Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)
Я не сразу узнаю Унну: ее волосы спрятаны под платок, она почти не поднимает головы, когда к ней обращаются. Она постоянно одергивает рукава корса, видимо, пытаясь спрятать знак Энефрет – и я едва сдерживаю в себе желание окликнуть ее и сказать, чтобы она этого не делала. Но я только прячусь в тени и наблюдаю.
Зачем она пришла? Что нужно ей в доме правителя?
Я с коротким уколом стыда понимаю, что за прошедший день даже ни разу не вспомнила о ней, не поинтересовалась, куда ее определил Мланкин. Но у меня было, над чем подумать, и без нее. Я больше не хозяйка в собственном доме, я пленница собственного мужа, я – сосуд для ребенка, которого отдам сразу после его рождения.
На какое-то мгновение мне хочется поменяться с ней местами. Вернуть себе свободу от брачных клятв, никогда не встречать Мланкина, провести жизнь у очага нашего дома, слушая объяснения матери и пытаясь запомнить слова, которые она говорит.
Один из солдат крепко ухватывает Унну за плечо и разворачивает прочь от дома. Я уже готова вмешаться, крикнуть, чтобы ее отпустили, но тут из дома выходит Серпетис, и солдаты замирают перед красивым высоким фиоарной Асмы, которого теперь знают в лицо. Один из них пытается объяснить сыну правителя причину шума, но Серпетис не смотрит на Унну и даже не замедляет шага, проходя мимо нее. Как будто не узнал.
Она зовет его по имени, но он словно не слышит, хотя слышу даже я – и теперь ее голос узнается безошибочно, тонкий, испуганный – голос той, которая отвыкла находиться среди людей.
– Возвращайся завтра, девушка! – громко говорит солдат: твердо, но без злобы. – Или передай свое послание через нас. После заката в дом правителя нельзя посторонним. Таков закон.
Унна послушно кивает, и он отпускает ее. Оглянувшись вслед Серпетису, она поправляет платок и неожиданно смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются, и я быстро отвожу глаза, прячусь за тяжелой шкурой, как преступница. Она не зовет меня, хотя наверняка узнала, а я не могу заставить себя вымолвить и слова.
Я должна была вмешаться и приказать солдатам пропустить ее. Она наверняка пришла ко мне – ей больше не к кому было прийти, но я не хочу сейчас слушать об Энефрет, избранном и магии. Я хочу хотя бы эту ночь забыть о них.
Я стою за окном так долго, что на небе успевает взойти Чевь. Чевьский круг длится так долго за счет этих последних дней, похожих на новолуние. Долго стоит на Асморантой тонкий серп серебряного месяца, долго Чевь показывает краешек своего серебристого корса, не желая уступить место своей сестре. Золотистая Черь торопливо забирается на небо после нее, но ей быстро наскучивает игра в догонялки со звездами, и она снова отдает ночь во владение Чеви.
Я зажигаю огонь в плошке и задергиваю шкуру, пока не налетели дзуры. В доме тихо, я не слышу голосов, никто не приносит мне вечернюю трапезу. Я зажигаю огонь, чтобы уберечься от ночного холода, подбрасываю в очаге брикеты орфусы – все сама, все одна, как будто я уже и не правительница Асморанты, как будто Мланкин уже разорвал узы, которые нас связывали долгих пять с лишним Цветений.
Ночь проходит быстро.
Наутро травница приходит снова, и теперь я более благосклонна и дают ей осмотреть себя. Она ощупывает мою грудь, разглядывает соски, просит снять сокрис. Я покорно укладываюсь на постель и сжимаю зубы, готовясь к вторжению, пока Елалальте моет в тазу с кипяченой водой руки.
Пальцы травницы холодны как лед, и она просит у меня прощения и долго растирает их тканью, прежде чем коснуться меня там, где меня касались только мать и муж.
– Не болит? – спрашивает она, ощупывая мой живот.
Я качаю головой. Мне неприятно ее прикосновение, и я просто хочу, чтобы все побыстрее закончилось.
– Я вижу, что ты носишь ребенка уже пять или, может, шесть десятков дней, – говорит она, заглядывая мне в лицо, и мне приходится собрать все усилия, чтобы не выдать чувств.
Пять или шесть десятков дней – это больше, чем я ожидала услышать. Я не могла быть беременной от Мланкина – лихорадка сожгла во мне все живое и обязательно бы убила эту едва зародившуюся жизнь. Энефрет не лгала мне, я снова убеждалась в том, что она мне не лжет, но теперь, когда я лишилась магии, так страшно было ощущать присутствие того, с чем справиться мне не под силу. И не где-нибудь, а внутри.
– Да, – я едва нахожу слова, едва заставляю себя разлепить губы. – Да, с Кмерланом у меня было так же. Я знаю эту тошноту. Пройдет.
– Я сделаю еще отвар, если понадобится. Принесу сразу же, как приготовлю.
Она, наконец, убирает руки, и я поднимаюсь, надеваю штаны-сокрис и завязываю кушак. Елалальте снова моет руки в тазу, продолжая говорить о том, что ребенок правителя Асморанты, судя по всему, родится в конце Жизни, и она обязательно останется со мной до этого момента и проследит, чтобы все прошло хорошо, но я едва внимаю ее словам.
Ребенок растет так быстро. Холода еще не начались, а я уже боюсь этой беременности. Я не знаю, как мне сможет помочь эта травница, ведь она не знает ничего об Энефрет и той магии, что дала мне этого ребенка. И она наверняка будет рассказывать обо всем Мланкину. Я вижу, как она ему предана. Я слышу, с каким благоговением она произносит его имя.
– Мне нужна Унна, – говорю я, и Елалальте замирает. – Та девушка, что пришла…
Я обрываю себя: мне незачем объяснять это ей.
– Ты свободна. Спасибо за помощь.
Она кивает.
– Принести отвар, син-фира?
– Да, пожалуй, – отвечаю я. – Принеси.
Елалальте исчезает за шкурой, забрав с собой таз, и я опускаюсь на постель, думая о том, что делать дальше. Никто не приносит мне еду, и я не намерена оставаться голодной – это может навредить ребенку, да и не настолько я глупа, чтобы думать, что моя голодовка разжалобит Мланкина. Он будет только рад, если эта тягость прервется. В этом-то я уверена.
Я набираю снеди в кухне и возвращаюсь обратно, заглянув по пути в сонную Кмерлана. Его нет, и голоса я его тоже не слышу. Я хочу поискать его и начинаю звать, но из бокового коридора появляется пара воинов Мланкина и просто преграждает мне путь дальше.
– Прости, син-фира, у нас приказ.
– Где мой сын? – Я не выгляжу величественно с птичьей ножкой, торчащей из наложенной в плошку каши, но я наступаю на них, и они пятятся назад. – Где фиоарна Кмерлан?
– Правитель и его сыновья уехали в город, син-фира, – раздается голос, и из коридора появляется Шудла. Он явно был рядом с самого начала и просто наблюдал, ждал, как я себя поведу. Он не стал бы вмешиваться, если бы я просто покорилась и пошла к себе, но я хочу видеть своего сына, и меня не удержать. – Они вернутся после обеденной трапезы.
Он не лжет мне, я чувствую это в его голосе. Я смягчаю тон:
– Хорошо. Пусть мой сын придет ко мне после того, как вернется. Я хочу его видеть.
– Я спрошу правителя, – кивает Шудла, и я замираю, хотя почти ожидала это услышать.
– Я, син-фира Асморанты, прошу тебя, этого мало?
Воины не знают, куда смотреть, и переминаются с ноги на ногу, пока мы меряем друг друга острыми взглядами.
– Я рад твоему возвращению, Инетис, – говорит Шудла наконец, склоняя голову. – Но у меня есть слово правителя, и служу я, прежде всего, ему.
Кому, как не мне, это знать. Денно и нощно, тайно и явно, Шудла всегда присутствовал там, где находился правитель. Он не был магом, но к его словам прислушивались и дед, и отец Мланкина, и теперь старика слушал и он сам. Если доживет, Шудла послужит еще и Серпетису.
– Я скажу ему о твоем желании, и думаю, нисфиур не будет чинить препятствия, – добавляет он мягко, как будто говорит с другом.
Но он мне кто угодно, только не друг.
Я хочу швырнуть плошку в это угловатое лицо, хочу затопать ногами и заорать, как топала ногами и орала моя мать, когда ей не желала подчиняться чья-то болезнь. Но Кмерлана все равно нет в доме, и даже если я надену плошку Шудле на голову, я не смогу его увидеть.
Я отталкиваю одного из солдат плечом и иду прочь, не сказав больше ни слова, но через пару шагов оборачиваюсь.
– И еще: мне нужна Уннатирь. Девушка, которая пришла со мной и наследником.
Шудла кивает. Еще бы он не знал, о ком речь. Мне кажется, он даже знает, где она сейчас, но я не хочу вести разговоры. Каша стынет, ножка вот-вот подернется слоем жира. Я хочу поесть, пока все еще горячее.
Мне нужно думать о ребенке.
32. МАГ
Мланкин предлагает мне остаться в его доме, но я отказываюсь и провожу вот уже вторую ночь в одном из самдунов. Вопреки ожиданиям, они вовсе не переполнены пришедшими за помощью и ответами – у многих нет с собой даже завалящего денежного кольца, и бывшим магам приходится ночевать на улице. Праздничная дармовая еда и вино помогают пришедшим не оголодать, но преданности к владетелю земель от неба до моря и до гор не добавляют. Я слышу от уплетающих хлеб с сыром столько же проклятий, сколько и от тех, кто с преувеличенным презрением отказывается от еды. Мне даже интересно, сколько сдастся уже к концу завтрашнего дня. А может, и сегодняшнего.
Я думаю об Инетис, которую поручил заботам травницы Мланкина с хазоирским труднопроизносимым именем Елалальте. Доедая утреннюю трапезу – лепешки, намазанные тонким слоем сала, и густой луковый суп, я говорю себе, что нужно ее навестить. Я не видел ее со вчерашнего дня, как и Унну, которую пристроил в доме для работников Мланкина. О ней не подумали ни сестра, ни Серпетис. Я нашел ее вечером у одного из самдунов, она просто стояла у стены, сжав рукой ворот корса и глядя прямо перед собой, пока мимо текла пьяная толпа.
– Почему ты не попросила Серпетиса? – спросил я ее.
Но она только покачала головой.
– Он же наследник. У него нет времени мной заниматься. – И торопливо: Я найду что-нибудь сама, не нужно его просить.
– У меня нет денег, чтобы оплатить тебе самдун, – сказал я, пока в голове крутились мысли. – Ты умеешь что-нибудь делать? Может, доить коров? Смотреть за лошадьми?
– В Шембучени я ухаживала за телятами, – сказала она.
Это все и решило.
Я попросил у хозяина перца и густо покрошил его в суп. Мне больше можно было не скрывать, что я из Тмиру, я мог всем и каждому рассказывать, что я – сын опальной Сесамрин, но я все равно опускал голову и старался поднять повыше ворот корса.
Я думаю о том, что было вчера.
Серпетис легко нашел меня в том самдуне, где я остановился – а это значит, что за мной следят, и мне нужно быть вдвойне осторожным. Я как раз покончил с вечерней трапезой и поднялся к себе в комнатку под крышей – единственное, на что у меня хватило денег. Я раздумывал над тем, что придется, как видно, просить денег у Инетис, поскольку в доме ее муженька я жить не намерен, когда дверь распахнулась, и на пороге возник Серпетис.
Если кого я и ожидал увидеть поздним вечером в захудалом самдуне на краю Асмы, то только не его. Серпетис казался совершенно спокойным, и только глаза его стали такими же черными, как глаза отца – как я потом понял, от злости. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, глядя на меня так, словно я что-то ему должен.
– Приветствую тебя, син-фиоарна, – сказал я, не поднимаясь с постели.
– Как тебе живется в Асме, Цилиолис? – спросил он с сильным шиниросским акцентом. – Все ли хорошо, не навещала ли тебя Энефрет?
Тут я поднялся. Мне не понравился тон, которым был задан последний вопрос, мне не понравился зубовный скрежет, который я услышал в голосе Серпетиса. Он явно пришел ко мне поговорить не об Асме.
– Она приходила к тебе?
Серпетис помотал головой, косы заплясали на плечах. Он огляделся вокруг, словно выискивая шпионов, а потом дернул вниз ворот корса.
– Кажется, да, только вот я этого не заметил.
Сначала я не понял, куда нужно смотреть. А потом до меня дошло, и когда это случилось, я буквально прыгнул через комнатку Серпетису навстречу, не веря своим глазам.
– Как?
Я поднял на него глаза; он пожал плечами и скрестил руки на груди, так что мне пришлось отступить на шаг, чтобы он не задел меня.
– У тебя тоже?
Я показал свою метку, и лицо Серпетиса потемнело. Он явно не знал, что еще сказать, я видел по его взгляду, что он одновременно испытывает облегчение и разочарование от того, что произошло, и я не мог разобраться, чего в его глазах было больше. Возможно, и того, и другого поровну.
На чистой коже наследника Асморанты больше не было метки Энефрет. Ни следа колеса, ни крошечной золотистой точечки – все исчезло, словно и не было никогда. Моя метка горела золотистым на шее, и я тут же потянулся к ней, ощупал пальцами, чтобы убедиться, что она все еще на месте.
– Стоило давать этот знак, чтобы тут же отнять его, – Серпетис не стал бы говорить со мной в любое другое время, но об этом ему было просто не с кем поговорить. Он повернул голову к окну, и я заметил, как ходят под кожей желваки. – Она использовала мой разум, чтобы я сделал ребенка Инетис – и теперь я стал ей не нужен. Как все оказалось просто, не так ли?
Он почти рычит на последнем слове.
– Зато ты и Унна ей все еще нужны. Зато ваши тела и разумы она оберегает.
– Зато тебе больше не нужно прятать шею, – сказал я просто чтобы что-то сказать.
Но Серпетис не слушал меня. Он огляделся вокруг, в его голосе звенел вызов:
– Я знаю, ты слышишь меня! Энефрет, я призываю тебя, где бы ты ни была! Я сделал то, что ты пожелала? Я свободен от твоей воли? Почему ты не пришла, чтобы сказать это мне? Неужели я не заслужил твоего прощального слова?
Мы оба замерли, боясь пропустить малейший вздох, малейший намек на ее присутствие. Энефрет не показывалась с тех пор, как оставила нас в доме Мланкина. Она не сказала, когда вернется, но я ясно помнил ее слова «я буду с вами» и иногда просто чувствовал, что она где-то рядом. И в тот момент я почти четко ощущал ее поблизости, я был почти уверен в том, что она слышит слова Серпетиса.
Но она не откликнулась на его призыв.
– Ну что же, – сказал я после долгого молчания. – Зато теперь ты не имеешь ничего общего с магией, которую так ненавидел.
Серпетис покачал головой. Подойдя к окну, он выглянул наружу, на снующих внизу любителей бесплатной выпивки и харчей. Темнеет в Асморе просто стремительно, и пока он любовался видами сверху, я зажег в плошке огонь.
– Ты не понимаешь, – сказал он, обернувшись. – Я не ненавижу магию. Ты был вчера в зале, разве не слышал сам? Магические друсы защищали наши земли от врагов. Магические зубы не давали вам, магам, лгать и использовать магию, пока она была запрещена. Магическая неутаимая печать вернула меня в дом отца и сделала тем, кем я являюсь по рождению. Я не ненавижу магию. Я ненавижу магов.
И что-то в его словах позволило мне, наконец, понять, в чем дело. Серпетис не лгал мне. Он и в самом деле не ненавидел магию. Он ненавидел то, что сам он ей не обладал – и теперь, когда он знал, каково это – соприкасаться с могуществом, быть погруженным в магический мир, обладать тайным знанием – он жалел об этом все сильнее.
Он и в самом деле хотел, чтобы метка осталась. Он помнил о том, что сказала Энефрет. Магия должна была вернуться через два Цветения. Я сохраню свою метку до этого времени, как и Унна. Мы с ней будем частью того нового мира, который обещала богиня.
А Серпетис уже нет. Его фигурка уже отыграла свои ходы, и разбивать партию будут без нее.
На улице зазвучала очередная здравница во славу Мланкина и определенного наследника, и Серпетис дернул плечом. Он узнал, что хотел. Ему пора было возвращаться домой.
– Ты скажешь Инетис или Унне? – спросил я напоследок.
– С твоей сестрой я стараюсь встречаться как можно реже. Отец буквально звереет, когда видит нас рядом. Больше никому я ничего сообщать не должен.
Я только пожал плечам в ответ.
Мы расстались: Серпетис легко выбежал из самдуна и мгновенно растворился в толпе, а я закрыл шкурой окно и улегся спать.
И сейчас я думаю о том, что случилось и то и дело украдкой ощупываю метку на шее. Вдруг исчезнет и моя?
– Цилиолис! – слышу я свое имя, произнесенное знакомым голосом. Подняв глаза, я вижу того, кого уже почти считал казненным за предательство: Орвиниса. Он хлопает по столу передо мной в знак приветствия и направляется к хозяину самдуна. Взяв большую тарелку мясных шариков с кашей, возвращается ко мне, усаживается напротив и довольно запускает ложку в густую подливку с луком.
– Я не видел тебя в доме, – говорю я, и только тут замечаю, как он одет. Крепкий корс, наручи, кожаный нагрудник. – Ты что, воевать собрался? Записался в отряд Асклакина?
Орвинис прожевывает мясо и не торопится отвечать. Я тоже не тороплюсь, но этот ответ мне хотелось бы получить раньше, чем зайдет солнце.
– Мланкин объявил призыв, – наконец, отвечает он. – Из Шина сегодня пришли плохие вести. Побережники подожгли вековечный лес. Дым стоит над половиной Шинироса. Ясное дело, воины Асклакина побегут в свои деревни, спасать свой скарб, уводить скот от Обводного тракта. Он попросил помощи.
– Такой большой пожар?
В груди что-то сжимается. Вековечный лес – магическое сердце Асморанты, зеленые кроны, звери, птицы. Зачем побережники его подожгли? Чего они этим добьются, ведь магии в лесу уже нет?
– Большой. Скороход прибежал утром, взмыленный, запыленный. Дымом от него воняло за мерес.
– И ты решил пойти?
Орвинис кивает.
– Я теперь вроде как в немилости, – говорит он совершенно спокойно. – Мне ж вчера поручили стеречь сонную Инетис, не выпускать ее оттуда. Я отказался. Мланкин сослал меня в город, охранять горожан от тех, кто перебрал вина за здоровье правителя. А утром вот такие вести. Чем торчать здесь, я лучше пойду в Шинирос. Солдаты Асклакина не жалуются на него. Послужу Асморанте там.
Меня не отпускают мысли о горящем лесе, и кажется, я даже чувствую запах гари, доносящийся через окно. Я представляю себе опаленные жаром скрюченные ветки деревьев, забивающий нос и рот черный дым, зверье, мечущееся по окруженной пляшущим пламенем поляне…
Асморанта воевала с людьми – всегда воевала с людьми, но не с природой. Еще одно доказательство того, что теперь все стало иначе.
– Сейчас уже много сухой листвы, пламя в момент охватит половину леса, – размышляет вслух Орвинис. Я замечаю, что к его словам прислушиваются посетители и хозяин. – Как бы не добралось до нас. Магический пожар только болота и остановят.
– Пожар не магический, – напоминаю я, но тревога моя не стихает. Как силен обычный огонь, сколько ему нужно деревьев, чтобы разгуляться в полную силу?
Я не могу допустить, чтобы лес сгорел. Я хочу поехать вместе с Орвинисом, помочь шиниросцам в этой – нашей общей – беде. Я рад, что увидел Орвиниса сейчас. Чем сидеть здесь без дела, ожидая, пока Инетис родит своего избранного богиней ребенка, я лучше помогу своей земле. Я помню пожары в Тмиру шесть Цветений назад, я помню, как тяжело было потом восстанавливать дома и землю, которая не желала кормить тех, кто причинил ей боль.
Я говорю Орвинису, чтобы дождался меня. Мне нужно только сообщить Инетис, чтобы она знала, куда я делся, если захочет меня найти. Я плачу хозяину за еду и ночь, отдав последние кольца, и бегу к дому Мланкина.
Улицы полны народу, и, пожалуй, столько раз слово «Шинирос» я не слышал за всю мою жизнь. Каждый торговец на площади, каждый прохожий в узком кривом переулке, каждый мальчишка, шныряющий по подворотням в поисках дырявых карманов – все они бормочут себе под нос название этой земли, и каждый кажется искренне озабоченным ее судьбой.
Слишком много связывает Асмору и Шинирос. Шин и Асма рядом – полтора-два дня пути, и многие наверняка работают тут по сезону, отправляясь домой на зиму или лето, а остальное время проводя вдали. И многих весть о большом лесном пожаре тревожит не на шутку.
Пока я пробираюсь с одного конца города на другой, глашатаи Мланкина зычными голосами сообщают честным гражданам Асмы волю правителя. Здоровяк с голосом, звучащим, как охотничий рог, вопит на весь рынок, когда я прохожу мимо, и я останавливаюсь, чтобы послушать весть от начала и до конца.
Толпа обступает меня, гомонит, обменивается мнениями, но голос глашатая с легкостью перекрывает этот шум. Здоровяк даже не напрягается. Он просто вдыхает и выдыхает – и голос низким гулом разносится по площади.
– Честной народ Асморы! Асморанта! – возвещает глашатай. – По слову нисфиура Асморанты, владетеля земли от моря до неба и до гор, правителя семи земель Цветущей долины, несу я вам весть! Большой пожар охватил леса вдоль берега Шиниру. Сгорело несколько домов на окраине леса, но пожар становится все сильнее. С того берега караулят побережники. Они ждут, пока мы отступим от берега, чтобы самим занять эти земли. Наши земли!
– Обойдутся!
– Откуда они взялись?
– Не позволим! – раздаются крики.
Глашатай продолжает:
– Если вы хотите отправиться домой и помочь вашим семьям – вы свободны! Правитель отпускает вас. Правитель разрешает вам оставить вашу работу и отправиться домой, если вы уроженец Шинироса или имеете в Шиниросе близких. Помогите своим семьям! Ступайте к фиуру Асклакину, уходите в Тмиру, в Асмору, в Шембучень – вам везде будут рады и везде дадут приют.
– Слава правителю! – кричит кто-то, но его не поддерживают.
Милость Мланкина – не милость, а необходимость. Если Асклакин бросит на тушение пожара своих воинов, граница останется без защиты, а судя по всему, только этого побережники и ждут. Деревенские же жители вряд ли останутся защищать горящий лес, им бы убраться от пожара, да подальше, увести скот, унести скарб. Поля уже убраны, и фиуров деревень сейчас заботит далеко не охрана берега Шиниру. Они думают, чем будут кормить своих людей, если пламя перекинется на амбары.
– Желающие послужить фиуру Асклакину в Шине уроженцы Асморы, Хазоира, Тмиру, Северного и Южного Алманэфрета и Шембучени должны после прибытия в Шинирос в течение двух дней явиться в дом фиура и вступить в его отряд, – продолжает глашатай. – Два дня, честной народ Асморы! Не выполнившим условие содержание выплачиваться не будет!
Глашатай переводит дух и начинает повторять все заново. Слово в слово, звук в звук, даже вдыхает и выдыхает там же, где в прошлый раз. У Мланкина служат только лучшие. Только самые преданные.
Я пробираюсь через толпу, собравшуюся, чтобы послушать весть, покидаю рыночную площадь и торопливо бегу к дому нисфиура. Не знаю, что скажет Инетис, узнав, что я хочу уйти. Я не обязан, но я просто не могу сидеть на одном месте. За эти шесть Цветений я привык кочевать, скрываться, прятаться. Я не хочу, чтобы Мланкину докладывали о каждом мясном шарике, который я положу в рот, а я уверен, что за мной следят, я слишком привык оглядываться по сторонам и подмечать «хвосты».
Стража пропускает меня без вопросов, и уже через десяток шагов я оказываюсь в коридоре, который ведет в сонную Инетис. Я не слышу голоса Мланкина, но я и не обязан отчитываться ему о своем приходе – я пришел не к правителю, а к правительнице Асморанты. И все же я не могу не заметить, что в доме слишком тихо. Как будто никого нет.
Я замедляю шаг, когда вижу у сонной Инетис воина с перчаткой на руке. Останавливаюсь, когда он преграждает мне путь, выставив руку с растопыренными пальцами мне навстречу. Это еще совсем молодой парень, и он так рьяно стремится выполнить свой долг, что едва не выпускает в меня иглу, когда я делаю еще шаг.
Я замираю со словами заклятья, замершими на губах.
– Кто ты? – спрашивает он резким голосом. – Что тебе нужно?
– Меня зовут Цилиолис, – говорю я громко, чтобы и за шкурой, закрывающей вход в сонную, тоже было слышно. – Я брат правительницы Асморанты.
Парень колеблется, но потом отступает, позволяя мне пройти. В моей голове куча вопросов, которые я намерен задать сестре. Воина поставил Мланкин? Сама Инетис? Не думаю, что она стала бы это делать.
– Мне это не нравится, – заявляю я, входя в сонную. – У твоей двери охрана? Зачем?
Инетис лежит на постели, свернувшись в клубок и, кажется, спит. Услышав мой голос, она поднимается и садится, рубуша натягивается на теле, и я не могу удержаться – смотрю на ее живот, почти ожидая увидеть округлость, хотя прошел всего день с момента, как я ее видел в последний раз.
– Цили! – Инетис протягивает ко мне руки, и я подхожу ближе, чтобы заключить ее в объятья. Ее глаза опухли – то ли от сна, то ли от слез, я не могу понять. – Цили, что происходит? Меня не выпускают из сонной, и никто мне ничего не говорит. Что-то в Шиниросе? Скажи мне. Я слышала про Шинирос.
Я усаживаюсь рядом с Инетис на постель и пересказываю ей весть. Она охает, когда я говорю о пожаре, сжимает губы, сосредоточенно хмурится. Вековечный лес близок ей, как близок любому магу, и ее точно так же, как и меня, тревожит его судьба.
– Этот кусок орфусы… Мланкин запер меня здесь, как пленницу, – говорит она. – Кмерлан вчера хотел остаться со мной, поиграть, но он пришел и выпроводил его за порог, как будто это не мой сын, а только его. Мне приходится подслушивать, что говорят солдаты, иначе я вообще не буду ничего знать. Вековечный лес… не могу поверить. Просто не могу.
– Твой стражник пропустил меня без вопросов, – говорю я.
– Он разрешает приходить только Кмерлану, тебе и Унне. И своей травнице.
Она словно спотыкается на имени Унны, но, возможно, мне это просто показалось.
– Не могу представить, что должна провести здесь целые Холода, – говорит она. – Энефрет бросила нас. Бросила меня, хотя так пеклась об этом ребенке. У меня чувство, что она не появится до его рождения.
Я беру ее за руку и смотрю на горящий на запястье знак. Ее ладонь холодная, бледная, а рука слабая. Колесо светится на коже, мерцает в так сердцебиению. Да, если бы не знак, я бы мог решить, что все это было просто еще одно магическое наваждение. Костер, неутаимая печать наследника, женщина высотой до небес… Неужели Энефрет демонстрировала нам свое могущество только для того, чтобы потом просто исчезнуть без следа?
– Травница сказала, что я ношу ребенка уже два круга. – Инетис обрывает себя. – Я боюсь, Цили. Я чувствую, как он растет. Мне кажется, я чувствую, как он становится все больше и больше у меня в животе.
Она прижимает руку к животу и замирает, прислушиваясь, и глаза ее стекленеют, и мне становится не по себе. Я отпускаю ее руку и смотрю на нее, пытаясь поймать взгляд. Мгновение – и она возвращается, приходит в себя, смаргивает.
– Инетис, я уверен, все будет так, как сказала Энефрет, – говорю я. – Ты родишь этого ребенка, и все будет хорошо. Думай об этом.
– Она этого не говорила, – качает она головой. – Она лишь сказала об избранном, которого я должна буду родить. А вдруг он убьет меня? Ты ведь не убьешь меня, правда… ребенок?
Она даже не может назвать его своим сыном. Да и я не могу думать об этом ребенке, как о ее сыне, как о моем племяннике. Энефрет сделала ее сосудом для исполнения своей воли, просто женщиной, которая родит необычного ребенка. Серпетис был прав, когда злился и рычал, призывая ее, требуя ответа. Энефрет так же отбросит прочь Инетис, когда та родит. Лишит ее знака – просто потому что она уже выполнила то, что должна была. Я почти уверен, что так и будет, и хоть я не хочу сейчас об этом говорить, хуже будет, если я скрою правду.
– Серпетис вчера был у меня, – говорю я. – Приходил вечером.
Она удивленно поднимает на меня взгляд. Инетис неприятно говорить о нем, и я понимаю, почему – и за это никто ее не может винить – но я должен рассказать ей о том, что случилось.
– Его знак пропал. Как и не было.
Инетис инстинктивно хватается за свое запястье, словно ожидает, что и ее знак вот-вот исчезнет. Она качает головой, пытается найти слова – и не может.
– Почему? – наконец, спрашивает она, но я – не тот, кто может ей ответить.
– Я не знаю. Ты беременна, он сделал то, что должен? – Я пожимаю плечами. Другого ответа у меня нет. Другого ответа и не будет.
Инетис поднимается с постели и подходит к окну, потом возвращается к постели, снова идет к окну и возвращается. Она взволнованна и пытается осознать услышанное.
– Ты потому пришел? – спрашивает она.
Я качаю головой.
– Нет. Я пришел из-за пожара. Я хочу уйти в Шинирос, хочу помогать там. Орвинис тоже…
– Нет, Цили, нет! – восклицает она, почти перебивая меня. Инетис подбегает ко мне, садится рядом и хватает меня за руки, заставляя посмотреть на нее. Она выглядит испуганной. – Ты не можешь меня оставить! Ты не можешь бросить меня!
Я ждал этих слов, но они ничего не изменят.
– До рождения ребенка еще долго, – говорю я. – Я вернусь к концу Холодов. Да и Унна будет рядом с тобой.
И снова лицо Инетис меняется.
– Она же жила в лесу, – говорит она. – Вдруг она тоже решила уйти? С кем я останусь тут? С Серпетисом? Ему теперь наверняка и дела до планов Энефрет нет. Он зол на нее – и я понимаю, почему, я бы тоже была в ярости.
– Ну, как бы то ни было, он – отец твоего ребенка, – говорю я.
– Мланкин не позволит ему переступить порог моей сонной, – качает она головой. – Судя по всему, уже не позволяет. Он ни разу не зашел ко мне. Ему неприятно видеть меня. Как и мне его. Это не тот мужчина, которого я бы хотела видеть в своей постели, – говорит она прямо, густо краснея, и мы оба отводим взгляды друг от друга, потому что это не те вещи, которые брат должен обсуждать с сестрой. – И это может быть опасно. Если хоть кто-то заподозрит…
Я ее понимаю. Как бы то ни было, Серпетис – сын ее мужа. Мужчина, только недавно достигший возраста, когда можно заключать брачные союзы. Она же – женщина, у которой есть муж и ребенок от этого мужа, более того, муж этот – владетель земель от неба до моря и до гор. Представить себе правительницу Асморанты, ублажающую двоих мужчин своего дома одновременно, означает отправить ее на костер. Вина в этом случае лежит целиком на Инетис – она нарушила брачную клятву, она прелюбодейка и обманщица, она носит в себе плод этого прелюбодеяния, хоть и совершила его не по своей воле.
И теперь в ее покои не заглянет маг, который за небольшую плату мог бы помочь ей избавиться от этого ребенка. Мои травы ей тоже не помогут, да Энефрет наверняка бы и не позволила мне их использовать. Инетис придется носить в себе это напоминание о ночи, которую она предпочла бы забыть, ей придется пройти через боль, рожая этого ребенка, а потом расстаться с ним навсегда, потому что он с самого начала ей не принадлежит.
Мланкин получит власть, славу и долгую жизнь за то, что позволит избранному родиться в этих стенах. Что получит за это Инетис?
– Зачем тебе этот пожар, Цили? – спрашивает она. – Зачем тебе огонь, смерть, зачем все это снова? Ты забыл запах костров, на которых сжигали магов? Ты забыл, как выглядит сгоревший на огне мужчина? Не оставляй меня! А вдруг что-то случится с тобой, вдруг нападут побережники или ты погибнешь в пожаре? Я не выдержу, если потеряю еще и тебя!
