Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)
Унна подставляет чашку мне под подбородок, гладит меня по голове.
– Сейчас пройдет. Кровь и вода по жилам текла, кровь налево, вода направо, кровь и вода жизнь несла, кровь не отрава. Кровь не отрава. Кровь не отрава.
Жжение в животе постепенно затихает, я могу дышать и могу открыть глаза. Унна убирает чашку, отставляет ее на стол и смотрит на меня, повторяя последние слова.
– Хорошо, Инетис. – Я киваю, когда боль отступает, и Унна замолкает. – Теперь все хорошо. Моя кровь не опасна для тебя.
Она снова возвращается к очагу, помешивает бульон. Берет из кучи у очага ягоду фуфра и начинает ее чистить, изредка морщась от боли в руке. Кожу наверняка тянет, я вижу, как царапины вспухают, а потом корочка на одной из них лопается, и наружу показывается капелька крови.
– Позволь, я сделаю, – говорю я. Я ношу ее одежду, ем и сплю в ее доме. Мне не хочется быть обязанной еще больше, если она заболеет потому что рана не сможет зажить. – Я умею.
Унна смотрит на меня и поднимается с корточек, чтобы молча отдать мне нож.
Я так давно не чистила фуфр, не резала морковь, не мочалила суповину. Как будто все это было в другой жизни, которую Инетис потеряла в тот день, когда вошла в сонную Мланкина шесть Цветений назад. Руки не сразу вспоминают, как правильно держать фуфр, и я пару раз чиркаю ножом по пальцу.
Унна не сидит, глядя на меня. Она занимается другими делами – подметает пол, проверяет связки трав в углах, заглядывает в стаканчик с солью, чтобы удостовериться, что ее достаточно.
Я забрасываю порезанный фуфр в бульон и добавляю длинные волокна суповины. По дому плывет запах, он напоминает мне запах супов, которые так часто готовила мама.
Это были не просто супы, а настоящие травяные отвары. От простуды, от черномора, от больных зубов, для глаз и для ноги, для силы и для быстроты ума. Папа смеялся, говорил, что мама готовит нас для похода через пустыню, не иначе. Мама тогда указывала на мои вечно покрытые синяками руки и спрашивала отца, устраивает ли его цыпленок вместо дочери.
– Инетис синюшна той самой благородной синевой, которую так любят в Шембучени, – говорил папа. – У тамошнего наместника растет сын…
– Я не пущу свою дочь к этим лягушкам болотным, – возражала мама. – Дышать вонью, жить в сырости? Нет уж. Инетис, доедай, я подолью тебе еще супу.
– Ты, кажется, из Шембучени? – спрашиваю я Унну, когда она заносит с улицы высохшее белье – и мою ночную одежду, увидев которую, я краснею.
Она кивает, складывая одежду в стопки на столе, который уже успела вымыть после утренней трапезы. Рубуша и корс Мастера, ее собственные рубуша и корс. Она складывает корс и задумчиво гладит ткань рукой, как будто что-то вспоминает.
– Да, – наконец, отвечает. – Родилась я там.
– Ты не была дома с тех пор, как стала ученицей?
Унна смотрит на меня и молча качает головой. Лучи солнца скользят по шраму, он кажется настоящей трещиной на ее приятном лице.
– А это откуда? – Я провожу пальцем по своему лицу.
– Ударилась. – Она пододвигает в мою сторону аккуратно сложенную ночную одежду. – Это твое. Пока ты будешь носить мою одежду. Мастер не сказал мне, как долго ты здесь пробудешь, поэтому я пойду пока устрою тебе постель. Я не могу постоянно спать на полу, будем меняться.
Я и не ждала оштанского полотна для постели, но слова Унны, прямые, как и ее взгляд, меня задевают.
– Я и не думала лишать тебя твоей кровати, – говорю я. – Я здесь не по своей воле, но Мастер сам пригласил меня.
– Может, он отдаст тебе свою сонную, – говорит Унна задумчиво. – Он в последнее время спит так мало.
Мы обе замираем, когда снаружи раздается громкий треск – как будто треснуло пополам большое дерево. Трещат ветки, шелестит листва, раздаются громкие голоса. Я смотрю на Унну, она напугана не меньше меня. Это вековечный лес, здесь не рубят деревья. Здесь не ходят чужаки. Здесь и свои ходят молча, потому что лес не любит пустых слов.
– Что это?
Унна только качает головой. Она напряжена, рука тянется к зубу тсыя, сжимает его.
– Оставайся здесь, Инетис, – говорит она, не глядя на меня, и выходит из дома. Я подхожу к окну и вижу, как она осторожно идет по поляне в направлении голосов. А они становятся все громче. Как будто сюда идет десяток людей, не меньше. Десяток вышедших на прогулку по вековечному лесу людей.
Я не понимаю, что происходит.
Оглянувшись на очаг, я вижу, что суп вот-вот убежит и зальет пламя. Я хватаю ложку и начинаю помешивать кипящее варево, гадая, что происходит снаружи. Я не знаю, что Унна намерена делать, я не знаю, как мы будем защищаться в случае опасности. Я перебираю в уме подходящие слова, бешено мешая ложкой суп, пока он не утихомиривается и не сдается.
Отбросив ложку, я выбегаю наружу, не собираясь сидеть и ждать, пока что-то случится. Унна стоит посреди поляны и глядит на восход. Я встаю рядом и тоже смотрю туда, где извилистая тропа петляет меж деревьев, уходя глубже в лес.
И не верю своим глазам. По тропе, той, что недавно привела нас с Фраксисом сюда, к поляне идут люди. Много людей с топорами, друсами и ухмылками на лицах – и они видят нас, смотрят в нашу сторону, машут нам руками. Они одеты не как воины, а как лесорубы, но в их облике есть что-то странное, в их шагах, нетвердых и коротких, в их хохоте и выкриках, разгоняющих мелких животных, в топорах, которые они держат в руках так, словно до этого никогда не держали.
– Этого не может быть, – говорит Унна. – Без дорожной травы в эту часть леса попасть нельзя.
Она стоит, в растерянности теребя подвешенный на ремешке зуб и глядя на приближающихся людей. За несколько десятков шагов до поляны тропа становится почти прямой, и нас уже хорошо видно. Я пересчитываю чужаков. Девять. Двое с друсами, остальные с топорами и веревками, и среди них ни одного, чье лицо внушило бы мне доверие.
– Красотки! – раздается жизнерадостный голос, и мы вздрагиваем. – Не хотите ли угостить усталых путников чем-нибудь вкусненьким? Что делают такие милашки посреди вековечного леса?
– Этого не может быть, – снова повторяет Унна. – Это какой-то морок, я не знаю, что это.
Она смотрит на меня.
– Ты их тоже видишь?
Друс со свистом прорезает воздух и вонзается в траву у ее ног. Унна вскрикивает и подпрыгивает от неожиданности, я хватаюсь за сердце, которое готово вырваться наружу через горло. Это не морок, потому что морок не способен тебя убить, каким бы правдоподобным он ни был.
Это люди. Вооруженные люди, которые вовсе не удивлены тем, что наткнулись на нас посреди вековечного леса. Как будто они знали, куда идут и кого встретят.
Я жду, что Унна что-то сделает, но она замерла, словно друс все-таки пригвоздил ее к земле. Мужчинам остается несколько шагов – и вот они уже на поляне. Подходят ближе, разглядывают нас, останавливаются, даже не пытаясь изобразить добрые намерения. А мы застыли, как истуканы, и просто не в силах сдвинуться с места.
Я прихожу в себя первой. Смотрю в глаза тому, кто остановился ближе всех, сжимаю губы и прищуриваюсь.
– Что нужно вам и вашим людям посреди леса? Это не ваше место.
Я говорю не как испуганная вторжением женщина, а как недовольная приходом незваных гостей хозяйка дома. И им это не нравится. Они пытаются нас окружить, обойти со всех сторон, но Унна стряхивает с себя оцепенение и приходит мне на помощь.
– Уходите, – говорит она, и я чувствую, как ее магия оживает, пробуждается ото сна, движется вокруг нас, переплетаясь с моей. – Уходите.
В грудь ей почти утыкается острие друса.
– Ты не напугаешь нас своими чарами, – говорит мужчина. – А вот я запросто проткну тебя насквозь. Мне все равно, в каком виде привезти вас в Шин, маги. Награду дают за мертвых и живых.
Я поворачиваю голову и смотрю на Унну, которая бледнеет как смерть. Шин? Эти люди пришли из Шина?
– Вас послал наместник, – говорит она спокойно, хотя голос дрожит. – Зачем?
– Это не твоя забота и не наша, – отвечает мужчина. – Отвечай, маг, и не вздумай мне врать. Ты видела человека с белыми волосами?
– Какого человека… – начинаю я, но Унна перебивает меня.
– Видела. – Она бледнеет еще сильнее, опущенные по бокам руки сжимаются в кулаки. – Я видела человека с белыми волосами в конце двоелуния, когда…
– Да нет же, маг, – перебивает ее все тот же мужчина так нетерпеливо, что это звучит как грубость. – Не чевьский круг, не двадцать Цветений назад. Вчера, сегодня, три дня назад ты видела человека с белыми волосами?
Унна качает головой, на ее лице такое облегчение, что оно не может не вызвать подозрений. И если его вижу я, глядя краем глаза и слыша краем уха, то его обязательно заметят те, кто смотрит Унне прямо в лицо.
– Ты знаешь, о ком мы говорим? – спрашивает мужчина, пристально вглядываясь в ее лицо. – Правда, маг? Отвечай!
Магия взметается вверх, окутывая Унну невидимым для немагов облаком. Она чувствует опасность, но солгать не может, хоть и отчаянно желает – я слышу это в ее дыхании, в голосе, в словах.
– Да, – говорит она. – Если вы говорите о человеке с белыми волосами и синими глазами, которого зовут Серпетис, то я его знаю.
Унна едва не плачет, рассказывая то, что предпочла бы скрыть. Глаза мужчин загораются, они явно рады услышанному. Это успех, на который они не рассчитывали. Удача, которая сама свалилась им в руки.
– И ты знаешь, где он?
– Его забрали слуги наместника, – говорит Унна. – Мы его вылечили, а слуги наместника его забрали. Больше я его не видела. Это правда, – добавляет она, когда мужчина качает головой. – Маги не лгут. И вы знаете это.
Он задает еще несколько вопросов, но Унна больше ничего не знает. И уйти бы этим мужчинам своей дорогой, но искушение слишком велико. Густой лес, оружие и две девушки без мужской защиты. Я чувствую их дыхание, чувствую воду, которая бурлит в их телах. Унна наверняка слышит, как тяжело стучит в сердцах чужаков горячая кровь.
Они не торопятся уходить, хотя она сказала им все, что могла сказать. Обступают нас плотным кольцом с улыбками, не предвещающими ничего хорошего.
– Что еще вам нужно? – спрашиваю я. – Идите своей дорогой, люди наместника. Мы ничем больше не сможем вам помочь.
– Будешь раскрывать рот, и разговор вести будем совсем по-другому.
– Не зли их, – тихо говорит Унна, но злость тут ни при чем. Это не она будоражит их мысли и заставляет глаза блестеть.
Это похоть.
Я еще раздумываю, когда по взмаху руки предводителя мужчины набрасываются на нас. Их девять, нас всего двое. Нас разделяют так ловко, что мы не успеваем коснуться друг друга – и обменяться родственной магией. Крик Унны эхом разносится по лесу и тут же обрывается звуком удара.
– Я невинна! – кричит она, пока ее тащат прочь от меня. – Пожалуйста, не надо! Я невинна!
Она сопротивляется изо всех сил, но это бесполезно. Только теряет силы. Только распаляет их, этих мужиков, которые магов и за людей-то не считают.
Все эти мысли проносятся у меня в голове, пока меня оттаскивают к другому краю поляны. Я не кричу и почти не вырываюсь. Я вижу, куда меня тащат – к воде, к ручью, от которого испуганно прыскают в разные стороны мелкие козявки.
– Ну а ты что? – скалится мне в лицо мужчина, задававший вопросы. – Что не кричишь? Привыкла магов обслуживать? Думаешь, легко отделаешься?
Они швыряют меня в траву. Крики Унны оглашают лес, но я молчу и даже не вскрикиваю, когда один из мужчин влепляет мне пощечину – просто чтобы не смотрела на него, чтобы понимала, кто здесь главный. После быстрого обмена репликами решают, что первым к делу приступит предводитель. Он подходит ко мне, на ходу развязывая пояс сокриса и не замечая, что лежу я волосами в холодной воде ручья. В воде, которая подчинится мне прямо сейчас, когда я скажу ей
убей их
– Вода принадлежит мне, – говорю я громко и вытягиваю вперед руку.
Ничего не происходит. В глазах мужчины появляется страх, словно он только что вспоминает, что собрался овладеть той, которая живет в вековечном лесу, на поляне посреди вековечного леса. Но вода спокойно течет мимо, и никто не падает на землю, корчась в судорогах, а значит
а теперь убей их
– Ну что, маг, сама снимешь сокрис или нам постараться?
Вокруг хохочут. Меня хватают за руки и за ноги, разводя их так широко, как только возможно. Унна уже не кричит, и я боюсь, что опоздала, но я не могу торопиться, потому что эта вода меня не знает, и она не привыкла подчиняться той, кто ей никогда не приказывал.
– Моя вода или нет, причини вред, – говорю я тихо, глядя мужчине в глаза, когда он наклоняется. Тянет руку к кушаку моей бруфы. – Причини вред.
– Закройте ей рот, – рявкает мужчина, и чья-то грязная рука зажимает мне рот.
В животе все сворачивается, тошнота такая сильная, что я боюсь, что меня вырвет прямо сейчас. Я дергаюсь, пытаясь убрать с губ потную мужскую руку, но вырваться не могу. Один за другим меня накрывают спазмы.
Только не это. Только не это, приди же в себя, Инетис, они же сейчас причинят девочке боль, они же сейчас вас обеих изнасилуют.
убей же их
Я чувствую, как ручей выбирается из берегов и течет под меня, пропитывая одежду, волосы, заставляя тело покрыться мурашками. Вода очень холодная, она холодна, как лед, но она пришла ко мне на помощь, и это главное.
С трудом дыша через нос, борясь с подступающей к горлу желчью, я изворачиваюсь и, резво повернув голову, на мгновение избавляюсь от закрывающей рот руки.
Мне достаточно просто плюнуть в воду. И перестать дышать, чтобы самой не попасть под действие чар.
Мужчина наваливается на меня, раздвигая мне ноги своим жестким коленом, и тут затекшая под меня вода становится самой отвратительной скользкой стоячей болотной водой в мире. Коричнево-зеленой жижей, в которую я погружаюсь почти полностью, в которой оказывается вместе со мной и тот, кто собрался овладеть мною. Но это еще не все. Вонь от нее поднимается такая, что если бы я не задержала дыхание, я бы прямо сейчас вывернулась наизнанку.
Гниль. Тина. Прожаренные на солнышке дохлые рыбы с разложившимися, съеденными шмису телами.
Они всплывают вокруг нас, они в моих волосах, под пальцами моего насильника, вокруг замерших от неожиданности мужчин.
Они не готовы к такому удару. Мужчины зеленеют лицами, бросаются врассыпную, окатывая себя и друг друга содержимым желудков. Тот, что лежал на мне, скользит, пытаясь встать, и падает прямо лицом в эту вонючую мерзость, когда я резко поджимаю ноги, лишая его опоры. Я поворачиваюсь и быстро ползу прочь на четвереньках. Я слышу, как его выворачивает наизнанку, но уже не смотрю, что будет дальше.
Я вскакиваю на ноги так быстро, как только могу. Бегу, распространяя вокруг себя зловонный запах, к другому концу поляны, где корчится под голым мужчиной обнаженная до пояса Унна. Вода следует за мной, ползет, чавкает, отвоевывая себе пространство, мешает мне двигаться.
Мужчины облегчают желудки у края поляны, они выведены из строя надолго. Но остальные замечают меня и один хватается за друс, и я тоже выдергиваю из земли забытый друс и сжимаю его в руке, тяжело и быстро дыша ртом, чтобы не чувствовать вони.
Я могла бы убить его. Но я боюсь смерти и крови, и боюсь пронзить друсом и Унну. Я призываю на себя воду ручья, я зову эту зловонную коричнево-зеленую жижу за собой, и она неохотно, но подчиняется мне.
Ползет к ним.
Поднимается по щиколотку.
Воняет гнилью и дохлятиной.
– Отпустите ее! Быстро!
Мои волосы заляпаны грязью, одежда тоже, сокрис то и дело сползает вниз. Мужчина замахивается. Если он метнет друс, мне не жить. Я мысленно прошу у Унны прощения и закрываю глаза, понимая, что выход тут только один.
Земля под нами становится мягкой, когда ее пропитывает вода. Мы погружаемся в болото по пояс, а Унна с насильником уходят с головой. Я надеюсь, она задержала дыхание. Я делаю глубокий вдох и опускаюсь в воду, которая сразу же скрывает меня от друса. Он пролетает мимо, древко чиркает по моей макушке.
Дно под моими руками противное и скользкое, и вода кажется грязной и тухлой, но я должна открыть глаза. Это не настоящее болото. Это вредная вода, морок, созданный магией леса и ручья. В ней может утонуть только тот, кто поддастся магии и поверит.
Я выдыхаю и открываю глаза. Белое тело Унны лежит на дне, она бьет ногами в попытке освободиться, но, похоже, ничего не получается. Я вижу ноги бегущих прочь мужчин, видимо, им тоже хочется избавиться от утренней трапезы поскорее.
Я глубоко вдыхаю и снова призываю воду. Теперь ее столько, что я могу встать на дно ногами и выпрямиться. Я отталкиваюсь и плыву к Унне, с трудом определяя направление в этой мутной зеленой воде. Я хватаю ее за волосы и тяну на себя, тяну сильно, причиняя боль, но у меня нет другого выхода.
Мужчина еще бьется в ее объятьях, но уже слабо. Я понимаю, что ошиблась, и что это ему нужна помощь, а не ей. Она в ужасе, но ей магия не страшна, а вот он сейчас наглотается воды и захлебнется, если она его не отпустит.
Я хватаю Унну за голову и заставляю посмотреть на себя.
– Отпусти его, – шепчу я одними губами. – Отпусти. Не убивай его.
Я касаюсь ее пальцев, сжимающих плечи мужчины. Смотрю в глаза, наполненные страхом, вижу, как в воде мерцает зеленоватым светом тонкий шрам, пересекающий ее лицо.
– Отпусти. Ты же убьешь его. Отпусти, отпусти.
Наконец, она кивает. Разжимает хватку, и я тут же тяну ее за волосы прочь. Унна хватает меня за руку, и в этот момент я говорю обратное присловье.
Вода уходит под землю.
Мы с Унной падаем на траву, мокрые, покрытые тиной и травой, облепленные грязью. Вокруг нас стонут, охают и пытаются подняться на ноги обессилевшие от тошноты, ошарашенные мужчины.
Унна плачет, закрывая низ живота руками. Сворачивается в клубочек на боку и сотрясается от рыданий, прижимая руки к лицу.
– Они обидели тебя? Он… успел? – Я с ужасом жду ответа, но к моему облегчению, она мотает головой.
Я поднимаюсь на ноги, не ощущая больше зловония морока. Его быстро разносит ветер, на поляне уже можно спокойно дышать. Подтягивая спадающую бруфу, я оглядываю поляну и нахожу взглядом того, кто пытался меня взять. Он, шатаясь, стоит на ногах, и тоже смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.
– Убирайтесь, – говорю я. – Убирайтесь, или я все повторю.
Я не двигаюсь с места до тех пор, пока они не покидают поляну. Осыпая нас отборными ругательствами, клянясь привести сюда отряд солдат, который выжжет поляну дотла.
– Ты еще пожалеешь, что родилась на свет, маг, – говорит предводитель, последним ступая с поляны на тропу.
В следующее мгновение тропа оказывается пуста.
Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом прояснившийся разум подсказывает мне разгадку.
Только безумец станет держать дорожную траву в кармане пропитанного водой корса.
– Бродите теперь по лесу до конца времен, – говорю я со злой улыбкой, глядя туда, где тропа скрывается за деревьями.
20. МАГ
Шкатулка кажется тяжелой. Серпетис с трудом достает ее из ямы, кряхтит, ставя на землю – и сразу отступает, как будто она раскалена, и он боится обжечься. Энефрет внимательно за ним наблюдает, ее взгляд светится одобрением, а на губах змеится легкая улыбка.
– Ты молодец, Серпетис, – говорит она своим мелодичным голосом. – Открой ее здесь. Тебе не нужно нести ее к костру. Печать внутри.
Пока Серпетис возится с железным замком, пытаясь открыть его без помощи ключа, я обдумываю сказанное Энефрет, слова, которые она сказала – и которые улетели на восход стайкой перепуганных птиц.
Серпетис не обратил на них внимания. Он как будто и не слышал, как будто пропустил мимо ушей. Но я запомнил и молчать не стану.
– Ты сказала, ты создатель, – говорю я, глядя, как Серпетис снова берется за лопату. – Что значит «бог»?
Она смотрит на меня и глубоко вздыхает. Соски ее грудей напрягаются, и я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как в паху вспыхивает пламя. Энефрет смеется, ее смех заглушает звонкий удар. Серпетис пытается сбить замок лопатой.
– Ты задаешь правильные вопросы, – говорит она. – Но ответы на них я дам тогда, когда вы соберетесь все вместе. Когда я решу, что пришла пора.
На лице Энефрет улыбка, но голос звучит тяжело, и слова подобны камням, падающим с гор во время камнепада. Она говорит, как благородная, но может ли быть благородной женщина, расхаживающая по миру голой?
– Мне не нужна одежда, – говорит Энефрет.
Дзынь! Дзынь!
– Моя природа не похожа на вашу, и потому мне не нужно защищать свое тело от ваших глаз. Ты не сможешь взять меня, Цилиолис. Даже если очень захочешь. – И она усмехается мне в лицо.
Дзынь. Дзынь!
Я чувствую, как горят щеки, но не намерен отводить взгляд. Я не был близок с женщиной ни разу в жизни, но откуда она знает об этом, а точнее, откуда я знаю, что она знает?
– Мне ведом весь этот мир, – говорит Энефрет, делая шаг ко мне. Она внимательно смотрит мне в глаза, ее губы приоткрываются, словно намекая на поцелуй. – Я знаю о твоем желании, Цили, я чувствую твои мысли. Я знаю, что творится у тебя на сердце.
Она касается моей груди своей нежной полной рукой. Поглаживает ткань корса смуглыми пальцами, заставляя сердце сбиться с положенного ритма. Внутри меня кровь превращается в жидкий огонь, она жжет меня, она затуманивает мысли, лишает рассудка.
Мне хочется коснуться ее, уложить на мягкую подушку пепла, прильнуть губами к ее губам. Касаться ее руками, целовать живот и пышные бедра. Погрузиться в ее плоть своей плотью.
Дзынь! Дзынь!
– Я обещаю твоему сердцу покой, – говорит она совсем не то, что я ожидал услышать. – Именно поэтому я и выбрала тебя, Цилиолис. Ты не знаешь, чего я тебя лишаю. Я дам тебе покой. Твоему телу, твоему сердцу, твоим мыслям.
Она касается моего лба, чресл и сердца, и от прикосновения мне становится жарко. По спине под корсом бегут мурашки, снаружи тело леденеет, но внутри меня пылает жар. Желание. Страсть. Похоть.
Мне казалось, Энефрет ниже меня, но сейчас она совсем близко, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Они черны, как уголь, в них полыхают искры и танцуют языки пламени. Я не могу отвести от нее взгляда, я не могу дышать, когда она так смотрит на меня.
– Поцелуй меня, – говорит она, кладя руку мне на затылок. – Поцелуй свою мать, Цилиолис. Поцелуй меня…
Дзы-ы-ы-нь!
– Получилось!
Голос Серпетиса полон ликования, и Энефрет отворачивается, отпуская меня. Я шатаюсь, голова идет кругом, в глазах темно. Что это было? Земля уплывает из-под ног, и мне приходится опуститься на колени, чтобы прийти в себя, чтобы снова научиться дышать и мыслить.
– Касайся неутаимой печати, Серпетис, – говорит голос Энефрет совсем близко. – Не бойся. Верь мне.
Я поднимаю голову, моргаю, чтобы прогнать туман. В руках Серпетиса – небольшой кусок домотканого сукна, скрепленный печатью. Он протягивает к ней руку, но пальцы его дрожат, и коснуться печати он не может. Боится. Любой бы боялся на его месте.
Отзовется печать на его кровь – значит, он наследник Асморанты, сын Мланкина, будущий владетель земель от неба до моря и до гор.
Не откликнется – значит, быть Серпетису владетелем развалин, хозяином пепла и дыма, и ветра, что гуляет над его деревней.
И он колеблется. Рука еле заметно дрожит над печатью, на лице – сомнение. Я надеюсь, что он – наследник. Я надеюсь, что шел за нужным человеком, что мое путешествие и мой плен были не напрасны.
– Не бойся, Серпетис, – говорит Энефрет, подходя к нему.
Я поднимаюсь с земли и вижу, как ее пальцы нежно касаются его занесенной над печатью руки. Энефрет кажется такой маленькой рядом с Серпетисом, хотя мгновение назад была намного выше меня. Маленькая женщина с темными глазами, красивая и такая хрупкая.
Меня вдруг пробивает молнией суеверный страх. Я никогда не видел такой магии. Я никогда не прикасался к чему-то, настолько наполненному силой. Ее пальцы дотронулись до моей груди легко, играючи, но ноги отказались меня держать, а магия теперь бурлит внутри, как в котелке на огне бурлит кипящая похлебка.
Он не отдергивает руку. Позволяет Энефрет сжать свои пальцы и поднести к печати.
Когда они касаются ее, печать вспыхивает ярким алым огнем и рассыпается в прах. Серпетис стоит и смотрит на свою руку в руке Энефрет и молчит. Затем поднимает взгляд и смотрит на нас, и на лице его написано неописуемое облегчение.
– Это значит, что я – наследник, – говорит он, переводя взгляд с Энефрет на меня.
Она кивает с улыбкой, протягивает руку и гладит Серпетиса по щеке. Он покорно позволяет.
– Ты – сын прекрасной Лилеин, – говорит Энефрет. – Сын Мланкина. Наследник Цветущей равнины. Серпетис, этот знак на твоих пальцах будет гореть огнем до конца чевьского круга. После он исчезнет, и ты ничем более не сможешь доказать своего родства с Мланкином.
Энефрет замолкает. Поднимает руку Серпетиса и поворачивает ее ладонью вверх.
Я никогда не видел такого раньше. Кончики пальцев Серпетиса, которыми он касался печати, светятся. Словно огонь тлеет внутри них, словно под кожей каждого пальца пылает маленький костер. Это тоже магия, и это теперь часть него. Ненадолго, до момента, как Черь сменит Чевь на небосклоне, но все же.
– Нам пора идти дальше, – говорит Энефрет и оглядывается на меня. – Цилиолис, мы возвращаемся в Тмиру.
И она закрывает глаза.
На мгновение становится темно, а потом свет возвращается, но все уже выглядит иначе. Колосящиеся поля, далекий лес на горизонте, высокая трава под ногами. Я знаю это место – здесь мы с Инетис бегали в детстве, играли, прятались в траве. Здесь искали травы и пробовали заклятья. Это мой дом, моя родина. Земля Тмиру, до которой от южной границы почти тысяча мересов. И мы прибыли сюда в мгновение ока.
– И тебе, и Серпетису не стоит показываться здесь, – говорит Энефрет так, словно продолжает незаконченный разговор. – Но тебе нужно кое-что сделать, прежде чем мы вернемся в лес.
Я все еще оглядываюсь вокруг, не веря глазам. Серпетис отрешен, он не отрывает взгляда от кончиков своих пальцев, и похоже, ему все равно, что говорит Энефрет. Но не мне.
– Ты войдешь в свой дом, – продолжает она, глядя на меня. – Ты пройдешь так, чтобы тебя не заметили. Тебе нужно забрать из дома покрывало Сесамрин, которым она укрывала вас в детстве. Твой отец хранит его в ее сонной. – На лице Энефрет проступает грусть. – Твоя мать – сильный маг, Цилиолис. Мне жаль, что так вышло, но ее магия поможет нам.
– В чем поможет?
Вопрос задаю не я. Это спрашивает Серпетис, и его лицо сейчас – это лицо Мланкина, уводящего мою сестру в сонную шесть Цветений назад.
– Ты помогла мне найти печать, Энефрет, – говорит он. – Я говорю тебе «спасибо», но до конца чевьского круга все меньше времени, и мне надо попасть в дом своего отца, пока я еще могу доказать, что я наследник.
Он делает шаг назад, не отводя от нас взгляда, и я знаю, что он скажет еще до того, как слова срываются с его губ.
– Я хочу уйти.
– Ты не можешь уйти, Серпетис, – говорит она.
– Ты не можешь меня задержать, – говорит он.
Энефрет делает шаг вперед, и я вижу, как она снова становится высокой. Выше меня, выше Серпетиса, выше самого высокого виденного мною человека. Вокруг становится темно, как будто вдруг настал вечер. С полей тянет холодом, лес угрожающе шумит в стороне, птицы с криком взлетают из травы.
Энефрет теперь по-настоящему огромна. Ее волосы стелятся черной рекой под ногами, на кончиках пальцев сверкает пламя, а лицо больше не привлекательно-смуглое – оно бледное, мертвенное, неживое.
– Ты не уйдешь сегодня, Серпетис, – говорит она, и от звука ее грудного голоса меня пробирает дрожь. – Твоя судьба связана с домом Мланкина, но не так, как ее связываешь ты. Я разрешу тебе уйти завтра и сама перенесу в Асмору, но сегодняшний день и эту ночь ты проведешь со мной.
Он смотрит на нее, и я вижу на его лице уже знакомое мне выражение. Это Серпетис – тот, что ненавидит магов и магию, тот, что признает меч и силу и не верит в заклятья и травы. Хотя как тут можно не верить?
– Я приказываю тебе отпустить меня, – говорит он. – Именем правителя Асморанты.
Энефрет смеется, голос эхом раскатывается по земле, заставляя ее задрожать.
– На этой земле и в этом мире приказываю я, – говорит она.
Взмах руки – и Серпетиса подхватывает поток воздуха. Он зависает над землей, и спустя мгновение из его груди вырывается крик боли. Корчась от боли, не в силах даже кричать, извиваясь в незримой хватке, Серпетис пытается вырваться – но из этой хватки вырываться бесполезно. Я вижу, как краснеет его лицо, как сжимаются зубы, как течет по коже пот. Энефрет молча наблюдает за ним, она ни разу не оглянулась в мою сторону.
Серпетиса выгибает дугой, суставы выворачиваются, я слышу хруст костей, которые готовы сломаться. Он, сын Мланкина, задыхается от боли. Так же, как задыхалась от боли его жена, моя Инетис. Я смотрю на его страдания и представляю себе боль и муки Инетис. Ее сжигаемое заживо внутренним огнем тело, ее страх и отчаяние, и надежду, которой Мланкин лишил ее, убив нашу мать.
Но боль Серпетиса не приносит мне удовольствия. Это его отец должен страдать, это он должен мучиться. Я готов сделать шаг и просить Энефрет отпустить его, но тут она резким взмахом руки сверху вниз прекращает пытку.
Серпетис мешком валится к ее ногам.
– Ты еще не понял, кто я, смертное создание, – говорит она, пока он кашляет и стонет, пытаясь прийти в себя. – Я могу превратить тебя в пыль одним движением руки. Ты будешь подчиняться мне или умрешь, Серпетис, сын Дабина. Выбирай сейчас. Мое терпение на исходе, а твои мысли так непроходимо глупы.
Она снова вытягивает вперед руку, и невидимая сила поднимает Серпетиса на ноги.
– Говори.
Он еще задыхается, и ему еще больно, и он запомнил мое молчание и то, что я не попытался ему помочь – я успеваю заметить это в его взгляде. Голос Серпетиса слаб, но слова хорошо различимы.
– Хорошо, Энефрет, – говорит он. – Ты сильнее. Ты можешь заставить меня подчиниться.
Она снова становится той соблазнительной женщиной, которой предстала пред нами у магического костра. Становится меньше, темнеет, сочувственно вздыхает. Берет Серпетиса рукой за подбородок и смотрит ему в глаза – долго, пристально.
– Мне не придется тебя заставлять, – говорит она. – Я не стану больше мучить тебя, Серпетис. Когда колесо повернется, твоя судьба настигнет тебя. И тогда ты все сделаешь сам.
Она поворачивается ко мне.
– Поторопись, Цилиолис. Возвращайся сразу же, и ни с кем не разговаривай.
Мысль о том, чтобы снова переступить порог родительского дома, кажется мне странной. Я не был там шесть Цветений, я ни разу не подходил к дому ближе, чем на мерес. Я знал, что мой отец жив и здоров, знал, что Тмиру по-прежнему находится в его власти, но не виделся с ним ни случайно, ни намеренно.
Я исчез сразу после того, как Инетис стала женой Мланкина. Уже потом меня настигли слухи о собственной смерти – якобы Цилиолис, сын наместника Тмиру, умер от какой-то болезни или от случайного удара друсом, или от очищающего огня. Я не знаю, кто их распустил, но слухи играли мне на руку. Мою мать искали пять долгих Цветений. Обо мне не почти не спрашивали. Просясь переночевать в какой-нибудь домик, я не всегда закрывал капюшоном или чарами лицо, но меня никогда не узнавали. Возможно, это были какие-то материнские чары. Может, мама пыталась защитить меня, того, кто остался верен магии и не предал ее, как предала Инетис.
