Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)
– Я – ученица Мастера, – послушно отвечаю я осипшим голосом. – Маг крови и воды из вековечного леса…
Я кашляю, и мне подносят еще воды. Надо же, какие почтительные. И не скажешь, что схватили посреди ночи и воткнули в шею ядовитую иглу.
– Зачем вышла из леса, ученица? – Светловолосый снова берется за друс, кивнув своему товарищу. – Унеси эту тряпку к лесу и брось туда. Это ее кровь. Если она – маг крови, она может на ней колдовать.
Его товарищ послушно уходит, пока я рассказываю все то, что говорила сначала тому парню в деревне, а потом мужчине, у которого просила на дороге воды.
Светловолосый смотрит на меня, словно решая, верить или нет. Меня не успевает это удивить – следующие его слова все объясняют.
– Ты знаешь о запрете. – Я киваю. – Знаешь о том, что нарушила его. Нам рассказали, что какая-то женщина смущает на дороге честных людей, выпрашивая у них воду.
Я сжимаюсь под его взглядом, зная, что солгать не смогу. Если маги не расхаживают по Обводному тракту каждый день, то речь шла обо мне. Тот мужчина донес, не задумываясь, просто потому что соблюдал закон. Не знаю, на что я рассчитывала. На людскую доброту?
– Так это была ты, – говорит он. Мне остается только кивнуть. – Ну что ж, значит, мы нашли нарушителя. Иди, если пойдешь. Можешь справить нужду в овраге, здесь не видно.
Руки мои связаны, ноги тоже, и иду я медленно и часто спотыкаясь. Наконец кое-как сделав все, что нужно, я возвращаюсь назад, и меня снова усаживают в повозку. Мы продолжаем путь. Солдаты на ходу подкрепляются хлебом, который запивают водой из фляжек, и я вспоминаю, что тоже голодна.
Скоро Шин. Я знаю эти места, уже совсем рядом должна начинаться тропа, ведущая к дому Мастера. Я бы прикусила губу до крови и попробовала бы поколдовать, но мужчина с перчаткой не сводит с меня глаз. Ему нужно только сжать кулак, и игла вонзится в мое тело. Я не успею сказать даже пары слов, а к списку обвинений в нарушении запрета и попрошайничестве за пределами леса добавится еще и попытка побега.
– Отпустите меня, – говорю я, поймав его взгляд. – Мы только что проехали нужную мне тропу, позвольте вернуться в лес.
– Чтобы ты вышла оттуда снова, когда мы отъедем? – Мужчина с перчаткой усмехается. – Мы сопроводим тебя к наместнику, как и положено. Пусть он решает.
– Хотите, я дам вам конь-траву? – Моя попытка торговаться жалка, но мы все дальше от тропы, и я должна попытаться. – Ваши лошади всегда будут свежими, здоровыми, молоко у них будет вкусное.
– Мы выбросили все твои сверточки, маг, – говорит светловолосый, и горький стон срывается с моих губ.
Травы. Травы двоелуния, которое снова наступит только четыре Цветения спустя. Мастер ждал их от меня, и он вряд ли доживет до следующего двоелуния. Я потеряла дорожную траву, а теперь еще и травы, за которыми шла через ночь, лес и мороки.
Я опускаю лицо и пытаюсь не расплакаться. Я и в самом деле бездарность. Ученица, не способная выполнить ни одно серьезное задание. Куда мне становиться магом.
– Как видно, тебе эти сверточки были нужны, – говорит светловолосый. – В них была конь-трава?
– Да, – говорю я сквозь стиснутые зубы.
– И ты хотела купить свою свободу пучком несуществующей травы? – Я, наконец, улавливаю в его голосе ярость и поднимаю голову. Мы встречаемся взглядами, и его взгляд пылает. – Хотела, чтобы мы разрешили тебе достать один из сверточков и поколдовать, да, маг?
– Я не травник, – начинаю я, но светловолосый подает знак, и боевая игла вонзается мне в грудь.
– Обыщите ее еще раз. Мы подъезжаем к Шину, она могла чего-то насобирать, пока ходила в овраг. Наместник не поблагодарит, если от ее магии у его коров молоко скиснет.
Я падаю на бок, не в силах пошевелиться. В этот раз забвение приходит с острой болью в груди и длится дольше. Я прихожу в себя уже в городе, но на этот раз я крепко связана, и никто не собирается помочь мне усесться. Так и приходится трястись в повозке, глядя в голубое небо и слушая гомон людских голосов вокруг. Мы проезжаем рынок – я понимаю это по выкрикам торговцев, звону кузнечного молота и запахам, от которых мой желудок делает попытку откусить кусочек себя самого. Я страшно голодна и снова хочу пить. Но мы уже рядом с домом наместника, и страх заползает в меня скользкой змеей, сжимается кольцами вокруг сердца и замирает в ожидании. Что будет?
Что будет со мной?
Я думаю о Мастере. Он уже должен был забеспокоиться. Меня не было три дня, он уже должен был понять, что что-то не так. Я надеюсь, что он почувствует, где я. Догадается, что я попала в руки солдат, и, может, придет в Шин, чтобы просить за меня.
Повозка останавливается, колеса в последний раз скрипят, замирая. Мужчины окружают меня, светловолосый внимательно глядит мне в лицо и чуть раздвигает губы в ухмылке. Протянув руки, он обхватывает меня за плечи и помогает сесть. Пальцы перчатки с боевыми иглами вытянуты в мою сторону, друс тоже. Я оглядываюсь вокруг. Голова еще кружится. Места этого я не знаю, но догадаться, куда меня привезли, не составляет труда.
Дом наместника – длинный, с двумя входами и рядом светлых окон. Плетеная дверь открывается, и наружу выходит кто-то из работников – высокий мужчина в замызганном корсе с тазом для умывания в руках. Он смотрит на меня, смотрит на солдат, и до него постепенно доходит, что именно он видит перед собой.
Таз с водой едва не выпадает из его рук. Глаза выпучиваются, рот приоткрывается, на лбу выступает пот.
– Чего уставился? – Светловолосый тут как тут. – Наместник дома?
– Нет, он… Он на рынке с мигрисом, собирает гиржу, – отвечает работник. Немного думает, оглядывает меня еще раз и добавляет: – Благородный.
Солдат фыркает.
– Скоро ли вернутся?
– Да уж скоро должны… благородный.
Работник мнется, на его лице – страх и любопытство одновременно. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом – три укуса боевой иглы за день будет много. Я еще не пришла в себя после второго, а мужчина с перчаткой следит за мной неотрывно, даже не моргая. Наконец, подхватив таз поудобнее, он спешит прочь.
– Ждем наместника, – говорит светловолосый.
Мне тяжело сидеть со связанными руками и без опоры для спины, но я креплюсь изо всех сил. Светловолосый снова дает мне воды, и я помимо воли дарю ему благодарный взгляд, на который он отвечает приподнятой бровью. Да, это не жест доброй воли, а всего лишь милость тюремщика к пленнику, но для меня эта вода – настоящее спасение.
Яд постепенно отпускает мое тело. В груди теперь жжет так же, как и в шее, которая кажется мне распухшей и какой-то чужой.
Дом наместника стоит чуть на отшибе, так, чтобы городские дороги не проходили мимо и народ без надобности не любопытствовал. Редкие прохожие глядят на меня заинтересованно, а на солдат – с уважением. Вот, мол, поймали преступницу, молодцы. Я опускаю взгляд, чтобы не выглядеть вызывающе, и смотрю на свою пыльную и грязную одежду. Бруфа выглядит так, словно я ходила в ней чевьский круг, не меньше. А ведь перед походом в лес я постирала ее. Я кажусь настоящей замарашкой, бродягой, а вовсе не магом, который может заговаривать кровь и воду. Неудивительно, что в глазах прохожих нет испуга. Чего тут бояться.
– Кажется, едут, – спустя недолгое время говорит коренастый.
Светловолосый приосанивается, покрепче хватается за древко друса, кивает остальным. Взяв кобылу под уздцы, коренастый отводит ее чуть в сторону, и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.
Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них – наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он – тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.
Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику – тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.
– Что это? Почему? – Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. – Откуда это?
«Это» – судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз – чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.
– Поймали на Обводном тракте, фиур, – говорит светловолосый. – Попрошайничала. Смущала проезжающих.
– Девушка, – обращается ко мне наместник, – подними голову и скажи мне, кто ты.
Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.
– Я – ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.
– Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? – спрашивает он мягко. – Да, – отвечаю я.
– И у тебя были на это причины?
– Да, – говорю я. – Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.
– Ты приставала к путникам?
– Да. – Я рассказываю о встрече с двуколкой.
Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я – маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.
– Она пыталась подкупить нас, – говорит смуглый солдат с перчаткой. – Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.
Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.
– Фиур, – после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. – Мы должны обсудить…
– Да-да, помню, – тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. – Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.
Потом смотрит на меня.
– Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. – Наместник кивает, словно утверждая. – Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.
– Будет сделано, фиур, – склоняет голову светловолосый.
– Потом возвращайтесь. Я одарю вас.
Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.
Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.
11. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Если есть что-то сильнее боли тела, то это боль сердца. Из меня его словно вырвали. Лишили меня света, который освещал мир вокруг, и теперь я не могу видеть его красок и цветов.
Бородач везет меня к вековечному лесу, а сердце тянет меня назад, к сыну, который оплакивает мать, считая ее мертвой. И я тоже плачу.
Мы почти приехали – далеко впереди, на горизонте, уже виднеются синеватые кроны хвойных деревьев и зеленоватые – лиственных. Лес кажется сине-зеленым морем, раскинувшимся в самом сердце Цветущей равнины, оно колышется и ходит волнами, оно живет и дышит, и это дыхание ощущает на себе вся Асморанта.
Дыхание магии.
– Убивался как твой сынок, – повторяет бородач снова и снова, разрывая мне сердце. – Так плакал, так кричал. Вся Асма слышала.
Я закрываю глаза, и слезы текут ручьем. Я в одной одежде уже третий день, мое немытое тело пахнет, а в волосах, кажется, уже кто-то завелся, но меня все это не волнует. Я хочу вернуться назад, я так сильно хочу вернуться назад. Обнять своего сына, прижать его к себе, сказать, что я жива.
– Если бы твой сын обладал магией, половина Асмы уже была бы на пути во тьму, – говорит бородач, направляя лошадь с холма вниз. – Остановимся в овражке. Переночуем. К вековечному лесу не стоит подъезжать ночью, хоть и двоелуние уже кончилось. Себе дороже.
Я сижу, укрывшись рогожей, и вытираю слезы руками. Услышав слова старика, я поворачиваюсь и смотрю вдаль. Мы спускаемся с холма, и лес из виду пока пропал. Солнце уже покатилось с небес на ту сторону мира, но до заката мы могли бы успеть – времени много, лошадка бежит резво, отдыхали мы недавно. Почему он не решается?
Чем ближе мы к вековечному лесу, чем больше вокруг нас – в воздухе, в траве – чистой магии, тем лучше я себя чувствую. Моя магическая сила возвращается ко мне. Я – маг ветра и воды, моя сила носится по воздуху, питается запахами, овевает меня своим дыханием. Я чувствую лесные ароматы, а лес вскоре почувствует меня. Я ступлю меж деревьев, и ветки сомкнутся за мной – и лес обнимет ту, чью магию он почувствовал.
– Наверно, твой муж уже понял, что проводников заморочил маг, – говорит бородач. – А может, это ты заморочила их и сбежала.
Я уже давно поняла, что он никакой не проводник. Мланкин не отправил бы свою неугодную супругу в такой путь в сопровождении одного-единственного человека, да еще и такого странного. Я догадываюсь, что он навел морок – положил вместо меня в повозку полено или просто сверток ткани, и с помощью заклятья сделал его похожим на меня. На ночь этого морока должно было хватить, а вот утром, обнаружив вместо изгнанной правительницы куклу, солдаты наверняка пришли одновременно в ярость и в ужас. Наказание Мланкина будет – и уже было – жестоким.
Но для того, чтобы сделать такую куклу, нужна моя кровь. Я не знаю, как этот бородач ее достал, и единственное возможное объяснение, которое я нахожу, кажется безумным.
– Меня должны были охранять, – говорю я. – Как тебе это удалось?
Он хмыкает. Мы съезжаем в овраг, и лошадка останавливается, тут же начиная щипать траву. Повернувшись ко мне, бородач прищуривается и кивает.
– Ты же маг, Инетис. Есть много способов обмануть человеческие глаза.
– Тебе помогал мой брат? – спрашиваю я. Я даже оглядываюсь вокруг, словно ожидая, что Цили вдруг появится откуда-то из-за холма. – Это Цилиолис тебе помог? Он ждет меня в лесу?
Бородач качает головой.
– Твой брат? А разве у правительницы есть брат? Все знают, что твой брат умер от лихорадки много Цветений назад.
Я замираю, понимая, что он прав. Меня пронзает ужас, и я не сразу понимаю, что он не просто говорит мне это – он знает, что это не так.
– Пусть знают и дальше, – говорит бородач. – Но ты ошиблась, Инетис. Твой брат далеко отсюда, и я не служу ему и не помогаю.
– Откуда ты столько знаешь? – спрашиваю я. Сердце наполняется почти суеверным страхом – кажется, этот человек в курсе всего, что творится вокруг, ему знакомы все имена и все заклятья, и все виды магии. – Ты увез меня из-под носа слуг правителя Асморанты, ты знаешь имя моего брата и знаешь, где он, ты знаешь моего сына…
– Время еще не пришло, – говорит он, разводя руками. – Но я не враг тебе, Инетис, не враг. Я пойду с тобой в вековечный лес и доведу тебя до жилища Мастера, который даст тебе приют. Я дам весть твоему брату, чтобы он знал, что ты жива и смог тебя найти.
Я сжимаю руки в кулаки.
– А что взамен?
– Взамен ты должна будешь сделать то, что повелит тебе твое сердце.
В его устах эти слова звучат нелепо, но они только усиливают мой страх. И добродушное выражение этого бородатого лица совсем не помогает его унять.
– Что я должна буду сделать? – повторяю я.
Бородач достает узелок с едой, разворачивает его и предлагает мне краюху хлеба и сушеное мясо.
– Голодна, Инетис?
Я хмурюсь и злюсь из-за его недомолвок, но от еды не отказываюсь. Мы вечерничаем в тишине, нарушаемой лишь стрекотом каких-то букашек да шелестом травы на ветру. Потом, завернувшись в рогожу, бородач ложится спать, а я выбираюсь из повозки по нужде да и просто размяться. К присутствию этого угрюмого человека я уже привыкла, и ночное платье уже не кажется мне неподобающим нарядом для прогулки на свежем воздухе в его компании.
Я ступаю ногами в траву, чувствуя тепло нагретой солнцем земли. Ветерок обдувает лицо, вокруг тихо и спокойно. Мы в такой глуши, что, кажется, в мире вокруг больше никого и нет. Я шагаю по оврагу, аккуратно, глядя под ноги. Трава здесь почти по колено, высокая, мягкая, как шелк. В детстве я и Цили часто уходили из дома в луга, где играли и бегали дотемна, пока испуганная мать не приходила искать нас.
Пока мы были маленькими, Сесамрин не очень много рассказывала нам о магии, позволяя природе самой учить нас. Цили очень удивлялся тому, что я не чувствую запаха трав и не понимаю, как отличить простую травинку от ядовитой или полезной. А я не знала, как объяснить ему, что я слышу в вихре ветра за окном или в шепоте ручья недалеко от дома. Я пыталась напеть ему песню холодного ветра, но у меня получалось плохо, он смеялся над моим пением, я обижалась и замолкала.
Уже потом, когда мы стали постарше и поняли, что наша мать не просто варит в своем котле пучки трав и поит этим отваром больных людей, но и что-то при этом еще говорит, она рассказала нам.
Магией, по словам Сесамрин, мир был полон всегда. Это как ветер и вода, как солнце и земля, как огонь – сотни Цветений, с самого сотворения мира магия была с нами, и мы дышали ей, ели ее и пили. На севере и юге, на закате и восходе магия одинаковая и разная, как разные дети у одной матери от разных отцов.
Говорят, на севере очень много магов воды. Там много снега, всегда воют ветры, и северный народ, оёкто, строит не легкие домики из глины и дерева, а крепкие большие дома, в которых живут по несколько семей, каждая из которых по очереди поддерживает пламя в очаге. Их маги первыми овладели искусством молчаливой речи – на каменных табличках они острыми железными прутьями начали выбивать знаки, которые, если их прочитать, обретают силу настоящих слов. Северная магия сурова, обычаи оёкто странные, как и они сами.
На восходе, там, где Цветущая равнина переходит в Пустынный край, на больших, с дом размером, шестиногих черепахах кочевники бродят по выжженным солнцем землям. Их магия слаба, а сам народ малочислен и глуп. Асморанта никогда не воевала с пустынниками, и они никогда не решались нарушить наши границы. У них нет даже оружия, только длинные острые палки, которыми они убивают мелких ящериц и змей. Говорят, они едят сырое мясо и пьют змеиную кровь. Только магия крови у них и есть – чутье, позволяющее пустынникам выслеживать добычу за много мересов.
В горах, отрезающих Цветущую равнину от закатных земель, находятся Каменный водопад и Глиняная пустошь. Еще дед Мланкина отправил туда большой отряд – посмотреть, разузнать, нарисовать карту тех земель. Прошло уже больше полусотни Цветений, а отряд так и не вернулся. Ходят слухи, что за Глиняной пустошью мир кончается. Горы отрезают Цветущую равнину от бездны, дышащей холодом и мраком. В детстве, наслушавшись выдумок брата про страшных чудовищ, приходящих из бездны за маленькими непослушными детьми, я не могла спать, плакала, звала маму, а поднимавшийся в доме ледяной ветер срывал с меня одеяло и заставлял Цили хныкать от холода.
На юге узкой полоской земли Асморанта отделена от Первозданного океана. Этой землей, называемой просто побережьем, никто не владеет. Отец только цокнул языком, когда я как-то спросила его, почему нисфиур не направит туда войска и не захватит ее.
– Много вопросов для женщины. – И я отстала.
Ходят слухи, что за океаном есть другие края и другие земли, но ни мать, ни отец не знали, кто там живет, и как они называются. Считается, что север – край магии ветра и воды, на восходе сильна магия крови, на пустошах правит магия земли и огня, а в Цветущей равнине Чевь и Черь дают мощь магии трав. Родиться травником в Асморанте значит родиться счастливчиком. По крайне мере, так было до запрета.
Отказавшись от магии, Мланкин отказался от воздуха, дающего равнине жизнь. Еще только шесть Цветений прошло с того дня, и Асморанта еще не осознала, что натворил ее владетель. Я надеюсь, что мой муж опомнится.
Иначе в скором времени непременно быть беде.
Я ложусь в траву и слушаю, как поют жуки, как сладко пахнет ветер, ощущаю, как тепла земля подо мной. Я так давно не спала в траве. Каменные стены дома Мланкина давили на меня. Холоден камень. Даже объятья мужа не могли согреть меня в этих стенах. Я вспоминаю его губы на своих губах, его руки на своем теле и закрываю глаза.
Я люблю его до сих пор. Несмотря на то, что он отрекся от меня, заставил умереть, лишил меня всего – родителей, сына, богатства, крыши над головой. Я не хочу возвращаться, но сердце мое болит острой болью, которая пройдет еще очень нескоро. Я не могу злиться на него – хочу, но не могу. Инетис, дочь тмирунского наместника, не просто унижена – она раздавлена. Не сломлена, но согнута предательством так, что еще нескоро сможет распрямиться. Это все еще слишком близко.
Я закусываю губу и сворачиваюсь клубочком в траве. Не знаю, сколько проходит времени, но вот уже земля перестает казаться мне теплой, да и ветерок несет прохладу. Солнце касается холмов, вот-вот готовое скрыться за ними, и на землю медленно опускаются сумерки. Но это только кажется, что медленно. Сумрак в Асморанте обманчив. Я поднимаюсь с земли и возвращаюсь к повозке – и тут кто-то резко дергает солнце за жирный бок, и оно падает за горизонт. Наступает почти полная тьма, в которой ярким холодным светом вспыхивает луна Чевь.
Я чувствую, как меняется настроение ветра, как все вокруг меняется, обретая свой ночной облик. Трава становится почти черной, и пока свет Чеви на нее не упадет, лучше по такой траве не ходить. Я забираюсь в повозку, к безмятежно храпящему под своей рогожей бородачу. Мне холодно, я ежусь и поджимаю ноги под себя, но все никак не могу согреться. Наконец, меня накрывает своим одеялом усталость, и я засыпаю. В какой-то момент мне становится тепло и хорошо, как дома – дома в Тмиру, а не дома в постели Мланкина. Я открываю глаза и понимаю, что прижалась спиной к теплой спине бородача. Мысль о том, чтобы отодвинуться, кажется мне разумной, но мне так тепло… И я снова засыпаю.
Мне снится странный сон.
Я вижу горы, их высокие пики вздымаются ввысь, пронзая темное низкое небо. За горами нет ничего, только бездна – та самая бездна, которая так часто мне снится в кошмарах. Я стою у ее края, но стою не одна – со мной люди, их много, и все они говорят друг с другом и со мной на незнакомом языке. Я не вижу их, просто слышу голоса, и когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть, замечаю, что стою я на горной тропе, вьющейся по склону. Тропа широка, словно вырублена кем-то из камня специально. По ней могут проехать, не задев друг друга, две повозки. Или даже три.
Я вижу домики, прилепившиеся к горе, вижу в них людей – мужчин, женщин, детей.
Они заняты своими делами.
Громкое хлопанье крыльев заставляет меня вздрогнуть и поднять голову. На небе ярко светит Чевь, и я вижу, как ее бледно-желтый круг пересекает тень птицы, летящей прямо сюда.
Белые крылья. Как снег, покрывающий вершины гор. Серый клюв. Как пепел погасшего костра. Красные глаза. Как кровь, капающая из глубокой раны.
Фёртуса. Я слышу вокруг голоса. Они произносят это слово – «фёртуса», и я не знаю, что оно значит, но запоминаю его.
Открыв глаза, я продолжаю его помнить.
Утром мы продолжаем путь, и уже к полудню добираемся до вековечного леса. Он тянется с севера на юг, сколько хватает глаз, и кажется бесконечным, хотя это, конечно же, совсем не так.
Я молчалива – вспоминаю вчерашний сон и птицу, и бородач не задает вопросов. Мы подъезжаем к Обводному тракту, так что лучше молчать. И скрыться в лесу побыстрее, дабы не привлекать внимания.
Мы некоторое время едем по дороге вдоль леса, пока наконец бородач не замечает нужную ему тропу и не останавливает лошадь. Сойдя с повозки, он делает мне знак оставаться на месте и осторожно, словно чего-то боясь, подходит к тропе. Обнюхивает воздух, траву вокруг, срывает и сует в рот какой-то стебелек.
– То, что нужно, Инетис, – обернувшись, бородач кивает мне и машет, чтобы я сошла с повозки. – Идем же. Нам еще по тропе брести и брести. Идем.
Я берусь за рогожу, но он смеется.
– Идем же. Тебе дадут там одежду, а я уж тебя видел. Спали даже вместе. Поздно прятаться-то.
Щеки горят от смущения, но он прав. Она будет мне только мешаться.
– Кто даст мне одежду? – спрашиваю я, забирая сверток с едой и фляжку с водой из повозки и подходя к тропе, у которой стоит бородач.
Он кивает.
– Ступи на тропу ногой и стой так, Инетис. Я сейчас.
– Ты собираешься вообще отвечать на мои вопросы? – спрашиваю я в спину, но бородач только пожимает плечами.
Крякнув, он достает из повозки бочонок с водой и ставит под мордой лошади. Распрягает ее и оттаскивает повозку в сень деревьев, пряча за кустарником. С дороги почти не видно.
Травы здесь в изобилии, и лошадка явно не будет голодать. Вот только что случится, если на нее наткнется отряд солдат Мланкина? По тракту ездит много народу. Вековечный лес – прибежище магов, но дорога вдоль него – одна из самых безопасных именно поэтому. Маги значит солдаты. А солдаты значит мало грабителей. Лошадь, разгуливающая вдоль леса, явно привлечет внимание.
Я спрашиваю, и на этот вопрос бородач отвечает с охотой.
– Я тут в воду кое-что подмешал. Травки кой-какие. Никто не заметит ее, пока она будет пить воду, не переживай. А там я вернусь.
– Мозильник? – спрашиваю я, но он качает головой.
– Что ж ты думаешь, во всем мире только одни мозильником можно глаза застить? – Бородач ступает на тропу и кивает мне. – Теперь идем, Инетис. Тропа никуда не денется.
Мы проходим чуть дальше, и вот уже над головой шелестят ветки леса. Я оглядываюсь назад – лошадка сунула в бочонок узкую морду и пьет воду. Еще пара шагов, и, как я и представляла себе, ветки смыкаются за нами, загораживая обзор. Мы углубляемся в лес, и когда еще через пару шагов я решаю обернуться, вокруг только деревья, и просвета между ними совсем не видно. Как будто мы уже не на окраине леса, а где-то в его глубине. Даже свет солнца становится другим. Даже деревья. Даже воздух.
– Чуешь, Инетис? – спрашивает бородач, не оборачиваясь. – Была когда-нибудь в вековечном лесу?
Я опасливо жмусь к нему поближе и отвечаю, что нет.
– Главное – не сходи с тропы. Сойдешь – пропадешь, сгинешь в чаще. Иди за мной и поменьше оглядывайся.
– А куда мы идем?
Он нетерпеливо оглядывается.
– К одному Мастеру. Он мой хороший друг, он приютит тебя.
– Мы должны найти Цили, – говорю я.
– Ты забывчива, Инетис, – говорит бородач, не оборачиваясь. Мы сворачиваем с одной тропы на другую, и лес снова меняется. Несколько шагов – и мы выходим на опушку, ярко залитую полуденным солнцем. – Без твоего брата не обойтись. Я дам ему весточку о тебе. Он ведь травник, да?
– Да, – отвечаю я, оглядываясь по сторонам. Трава на опушке ходит волнами, и эти волны неподвластны дуновению ветра. Она словно живет сама по себе, она словно живая.
– Это дивнотравье, – говорит бородач, останавливаясь. Я едва не натыкаюсь на него. – Травы, которые обретают силу в двоелуние. Их можно сорвать и сейчас, но в двоелуние в них столько магии, что они поют.
– Мама говорила, – произношу я, припоминая ее уроки. – Давно рассказывала нам.
Мы снова трогаемся с места и добираемся до другого конца опушки. Тут бородач снова останавливается и останавливает меня. Зорко вглядываясь в высокую траву и кусты впереди, он словно что-то высчитывает.
– Му-гу. Му-гу, – бормочет он про себя. Наклоняется, разглядывая траву, потом выпрямляется и машет мне. – Идем, Инетис. Вот сюда нам.
Мы пробираемся через заросли кустов и оказываемся на тропинке.
– Ну вот, а теперь по ней и до самого порожка, – говорит бородач.
Идем мы долго. Я уже успеваю проголодаться, да и пить хочется, но мой проводник все идет и идет, не останавливаясь и не замедляя шага. Пару раз я порываюсь сказать, что устала, но что-то меня удерживает. Или все дело в тени, которая медленно на нас наползает?
Солнце в вековечном лесу ведет себя, как ему заблагорассудится. Может зависнуть над головой, как будто приклеенное, а может резко ухнуть вниз, словно пойманное сачком солнцелова. Ни мне, ни бородачу не хочется, чтобы нас застигли сумерки. Но тень бежит слишком быстро. И нам приходится тоже бежать, чтобы обогнать ее, хоть чуть-чуть.
Я слышу впереди воду и чувствую в воздухе запах мокрой травы. Знакомый писк врезается в стрекот и шелест, сопровождающий нас на пути, и я его узнаю. Крабы-пискуны. При мысли о жареном мясе у меня текут слюнки. Кажется, я не ела вечность.
– Ну, почти пришли. – Остановившись, бородач машет рукой в направлении писка. – За ручьем и стоит дом моего друга-Мастера.
– Так чего же мы стоим? – спрашиваю я.
Он чешет бороду, оглядывает меня с ног до головы и усмехается. Я пытаюсь не покраснеть, но выходит плохо. Щеки так и горят. Но говорит бородач совсем серьезно.
– Когда войдем к Мастеру, не называй при нем слишком часто имя своего мужа. В этих краях Мланкина недолюбливают. Мягко говоря.
Я киваю. Я бы удивилась, если бы было иначе после всего, что по его приказу с магами сотворили.
Мы снова идем вперед. Небольшой, но быстрый ручей течет у самого порога бревенчатого домика. Крабы-пискуны шуршат где-то поодаль, видимо, совать свои клешни туда, где их запросто могут поймать, им не хочется. Из трубы валит дым, значит, хозяин дома.
Деревянная дверь со скрипом отворяется, и нам навстречу, словно он уже знал, что мы придем, выходит старик, один из тех, кого называют халумни – мудрец, знающий время своей смерти. Он мал ростом, едва ли мне по плечо. Седые длинные волосы заплетены в жидкие косы, тонкие руки в широких рукавах простой рубуши кажутся совсем детскими.
Старик останавливается, перешагнув порог, и мы останавливаемся прямо перед ним. Тонкая рука протягивается вперед и касается моего плеча. Это как укол иголкой – резкая боль от прикосновения чужой и чуждой магии. Плечо немеет, но я не опускаю взгляда и терпеливо жду.
Наконец, старик отпускает меня и поворачивается к моему спутнику.
– Мастер, – говорит бородач. – Я привел тебе ту, которую ты ждал.
12. МАГ
Мы въезжаем в город во второй половине долгого дня. Устали все – и я, и Улис, и лошади. Мой спутник зевает и беззастенчиво потирает рукой онемевший от долгого сидения в седле зад. Я ерзаю, сгорая от желания плюнуть на все и последовать его примеру.
