Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)
Она улыбается, и я вижу, как раны на телах воинов Асморанты очищаются от черноты. Она улыбается, и снежная буря превращает в пыль застывшие навсегда фигуры зеленокожих по всей Асморанте. Она улыбается, и впервые за много дней воздух в Цветущей долине наполняется ароматом приближающейся Жизни.
И каждый, где бы он ни был, знает, что этим Асморанта обязана Энефрет.
Теперь все знают о ней. Теперь каждый будет знать.
– Тот, кто попытается причинить Избранному вред, умрет, – говорит Энефрет, улыбаясь. – Потому что без Избранного умрет весь ваш мир, сгинет в темноте истинной ночи, которая настает через два Цветения, и ни днем позже или раньше. Готовьтесь. Устрашитесь. Поверьте.
Она смотрит на меня, на ребенка, и поднимается.
– Я буду поблизости, Инетис. Если я тебе нужна, просто позови. В эти дни до прибытия Унны я буду рядом с вами. Я тебя не оставлю.
– Что за истинная ночь, о которой ты говорила? – спрашиваю я. Слова Энефрет пронзают меня ужасом, который не проходит даже теперь, в свете дня и ее улыбки.
– Ты увидишь ее, Инетис. Все увидят.
Она исчезает так же быстро, как и появилась.
Я беру Эзу на руки. Он куксится и плачет, когда я пытаюсь завернуть его ноги в пеленку. Ему не нравится быть несвободным. Откинув шкуру, в сонную входит Елалальте – на сей раз это на самом деле она. Она склоняет голову, прося дозволения заговорить, и я разрешаю. Она тоже слышала Энефрет, ее взгляд полон благоговения и лишь мельком задевает ребенка, как будто она боится на него взглянуть.
– Люди волнуются, син-фира, – говорит она. – Син-фиоарна просил меня спросить, не хочешь ли ты выйти к ним и успокоить. Он ждет тебя у входа.
Серпетис не решился войти сюда. Отцовских чувств он явно не испытывает, но я и не жду их и не хочу. Это будет только мой ребенок. Только мой сын. Только мой.
– Я выйду, – говорю я. – Сейчас. Скажи людям и син-фиоарне, что сейчас я выйду и все им расскажу.
Постепенно меня затапливает осознание – настоящее осознание того, что происходит. Я, Инетис, дочь тмирунского наместника, нелюбимая жена нисфиура Асморанты – мать самого великого мага в мире. Думала ли я об этом, лежа на постели, мучаясь в лихорадке, превращающей мою кровь в пепел? Могла ли я представить что-то подобное, очнувшись в повозке на пути в вековечный лес? Может, все это были испытания, посланные мне Энефрет? Может, мне нужно было потерять все, чтобы обрести его – моего Эзу, моего бессмертного сына.
Я закутываю Эзу в пеленку, а потом еще в одну, игнорируя его возмущенный писк, надеваю теплый корс и штаны-сокрис. После рождения Кмерлана я лежала в постели почти четыре дня, слишком слабая, чтобы вставать и ходить по дому. Но с Эзой все не так. Я чувствую себя сильной, здоровой. Как будто и не было тех страшных трехдневных схваток, как будто и не родился ребенок меньше дня назад.
С ним все иначе.
Я беру Эзу на руки. По моему указанию Елалальте поднимает шкуру, и я выхожу из сонной и гордо прохожу по короткому коридору пути до двери, за которой меня ждет мой народ.
51. ОТШЕЛЬНИЦА
Мама ставит передо мной плошку с кашей и садится за стол напротив. Ее лицо с кожей, которая кажется зеленоватой из-за постоянной сырости, так не похоже на лицо человека, которого я оставила здесь шесть Цветений назад, когда ушла учиться к Мастеру.
Болота быстро едят людей. Шембучень – цветущий край, но цветут в ней совсем не полевые цветы. Сырая земля родит грибы и ползнь, червей-шмису и мох. С болотной стороны вековечного леса в него нет входа. Трясина затягивает, засасывает неосторожного путника так быстро, что он не успевает даже понять, что случилось.
Так и вышло с моим отцом два Цветения назад.
– Умер легко, – говорит мама. – Умер как уснул. Пока мы с Шыбертисом схватились за крюки, он уже глубоко был. Вытащили – как спит, только вся кожа зеленая. Ползнь уже успел обвить. Это он быстро.
Я киваю. Я знаю, как быстро умирают те, кто попадает в объятья болот. Для шембученца это – хорошая смерть, уйти без возврата, не породить шмису. Я знаю, что мать опустила отца обратно, когда убедилась, что он умер, и что теперь болота уже съели его целиком, не оставив и косточки. Теперь мой отец – само болото. А болото – сам отец.
– Так ты, говоришь, знаешь про эту Энефрет, – говорит она снова, и я снова киваю.
Я уже рассказывала о ней, но мама все равно как будто мне не верит, как не верила и тогда, когда я прибежала к ней с окровавленным, рассеченным лицом, крича, что не помню, откуда взялась эта рана. Как будто для нее то, что я не маг, означает, что я всегда лгу. Но я даже сейчас не могу заставить себя соврать, хоть и молчу о том, что творится глубоко в сердце.
– И потому мне надо вернуться, мам. Я должна быть рядом с Избранным сейчас. Наверное, он перенес меня сюда, чтобы я увиделась с тобой перед уходом.
Я не помню боли, не помню своих криков, разбудивших маму и заставивших его подумать, что в дом вломились воры или обезумевшая от шмису соседка. Я очнулась на своей постели, с уже остывшими брикетами орфусы под пятками, не понимая, где я и как сюда попала.
Воспоминания вернулись сразу, но легче не стало.
Я оказалась здесь, потому что не нужна? Золотое колесо под грудью светится в темноте, но я оказалась далеко от Инетис и Цилиолиса, хотя раньше не смогла бы покинуть Шин.
Мне нужно вернуться, чтобы узнать это. Я не могу остаться здесь и ждать, придет ли кто-то за мной – Серпетис, шепчет сердце, Серпетис – или нет. Но я не говорю маме о своих сомнениях. Ни к чему, не поймет она, а если узнает о том, что ее дочь, простая шембученка не из благородного семейства, влюбилась в наследника Асморанты, то, скорее всего, даже осудит.
– Как скажешь, Унны, – говорит она, называя меня детским именем. – Ты совсем уже взрослая стала, хоть и зря училась, выходит. Но нянька при младенце син-фиры – вовсе уж и неплохая работа. Я рада, что ты нашла свое место.
– Может, ты поедешь со мной, мама? – спрашиваю я, кладя свою руку на ее. – Правительница не откажет тебе. На войну много людей ушло, в городе пусто, тебе найдется место. Да и что ты здесь будешь делать одна?
Без мужчины в болотах выжить тяжело. Я уже отвыкла от этой давящей грудь сырости, от этого еле уловимого даже в Холода запаха плесени, доносящегося от болот. Я не хочу оставлять ее здесь одну, но знаю, что она не уйдет. Она не знает другой жизни. А я не уверена, что мы с ней свидимся снова, и потому все медлю и не трогаюсь с места, хотя надо бы уехать еще вчера. Или позавчера. Или пять дней назад, когда было намного теплее и после слов Энефрет в Шембучень пришли сухие, не по времени, ветра. Тогда я вытащила из дома всю одежду и жарила ее на солнышке, поворачивая то одним боком, то другим. Счищала зелень с дома, отдирала от крыши толстый мох там, где его было слишком много. Я делала то, что делала бы любая другая шембученка в дни перед началом Жизни, но сердце мое и думы моим были в Асморе. Были с теми, кто стал мне ближе Мастера, хоть и провел со мной не шесть Цветений, как он, а всего лишь три круга Холодов.
– Ну что я там буду делать? Ты ведь все равно уходишь, разве нет? – Мама прищуривается, словно пытается подловить меня на лжи. – Или уже передумала?
– Не передумала, мам. Но мне было бы спокойнее, если бы ты была там, а не здесь.
После трапезы мама отправляется спать. Я с радостью даю ей отдых, а сама отправляюсь на ручей, чьи воды текут так быстро, что в них не успевает завестись ползнь, и мою посуду в ледяной воде.
Восходящее солнце греет спину. Кажется, Жизнь уже совсем скоро, вот-вот начнется ее первый – черьский – круг. В Цветущей долине Холодам не дают много времени. Торопятся скорее изгнать лед из костей.
Топот копыт по деревенской улице привлекает мое внимание. Я поднимаюсь с корточек с плошкой в руке и оборачиваюсь, разглядывая раннего путника.
Это чужак. На нем зимний корс, лошадь фыркает, выдувая из ноздрей сырой воздух, путник оглядывается по сторонам. Ищет дом фиура, он чуть дальше от нас, он проскакал мимо. Я уже готова окликнуть, сказать, чтобы он возвращался, но тут с головы всадника слетает капюшон, и белоснежная коса вырывается из-под него на свободу. Наши взгляды встречаются, и синь глаз обдает меня таким жаром, что я почти отпрыгиваю от ручья и роняю на землю недомытую плошку.
Это Серпетис.
Я так рада его видеть, что забываю об осторожности. Я кладу плошки на землю рядом с упавшей, обтираю руки о передник и иду как завороженная Серпетису навстречу, а он спрыгивает с лошади и смотрит на меня с выражением, понять которое мне не под силу.
Как будто он страшно сожалеет о том, что должен будет сделать или сказать.
Как будто он рад меня видеть так же сильно, как и я его.
Как будто…
Страх обдает меня морозной волной, и я спотыкаюсь и останавливаюсь на полушаге, сжав мокрые руки и изо всех сил пытаясь разгадать, что же скрывается за этой безбрежной синью глаз.
– Ты жив, – наконец, выдавливаю я.
Серпетис кивает и все-таки делает шаг вперед, протягивая мне руки. Облегчение мое так велико, что я почти падаю в его объятья, а потом поднимаю голову и смотрю на него с улыбкой, которая наверняка превращает мое лицо в расколотую пополам глиняную маску. Я тут же пытаюсь отвернуться, спрятать ее, но Серпетис не позволяет.
– Не отворачивайся от меня, – говорит он, нетерпеливо откидывая с моей головы капюшон корса, наклоняясь и обхватывая ладонями мое лицо. – Я же знаю твое лицо, Унна. Я же так хорошо его знаю.
Серпетис целует меня, и я отвечаю ему так горячо, что, кажется, под ногами плавится снег. Мы отрываемся друг от друга только когда становится нечем дышать, и я прижимаюсь к нему, а потом просто утыкаюсь лицом в его пропахший морозом и солнцем корс и обнимаю так долго, как он мне позволяет.
«Я же знаю твое лицо, Унна». От этих слов мне хочется плакать и смеяться одновременно.
Я люблю его. В этот самый миг, обнимая Серпетиса, я признаюсь себе в этой любви, срывая все заслоны, сдавая врагу – этому непрошеному чувству – свои собственные укрепления. Я говорю это его сердцу, бьющемуся под корсом у моего уха, дрожащим шепотом, который он не услышит.
Я люблю его, и он жив.
Я не разрешала себе думать о том, что он тоже может погибнуть. Я отбрасывала в сторону мысли о метке Энефрет, исчезнувшей с его тела, о том, что в ее планы он больше не входит. Я должна была верить в то, что он останется жив, не погибнет, не окажется в числе тех, кто отдал свою жизнь за Асморанту – хоть долг наследника, воина и мужчины состоит именно в этом.
И он выжил.
– Что с Кмерланом? С Л’Афалией? – спохватываюсь я, отстраняясь.
– Инетис родила, – говорит Серпетис то, о чем я уже знаю. Его пальцы бездумно гладят мои волосы. Он никогда еще не позволял себе так надолго оставаться со мной рядом, никогда еще не говорил со мной так – искренне, как будто даже не подбирая слов. – Она назвала его Эзарис, дала ему тмирунское имя. Л’Афалия и Кмерлан живы. Л’Афалия была ранена, но поправляется. Цилиолис тоже…
Он отводит взгляд, и жесткая складка залегает в уголках губ, делая его похожим на отца.
– Мне нужно напоить коня и дать ему отдых, – говорит Серпетис. – Мы четыре дня скакали без отдыха. Я боялся, что ты уедешь в Асмору сама, и мы разминемся с тобой.
Он снова целует меня.
– Дом фиура вон там, через три дома от нас, – говорю я, когда снова могу дышать. – А мой вот, совсем рядом.
Я заставляю себя разжать руки и отпустить его. Сделать шаг назад и криво улыбнуться, хотя больше всего на свете мне отчего-то хочется плакать.
– Тебе нужно собираться в путь, – говорит Серпетис, не улыбаясь в ответ. – Мы должны отправиться обратно уже завтра. Асмора ждет. Избранный ждет.
Лошадь снова фыркает.
– Мне нужно его накормить, – говорит Серпетис, и я киваю. – Я приду к вам вечером на трапезу.
– Я буду ждать, – говорю я.
Он оставляет меня одну у холодного ручья, рядом с недомытыми плошками, со сладкой горечью поцелуя на губах. Я с трудом заставляю себя вымыть посуду, как положено, потереть шероховатым камнем, чтобы отскрести остатки еды – если на плошке останется хоть крошка, уже завтра все в кухне будет зеленым, – сполоснуть, оглядеть, снова сполоснуть.
В доме я расставляю плошки, подметаю пол в кухне, загодя начинаю готовить вечернюю трапезу, но мысли все крутятся вокруг Серпетиса. Я укладываюсь на дневной сон, но думы мои беспорядочно перескакивают с одного на другое, и перед глазами все синее от синевы глаз, а на губах горит прикосновение губ.
Ярко-красное солнце уже касается краем горизонта где-то за болотами, когда я открываю глаза. В голове тяжело и гулко бьет молот. Я вскакиваю и привожу себя в порядок, умывшись водой из стоящего на куже кувшина, и уже готова бежать в кухню, когда слышу раздающиеся с улицы голоса.
Это моя мама и Серпетис. Мне надо бы выйти из дома и не подслушивать, но я впервые в жизни делаю то, чего не позволил бы себе настоящий маг. Я остаюсь на месте. Прислонившись к стене, я слушаю их голоса и речи, которые предназначены не мне.
– У нее некрасивое лицо, но сердце вроде бы доброе, воин, – говорит моя мать. – Ты, я вижу, хороший человек, верю, что не обидишь ее. Отец умер недавно, благословить некому, так что… Прими мое благословение, и пусть дорога будет легка.
– Я не обижу ее, – говорит Серпетис. – Я выполняю наказ правительницы, син-фиры Инетис. Я отвечаю за Уннатирь головой.
– Хорошо, это хорошо, – говорит мама. – А что нянькой станет – это дело ее, работа не самая худшая, я уже ей говорила. С ее лицом жениха не найти. Тем более теперь. Наши парни тоже ушли воевать. Все ли вернутся?
Я чувствую, как обдает лицо жар, как дергает от этих ласковых и таких правдиво-жестоких слов шрам. Это не просто царапинка, которую можно не замечать – я слишком хорошо знаю, я слишком часто вижу свое отражение в воде. На самом ли деле Серпетису все равно, или я просто услышала то, что хотела? Правда ли его чувства, или я сама придумала себе все из-за пары поцелуев украдкой?
– Вернутся многие, – уверенно говорит Серпетис. – Правительница поразила магией неприятельское войско. Много полегло, но много и уцелело. Вернутся ваши парни. И Уннатирь вернется, это я вам обещаю.
– Да об ее возвращении я и не пекусь, – говорит мама. – Ей там, в Асморе, лучше. Чего на болотах ждать? Она всегда слабенькая была, я потому и отправила ее к Мастеру, в лес. Не выжила бы она здесь, одна, без мужчины. У нас, на болотах, женщины должны быть сильными. – Она вздыхает. – Ну, не стой же у двери, пройди внутрь. Унны уже приготовила трапезу. Сейчас разогрею кашу.
Они заходят в дом, и голоса раздаются уже в кухне. Я с трудом заставляю себя оторваться от стены и выйти к ним, на ходу заплетая растрепанные после сна волосы в косу. Я чувствую себя так, как будто что-то украла, как будто взяла чужое, не предназначенное для меня, хотя ничего тайного и не услышала. Это все клятвы магов. Это все страх сказать ложь и сделать что-то плохое, который остался в моей крови, успокаиваю я себя. Ничего не случится.
Мама уже поставила на стол котелок с кашей и чисто вымытые мною плошки. Она кивает мне, приглашая за стол, и Серпетис улыбается краем губ, когда замечает мое смущение.
– Мам, давай я сама, – говорю я, но она не принимает мою помощь.
– Садись-ка. Я все сделаю. Ты и так у меня молодец. Весь дом отскребла за эти дни.
Плошки наполнены, и ложка стучит о котелок, собирая остатки каши, но зависает в воздухе, когда Серпетис достает из поясной сумки стопку денежных колец и кладет на стол.
Мы с мамой краснеем обе. Денег много, и на них можно безбедно жить долгое время, но ни я, ни она не привыкли принимать милости просто так. Я гляжу на маму. Она – на Серпетиса, и уже протягивает руку, чтобы отодвинуть кольца, как он накрывает ее пальцы своими.
– Прими.
– Не стоит, воин, – говорит она. – Я рассказала тебе о своей жизни не за тем, чтобы попросить о милостыне воин. Мы не бедствуем здесь. Болота не только край смерти, но и край жизни тоже.
– Это плата, положенная твоей дочери за время, что она провела с правительницей, – говорит Серпетис. – Я отдаю ее тебе по желанию самой син-фиры, она передала эти деньги для родителей Уннатирь. Это награда за то, что твоя дочь была с ней рядом. Пожалуйста, прими ее.
Мама колеблется, но ее быстрый брошенный на меня взгляд говорит мне о том, что слова ей пришлись по душе. Серпетис убирает руку, и мама с легким кивком забирает деньги и вешает на пустой крюк на стене.
– Благодарность син-фиры я приму, – говорит она, подбрасывая в очаг орфусу. В кухне становится все темнее. А я и забыла, как темно бывает в Шембучени ночами. Все из-за маленьких окон, которые почти не пропускают свет. В нашей кухне так они вообще наглухо забиты камнями, чтобы не пропускать гниль. – Давайте вечерничать. Каша стынет.
Мы не касаемся друг друга этим вечером, просто говорим. Не о себе – об Избранном, об Энефрет, о Инетис. Серпетис только раз позволяет себе спрятать свое лицо в тени – когда говорит о Цилиолисе, которого боль мучила так же, как и меня.
Словно пытается скрыть в темноте свои чувства.
Я рассказываю ему о том, как оказалась в краю болот. Я кричала так, что перебудила всю деревню. Люди думали, кого-то заживо жрут шмису, кинулись мне на помощь с крюками и огнем… Я проснулась уже у себя дома, в собственной кровати. Тогда я и поняла, что ребенок не просто ударил меня магией, а отправил домой, намеренно, перенеся точно туда, куда хотел.
Мы говорим еще долго, и когда Серпетис уходит, я чувствую себя как никогда растерянной, сбитой с толку, счастливой, спокойной, встревоженной…
Целый вихрь чувств не дает мне спать этой ночью. А утром мы отправляемся в путь.
Это самые странные четыре дня в моей жизни. Это самые странные ночи, под тоненьким серпом серебряной луны, в пустых домах, поставленных вдоль тракта для путников, таких, как мы – рядом с дорогами шембученцы не селятся, держатся ближе к болотам. Пару раз мы натыкаемся в этих домиках на путешественников, идущих из Асморы в Шембучень, но те две ночи, что мы провели только вдвоем, я буду хранить в своем сердце как самые счастливые.
Ничто не заставит меня пожалеть о них.
Все эти ночи я плохо сплю из-за мыслей. Я просыпаюсь во тьме много раз, открывая глаза посреди полного неясных и страшных образов сна, и каждый раз, протянув руку, я могу нащупать руку Серпетиса, лежащего на соседней узкой кровати, произнести его имя и услышать в ответ свое.
Каждый раз.
В ту последнюю ночь мы едва не становимся любовниками. Ветер воет за окнами, как безумец, и я вдруг понимаю, что уже завтрашней ночью, проснувшись и протянув руку, я не смогу дотянуться до его руки. При свете пламени ярко горящего очага я сама целую Серпетиса, я прижимаюсь к нему и говорю ему о своей любви, и его руки вдруг оказываются такими горячими, а дыхание таким тяжелым, а губы клеймят меня поцелуями, полными темного пламени, и называют меня единственной…
Еще немного – и мы бы упали в эту бездну. Еще один миг – и я была бы готова забыть о наказе Энефрет, и только он удерживает нас на краю – не я, не застенчивая девушка из Шембучени с располовиненным лицом, а он, шепча проклятья вперемешку со словами любви и отстраняя меня прочь, хотя пальцы никак не желают подчиниться, разжаться, отпустить.
Я не нахожу в себе сил уйти. Я слушаю его рваное дыхание и тяжело и быстро стучащее сердце и остаюсь в его объятьях всю ночь, до самого утра.
Я не готова его отпустить, говорю я себе, входя в дом правителя Асморанты.
Я не готова его отпустить, повторяю я, глядя в лицо Энефрет, говорящей о том, что уже завтра нам предстоит отправиться в далекий и непростой путь.
Я не готова его отпустить, но я отпускаю.
52. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Я рада видеть Уннатирь, и она рада видеть меня, хоть и таит в глаза грусть. Она не отходит от ребенка весь день, постоянно берет его на руки, улыбается, разговаривает с ним. Эза принимает ее сразу, будто давнюю знакомую. К вечеру он уже держит голову и переворачивается на живот, с интересом обзирая окружающий его мир. Мне кажется, к завтрашнему утру он начнет сидеть.
Сердце ноет оттого, что я должна с ним расстаться. Это всего на два Цветения, убеждаю я себя, но тысяча дней – это так много. Так много для матери, которая успела полюбить своего сына.
Мланкин заглянул ко мне лишь однажды, волоча за собой перебитую ногу. Обведя взглядом сонную, лишь на мгновение задержал взгляд на ребенке, лишь легким кивком поблагодарил меня за то, что я родила здесь – ведь это значит, что он станет великим, Энефрет обещала.
Но я не хотела. Если бы не это одеяло… Если бы, если бы.
Л’Афалия приводит Кмерлана. Ему понравился Эза, а Эзе, похоже, понравился он. Он долго гулит, глядя на брата, тянет к нему руки. Кмерлан смеется и долго играет с ним на моей постели, пока мы с Л’Афалией и Унной собираем все необходимое в дорогу.
Мланкин дал одну из повозок, слишком маленькую для того, чтобы перевозить воинов, но подходящую для двоих путешественников и ребенка. Тяжеловоз, который ее повезет, поистине огромен. Я глажу его холодную морду и кормлю морковью.
Вези хорошо. Храни моего мальчика. Не сбейся с пути.
Серпетис и Унна после возвращения почти не говорят, но их взгляды… я надеюсь, Мланкин не видит этого, я надеюсь, он не знает. Серпетис тем же вечером уезжает по наказу правителя в Хазоир, и Унна рыдает в углу моей сонной, и Эза плачет вместе с ней, разевая маленький рот, в котором уже прорезался один острый зуб. Ему не нравится грудь, он требует другой еды, и уже вечером девушка из кухни приносит мне приготовленную для него кашу. Ее он уплетает с удовольствием, улыбается, когда я говорю ему, какой он хороший мальчик.
Вечером я заглядываю в повозку, проверить, все ли уложено. Цилиолис отыскал где-то корытце, поставил его в углу поближе к маленькому переносному очажку. Под сиденьем – брикеты орфусы, под другим сиденьем – ведро для воды, котелок. Повозка крошечная, из-за очажка в ней совсем негде развернуться. Но внутри тепло, и ветер не задувает, и я довольна.
– Вот мы с тобой завтра покатаемся на лошадке, – говорит Унна Эзе на моих руках, и он молча слушает и смотрит на нее своими темными глазами. Мне кажется, он не верит этой напускной веселости в ее словах, как не верит моей. Он знает ложь, чувствует ее, потому что лицо хоть и может обмануть слепого, но голос нет.
– Идемте в дом, – говорю я, ежась от холодного ветра. Оттепель, насланная Энефрет, кончилась, и с северной стороны снова потянуло льдом.
Наступает ночь, последняя ночь перед путешествием, и я хочу провести ее с сыном. Мы собираемся все вместе в моей сонной. Как будто прощальная трапеза – я прошу принести еду сюда – как будто прощальные разговоры. Эза лежит на постели и задирает ноги, которые с хохотом ловит Кмерлан, Л’Афалия штопает какую-то свою одежду, зорко оценивая расстояние от головы ребенка до края постели, Цилиолис задумчиво высасывает из кости сердцевину. Еда вкусна, в сонной тепло, но никто не решается завести серьезного разговора, и мы просто изредка обмениваемся ничего не значащими словами.
Как будто боимся говорить о прощании.
Губы Унны дрожат всякий раз, когда она смотрит на Эзу, ловит на себе взгляд его темных синих глаз.
– К концу черьского круга мы доберемся до границы пустынь, – говорит она. – Потом свернем за восход и пройдем по краю Северных земель, зацепим Глиняную пустошь и Каменный водопад.
– И берег океана, – говорит Цилиолис. – Если там есть жизнь, мы ее увидим. Всегда хотел узнать…
Он ловит мой взгляд и обрывает себя. Я вовсе не так впечатлена приключением, как он.
Пустыни бесплодны. Северные земли холодны, народ оёкто, который живет там, жесток и не любит чужаков. Глиняная пустошь обросла легендами, одна страшнее другой. Каменный водопад… край охотников на людей, край вырывающихся из земли огненных рек, так говорят… Океан рождает жизнь, это знает каждый, но что за создания бродят по его берегу? Быть может, они еще хуже зеленокожих. Быть может, они напрыгнут на коня всей стаей, вцепятся гнилыми зубами в его шею и повалят на землю, чтобы растерзать.
– Мама, смотри, смотри! – кричит Кмерлан, и мы все поворачиваем головы. Он держит Эзу за руки, и тот, кряхтя и довольно улыбаясь, пытается сидеть.
– Слишком рана, слишком рана, отпустит! – ворчит Л’Афалия. – Крива спина у ребенка будет.
Но Эза лукаво ей улыбается, и она не может удержаться от ответной улыбки. Как же я буду жить без нее еще два Цветения?
Унна тоже улыбается, и только Цилиолис остается серьезным, снова и снова перекладывая свитки в ящичке, который дала ему Энефрет. Каждый из них длиной сотню шагов, на каждом из них будет записана история Эзы – история мира, который они увидят и покажут ему. Эти истории Эза прочтет, пробежав по свиткам пальцами, когда научится понимать и вернет себе магию. Цилиолису предстоит стать его цветописцем – странное слово, которое будет означать тех, кто Цветение за Цветением, сотня за новой сотней будет писать для слепого Избранного истории о далеких и близких землях.
Цили станет первым из них и самым знаменитым. Энефрет обещала сохранить его имя в вечности, так же как мое, Унны, Эзы… Только Серпетис канет во тьму времени, не оставив после себя следа. После нашей смерти – моей, Мланкина, Кмерлана, его детей – только Эза будет знать имя своего отца и помнить его, храня неназванным, произнося в глубине своего сердца.
Я снова смотрю на Унну при мысли о Серпетисе, и она горько улыбается уголками губ в ответ на этот взгляд. Как будто прочла в моем разуме, как будто коснулась его своим. Она не верит в то, что Серпетис дождется ее, я чувствую это. Я не хотела бы видеть, но видела их последний момент наедине, в темном коридоре перед тем, как Серпетис заметил меня, отстранился и вышел в ночь, чтобы уже через мгновение вслед за Чормалой-мигрисом промчаться мимо окна на слепяще-черном коне.
Я видела, как при звуке закрывшейся двери Унна вздрогнула, замерла, застыла… как будто ждала, что она откроется снова, чтобы впустить его обратно. Я не слышала слов, не я видела глаз. Я видела только его целомудренный поцелуй – в лоб, словно благословение.
– Прощай, – сказала она в темноту, и я скрылась в проходе, не готовая ее разубеждать.
Два Цветения – ровно столько понадобится наследнику, чтобы стать нисфиуром. Для меня это будут два Цветения неволи, прежде чем Серпетис возьмет в свои руки власть и освободит меня и Мланкина от уз, которые в тягость нам обоим. Я не сижу без дела, дожидаясь, я тоже собираю свои вещи. На следующей повозке я отправляюсь в Тмиру, забрав с собой Кмерлана. Я не намерена больше оставаться в доме, где не нужна. Я хочу обнять отца, рассказать ему об Эзе, всплакнуть на маминой постели. Цили сказал, в доме все осталось так же, как при ней. Когда я приеду, мне будет, чем заняться.
Они уходят далеко за полночь. Кмерлан засыпает прямо на постели, обняв Эзу, и я осторожно снимаю с него корс и сокрис и укрываю одеялом. Он только утыкается Эзе в макушку и сопит. Эза даже не просыпается.
Я ложусь с ними рядом, но не сплю еще долго, слушая ровное дыхание, глядя по голове то одного, то другого.
Это долгая ночь, и в то же время такая короткая. Утром у входа нас уже ждет крытая повозка, запряженная лениво жующим тающий снег тяжеловозом. Уже загружены по приказу Мланкина плотно набитые сеном мешки, еда, вода. На тяжеловозе Унна, Цили и Эза доберутся до границы Асморанты, закатного края Северного Алманэфрета. Дальше придется отправиться с караваном кочевников верхом. К тому времени Эза, наверное, уже будет ходить или даже бегать.
Край бесконечной пустыни, северные земли, бесплодная равнина Глиняной пустоши, Каменный водопад, Цветущая долина. Круг, который должен начаться и закончиться здесь, в Асморе, в доме правителя земли от неба до моря и до гор.
Цили заботливо укладывает под сиденье ящичек, в котором лежат туго свернутые свитки. Энефрет сказала, что листья, из которых сделаны свитки, не горят в огне и не тонут в воде. Им не страшно солнце, не страшны жуки-листоеды. Они будут лежать нетленными много Цветений. Я трогаю лист, он кажется почти прозрачным, одновременно хрупким и очень прочным.
– Ножом не разрежешь, я пробовал, – говорит Цили.
Я подаю Унне теплый корс для Цили, теплый корс для нее самой. Вчера мы не стали выносить их сюда, чтобы не выстудить, ведь очажок в повозке затопили только сегодня, и ткань в моих руках еще хранит домашнее тепло.
– Семя брошено, но взойдет ли росток веры – зависит от вас, – говорит Энефрет, стоя рядом с нами у повозки. Она держит Эзу на руках, но он недоволен и хнычет. Он только что поел и хочет спать, и все норовит упасть головой ей на грудь.
– Ну потерпи еще немного, сынок, – говорю я ему. – Скоро поспишь в тепле.
Но он капризничает и ерзает у Энефрет на руках, пока она говорит напутственное слово.
– Все войны и болезни, все великие деяния и ошибки, все кровавые бойни и чудеса, – говорит Энефрет нараспев. – Все это вы должны будете занести в свитки, записать для тех, кто придет после. Старый мир будет забыт уже скоро. В новом мире с вами будет Избранный, а после того, как вы умрете, только Эза и будет помнить о том, что было раньше.
– Кха, – говорит Эза, словно понимая, о чем речь. И хоть пока это только видимость, уже скоро он действительно поймет.
Нас провожают взглядами, но подойти никто не решается. Слишком грозным было послание Энефрет, слишком недоверчивы те, кто никогда не знал жизни без магии. И хоть она и здесь – живое свидетельство того, что то послание всему миру было правдой, не все готовы принять ее сразу.
Придется Эзе постараться.
Унна первой забирается в повозку, принимает у Энефрет ребенка. Я тут же забираю его назад, целую в щечку, в ручки, в глаза, и все-таки отдаю ей.
Оттираю набежавшие слезы и прошу Цили и Унну быть поосторожнее. Л’Афалия обнимает хмурого Кмерлана, долго не отпускает его. Наконец, тоже забирается в повозку, закрыв за собой дверцу, чтобы не выхолодило внутри.
Я прощаюсь с Цили, он целует меня в мокрую щеку.
– Я присмотрю за ним. Я обещаю тебе.
– Я знаю, – говорю я. – Я знаю, что вы вернетесь, но все равно…
– Ты дождешься нас, и все будет хорошо, – говорит Цили мягко. – Энефрет не нарушает слова.
Цили уже готов взобраться на козлы, когда мы оба замечаем повозку, подъезжающую к дому со стороны восходной улицы. Повозка останавливается почти рядом с нами, и подбежавший мальчишка из работников Мланкина открывает примерзшую дверь, едва не свалившись на землю от сильного рывка.
– Кто это? – спрашивает Цили, но я только качаю головой. Мне неведомо.
Но я тут же все понимаю, когда из повозки появляется девушка. Она невыразимо прекрасна, как солнце, как снег, как молодая листва. Ее яркие карие глаза отливают медом, а волосы спускаются по плечам пышной золотистой волной. Она оглядывается вокруг, но ни наследника, ни правителя на улице нет. Я уже готова окликнуть ее, когда из дома выходит – почти выбегает советник правителя, старик Шудла.
