет. Я смотрю на ее живот, и мне кажется, я вижу, как он натягивает ткань корса, хотя этого не может быть. Прошло всего тридцать дней.

– Ты привел ее! – говорит Инетис, и я слышу в ее голосе такую радость, что мне становится не по себе. Она быстрым шагом подходит к окну и опускает шкуру. Пламя в плошке на камне колышется, когда она оборачивается и смотрит на брата. – А теперь уходи, Цили. Ты же знаешь, тебе нельзя сюда. Унна теперь будет со мной. Она останется здесь.

Цилиолис подходит к ней, чтобы обнять, потом отпускает и смотрит на меня. В его глазах я вижу что-то новое, что-то жесткое, как кончик друса, уставившийся мне в сердце. Он начинает говорить, и каждое слово камнем падает мне на сердце.

– Ты будешь с ней неотлучно, Унна, – говорит он. – Я буду навещать тебя каждый день, пока Инетис не родит. Рассказывай мне все. Все, что увидишь или услышишь, или почувствуешь. Ты понимаешь меня?

– Да, – говорю я.

Он уходит, почти сбегает из сонной, и мы с Инетис остаемся одни. Она стоит на месте и словно думает, что сказать, но вдруг вздрагивает и спешит к постели. Забирается в кровать, поджимает ноги и смотрит на меня глазами, в которых полыхает страх.

– Ты останешься спать со мной, – говорит она. – Я боюсь темноты. В ней что-то есть.

Я еще не пришла в себя, но неожиданная мысль пронзает меня, и я не могу удержаться. Неужели правительница Асморанты повредилась рассудком? Инетис кажется почти безумной в этот миг, когда смотрит прямо на меня, но в то же время словно в никуда.

– Я что-то слышу, когда остаюсь одна, – говорит она. Вздрагивает снова. – От тебя пахнет. Тебе нужно помыться, прежде чем ты ляжешь спать.

– Я ухаживаю за телятами, – говорю я.

– Скажи воинам, чтобы принесли воду, – говорит Инетис. – Ты помоешься здесь.

Я топчусь на месте.

– Унна! – окликает она, но я не могу заставить себя. Я никогда в жизни никем не командовала.

Инетис сползает с постели и подходит к шкуре. Она чуть приподнимает ее, чтобы снаружи было слышно, и наклоняется.

– Принесите воду. Попросите кого-то из девушек принести смену одежды для моей повитухи: корс, рубушу, сокрис, – повелевает она. – Да побыстрее. И пусть захватят скатку с постелью. Она будет спать здесь.

Я жду, что воины ей возразят, но за шкурой тишина. Я слышу топот ног – один из воинов, по-видимому, отправился исполнять приказ, второй остался на страже.

– Они принесут, – говорит Инетис, опустив шкуру и возвращаясь в постель. Она выглядит спокойнее. Взяв гребешок, начинает расчесывать волосы, но, сделав два или три движения, откладывает гребень в сторону. – Ты голодна?

– Нет, я вечерничала с девушками, – отвечаю я. Я не двигаюсь с места, так и стою в ожидании. Мне не хочется оставаться с Инетис на ночь, здесь, в этой сонной, мне тоже становится неспокойно. Это знакомое мне ощущение, но природу его я уловить не могу. Похоже на ощущение чужой магии… как будто кто-то оставил в этих стенах заговоренную вещь или свой зуб тсыя. Не опасность, а просто присутствие, но оно мне не нравится.

– Серпетис прислал вчера вести из Шинироса, – говорит Инетис, накинув одеяло на ноги. – Становится холоднее, скоро на реке станет лед. Завтра к ним отправляется тысяча воинов. С ними пойдут травники, и травница Мланкина тоже. Взяли лучших из тех, кто умеет лечить без магии. Я не думаю, что они обернутся до конца Холодов, так что ты будешь моей повитухой, Унна. Больше некому. Ты сможешь принять роды?

– Нет, – говорю я, но Инетис это не удивляет.

– Разве ты никогда не видела, как рожают? – спрашивает она, закутываясь в одеяло.

– Видела… – я отвожу взгляд, когда Инетис рассеянно запускает руку в спутанные волосы и начинает скрести голову. – Но тогда со мной была магия. Я чувствовала воду и кровь. Я могла направить их.

Это были роды моей матери, и мне было тринадцать. За черьский круг до того, как меня забрал к себе Мастер. Это были мои первые и последние роды, и моя магия тогда мне не очень помогла.

– Ты справилась с чароземом, мне говорили, – продолжает Инетис. – Ты справишься и с родами. Я помогу тебе, но ты должна будешь оставаться со мной и принять ребенка.

– Я помогу, чем смогу, – говорю я, и она кивает, как будто удовлетворенная ответом.

Приносят воду. Я забираю ведро из рук воина, одна из девушек заносит в сонную одежду для меня – и тут же выскальзывает прочь, отводя глаза от постели правительницы. Я переливаю воду в большой таз, где моется сама Инетис. Душистое мыло пахнет травами, и я беру его в руку и тут же кладу назад.

– Мойся, – приказывает Инетис. – Мне хочется спать, мне нужно, чтобы ты легла рядом.

Я никогда не раздевалась на глазах у чужой женщины. Руки дрожат, и я с трудом скидываю теплый корс, развязываю тот, в котором провела сегодня весь день. Инетис не смотрит на меня, она отвернулась в другую сторону, укрывшись одеялом почти с головой. Я заставляю себя кое-как помыться в чуть теплой воде, вытираюсь, надеваю чистую одежду. В сонной прохладно, и меня пробирает дрожь.

– Воду вылей за окно, – говорит Инетис. – И туши свет.

Я расстилаю скатку и ложусь на пол рядом с Инетис, задув пламя. Кромешная тьма окутывает нас в мгновение ока, и в этой пахнущей травами тьме я пытаюсь понять, что же чувствует Инетис, что чувствую я. Но даже если что-то и есть, оно не угрожает нам. Я думаю, что это магия Энефрет. Быть может, она охраняет нас? Ребенка? Его мать?

Я укладываюсь поудобнее, думая о том, как снова резко поменялась моя жизнь, и почти засыпаю, когда холодная рука Инетис касается моего лица, заставив меня подпрыгнуть на месте.

– Унна! – Ее шепот полон страха и кажется, она вот-вот закричит. – Унна!

Я тут же поднимаюсь.

– Я здесь, я здесь! – Мое сердце бьется как у птицы, я спешу к окну, чтобы открыть его, но голос Инетис несется мне вслед:

– Унна, ты слышишь? Ты слышишь? Не уходи, только не уходи!

– Я здесь, – повторяю я, и она вскрикивает:

– Вернись! Дай мне руку! Мне страшно! Не открывай окно!

Я сажусь на постель и хватаю Инетис за руку. Она плачет, ее худые плечи трясутся от страха и рыданий. Я прислушиваюсь к ночи, к дому, к тишине за шкурой, но ничего не слышу.

– Что ты слышишь? – спрашиваю я.

Она дышит так, словно пробежала через всю Асму. Я снова спрашиваю, но Инетис в панике, она сжимает мою руку все крепче и дышит все чаще, и я делаю то, чего никогда раньше не делала – я обнимаю ее и притягиваю ее голову к своему плечу.

– Тише, – говорю я. – Тише. Здесь никого нет. Магии больше нет, забыла? Здесь только я и ты.

Инетис тут же отстраняется, и я, напуганная тем, что перешла черту, пытаюсь подняться, но она меня не отпускает.

– Нет, – шепчет она, – нет.

И после короткого молчания:

– Ты правда ничего не слышишь?

Я качаю головой.

– Нет.

Она снова молчит, только на этот раз долго, и я понимаю, что Инетис прислушивается.

– Как будто… как будто детский голос. Или женский.

– Не слышу, – повторяю я, и почти одновременно с моими словами Инетис охает.

– Ой. Он шевелится. Дай руку, Унна. – Я не хочу трогать ее живот, я не хочу касаться ее голой кожи, но она уже схватила меня за руку и прижимает мои пальцы к своему телу. И я чувствую легкий толчок. Потом еще один, а потом прикосновение задерживается, как будто с той стороны – изнутри – кто-то тоже положил свою маленькую ручку и прислушивается к тому, что происходит.

Я отдергиваю руку и почти спрыгиваю с постели.

– Я… я почувствовала, – говорю я Инетис, стараясь, чтобы в голос не пробилась пронзившая тело дрожь.

– Обычно после того, как ребенок пошевелится, все проходит, – говорит Инетис задумчиво. – И сейчас тоже прошло.

Я слышу шорох простыней, и сонным голосом она просит меня лечь обратно. Я укладываюсь и накрываюсь своим одеялом, но тут же снова раскрываюсь и смотрю на свою ладонь. Она еле заметно светится золотом в темноте.

34. ВОИН

На том берегу слышна чужая речь. На юге ли, на севере ли – тьма во время Холодов наползает рано, и хоть вечер еще только наступил, другого берега уже не видно. Мы сидим возле костра, на котором жарится туша кабана, убитого днем в лесу, и вдыхаем ставший уже таким привычным запах дыма. Лес все еще тлеет к закату отсюда. Пламя заползло на гору – высоко, не достать, и доедает то, что может доесть. Шесть дней назад прошел холодный дождь, три дня назад он повторился. Ледяные капли помогают тушить пламя, но они же тушат костры и отбирают последнее тепло у земли. По утрам на траве иней, а в башмаки не влезть. Так и приходится спать в них. Уже без малого тридцать дней. Сколько еще – никто не знает.

Нас на берегу Шиниру уже больше тысячи – как и тех, что засели на той стороне. Асклакин вчера прислал скорохода – из Асморы идет еще войско, и, похоже, заварушка будет большая. Отец хотел отбиться двумя сотнями, но побережники оказались трусливее – или умнее, и не стали переть через реку, рискуя утопить половину отряда в мутных водах. Наш ли берег, тот ли берег – кругом обрывы, а незаметно подобраться враг уже не сможет.

– Они ждут ледостава, – замечает один из старых воинов Асклакина, покрытый шрамами времен еще алманэфретских походов Эдзура.

Его имя напоминает о мелких мошках, но никому и в голову не придет сказать об этом Эдзуре в глаза. Тяжелый, коренастый, в плечах раза в два шире обычного мужчины, он способен ударом кулака завалить лошадь – и это не байки. Он приставлен ко мне как опытный воин и советчик самим фиуром Шинироса, но мы с ним не поладили с самого начала – потому что он слишком хорошо знает о войне, а я не знаю о ней ничего. К тому же, Эдзура не любит моего отца и говорит об этом всякий раз, как замечает меня поблизости. Его жену отправили на костер шесть Цветений назад, и с тех пор Эдзура поклялся не брать в руки оружия. Только перешедшие через Шиниру побережники заставили его нарушить эту клятву. Думаю, щедрое вознаграждение, обещанное фиуром этой земли, тоже сыграло свою роль, но Эдзура об этом умалчивает.

– До ледостава Черь может еще раз взойти на небо, – отвечает ему еще один воин, имени которого я не помню – тоже из приставленных ко мне Асклакином опытных вояк. Он жмется к костру, пытаясь согреть руки, потирает ладонь о ладонь. Полная противоположность Эдзуре – худой, высокий, юркий, он предпочитает помалкивать, когда говорю я, и подает голос лишь тогда, когда уверен, что его мнение окажется к месту.

Эдзура смеется – этот смех похож на бульканье кипящей воды в большом чане.

– Снег ляжет, самое позднее, к началу чевьского круга, – говорит он. Поворачивается ко мне. – Скажи, син-фиоарна. Ты ведь родом из этих мест.

Я поднимаю голову и оглядываю берег – цепочку костров, тянущуюся, насколько видит глаз. Кто-то ходит между кострами, кто-то уже вечерничает, хрустя кабаньими костями, дозорные негромко переговариваются на самом крае Шиниру. Эдзура прав, в этих местах снег ложится рано – он ложился рано, пока миром правила магия. Что будет теперь, я не знаю.

Воины говорят о магии Шиниру, которая могла бы сама встать на защиту своих берегов, о магии леса, которая не дала бы вспыхнуть пожару, о магии оружия, которое можно было бы пустить в сторону врага даже в темноте – и оно нашло бы свою цель. Теперь этого нет. Я чувствую средь воинов Асклакина тот же страх, что и в рядах солдат моего отца. Быть может, и Холода теперь не настанут. Быть может, снова начнется Жизнь, и уже завтра птицы прилетят обратно из теплых краев, чтобы вить гнезда.

– Я не знаю, – говорю я тихо, и поднимаюсь, заметив какое-то движение со стороны леса.

Эдзура тоже его замечает, рука ложится на друс, но внешне он спокоен – впереди тоже есть воины, и они наверняка заметили приближение чужака – или не чужака – раньше.

Тень, чуть темнее, чем окружающий ее ночной мрак. Чуть ближе – и я замечаю блеск ножа, приставленного к горлу человека. От огней отделяются люди, я слышу спокойные голоса – значит, свой – но тень направляется прямо к нам, к костру, возле которого воткнули друс с привязанным к нему белым полотнищем, знак власти.

– Разведка, – говорит Эдзура, и я киваю.

Это разведчики, и они сегодня вернулись с добычей.

Ее бросают передо мной на колени – почти обнаженную женщину с мокрыми спутанными волосами, такую маленькую, что она сошла бы за ребенка. Только лицо не дает себя обмануть. Ей около двадцати пяти Цветений, и темные глаза, отражая свет костра, полны страха за жизнь. Набедренная повязка прикрывает бедра до середины, но верх ее тела открыт и груди разделены проходящей посредине полоской ткани.

– Мы нашли ее у края лагеря, – говорит доставивший ее воин. Он почти вонзает в спину женщины друс, заставляя склониться передо мной – я слышу ее легкий вскрик и с трудом подавляю в себе желание инстинктивно вступиться. – Вылезла из воды, задушила одного из дозорных. Он и не пикнул.

Я качаю головой. Побережники отправляют женщин на верную смерть по глупости? Они решили, что могут перебить нас поодиночке, голышом, без оружия?

На холодном ветру тело пленницы дрожит, но она не двигается и не пытается прикрыться руками. Я делаю воину знак убрать друс, разминаю пальцы в перчатке с боевыми иглами и наклоняюсь ближе.

– Эй, – говорю я. – Ты меня понимаешь?

– Осторожнее, – остерегает меня Эдзура. Голос его спокоен, но я знаю, что друс уже нацелен в голову пленницы, и рука не дрогнет.

Я касаюсь пальцами подбородка женщины, и она резко вздрагивает и хватает меня за запястье холодными руками. Я едва успеваю взмахнуть рукой, удерживая воинов от ударов друсами. Это не угроза, она не пытается нападать. Женщина не смотрит на меня, она опустила голову и бормочет глухим голосом одно-единственное слово:

– Темволд. Темволд.

– Ты понимаешь меня? – спрашиваю я снова, но она только бормочет и сжимает мое запястье.

– Что с ней делать? – спрашивает Эдзура. – Какой отдашь приказ? Нам нет смысла ее допрашивать, мы и так знаем, чего хотят побережники. Она ни слова не понимает по-нашему, а среди нас нет толмачей.

Он достает из-за пазухи нож и делает шаг вперед. Готов прямо сейчас перерезать ей горло – только дай знак.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, но женщина цепляется за мое запястье. Она ползет за мной, пытаясь не разжать хватку, и мокрые волосы хлещут по моей руке, как водоросли – скользкие, неприятные.

– Темволд, – повторяет она, и в голос отчетливо слышна мольба.

– Это твое имя? – спрашиваю я. Пальцы ее холодны, как лед, и я могу только представить, что она чувствует, стоя голыми коленями на промерзлой земле. – Имя?

Я кладу ладонь в боевой перчатке себе на грудь старым как мир жестом, и она настороженно следит за мной. В темноте я почти не вижу ее лица, только глаза – блестящие темные глаза, не отрывающиеся от перчатки.

– Серпетис, – говорю я.

Указываю на нее, чувствуя на себе взгляды уже доброй сотни воинов – ночная находка собрала вокруг нас несколько отрядов.

– Ты?

– Л’Афалия. – Она отзывается почти сразу. Прижимает руку к груди, оглядывается вокруг, смотрит на меня. Она не понимает, почему мы ее не убили сразу же, почему смотрим на нее и не можем отвести взглядов, почему я спрашиваю ее имя. – Л’Афалия.

Она произносит еще много слов, но мне они не нужны. Я делаю воинам знак и отступаю назад, когда женщину оттаскивают от меня. Она почти не вырывается, только охает, когда кто-то дергает за волосы слишком сильно.

– К костру ее, – говорю я. Мне нужно увидеть ее лицо для того, чтобы понять, что с ней делать. – Поближе к огню, чтобы было видно.

Я не жду – холодное прикосновение заставило меня дрожать, и мне хочется побыстрее оказаться у живительного пламени. Я спешу к костру первым, протягиваю руку, не снимая со второй перчатку, и оборачиваюсь, когда из темноты раздается вскрик.

Я слышу звук удара дерева о мягкую плоть. Еще один. Удар следует за ударом, женщина придушенно стонет, и я не сразу понимаю, что происходит. Воины просто не могут заставить ее подойти к пламени – она вырывается, царапается и пытается укусить.

– Похоже, боится огня, – замечает кто-то из отряда. – Дерется, как дикий зверь!