Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)
Он предлагает проехать через деревню, чтобы не терять времени. Дорога превращается в центральную улицу, которая заканчивается новой дорогой. Я пытаюсь отвлечь себя от размышлений, считая дома. Два, девять, дюжина, четыре дюжины. Шуршины – совсем небольшая деревня. Я вижу мельницу у ручья, деревенскую лавку, дом травника со связкой трав над дверью. Домики выстроились вдоль дороги, и деревенские могут вдоволь налюбоваться проезжающими мимо чужаками.
Только вот на улице особенно никого и не видно. В это время в Тмиру деревенские обычно заняты на полях. Готовят землю к зиме, собирают солому, поздние овощи, выкапывают головы ползуна – растения, которое, если его не заметить, за зиму протянет тонкие корешки по всему полю и весной не даст взойти ни единой травинке. Вдалеке мягко ржет лошадь, из ближайшего хлева отзывается корова. Все как обычно.
Две или три женщины стирают в ручье у мельницы белье, они поднимают головы, заметив всадников, но тут же опускают их, возвращаясь к работе. Им некогда любопытничать. Мальчишки в теплых корсах, а те, что поменьше, уже и в шапках, выбегают навстречу, стоят у края дороги, пожевывают сухие травинки, разглядывают мигриса, обсуждают белые волосы Серпетиса. Мое лицо им незнакомо – откуда бы, я не выезжала за пределы Асморы шесть Цветений, но они разглядывают мою поношенную одежду, которая так не похожа на добротную, с иголочки, одежду мигриса, рабриса и Серпетиса.
Наместник вчера долго извинялся. У него была одежда для мужчин, и Цили даже достался хороший корс без дырок на рукавах. Но женской одежды у него не было, а предложить корс какой-нибудь работницы правительнице Асморанты он не решился. Унна же отказалась менять платье. Вцепилась руками в воротник рубуши так, словно Асклакин приказал ей раздеться прямо у нее на глазах.
– Ты больше не ученица, – сказала я ей. – Тебе нужно сменить наряд. Сколько ты носила эту одежду?
Но она только молча смотрела на меня и перебирала пальцами складки ткани. Я отступилась.
Из своего дома выходит фиур, дородный высокий мужчина с лопатой в руке. Мальчишки бегут к нему, наперебой указывая на нас пальцами, а мигрис кивает в знак приветствия и направляет лошадь дальше. Фиур отвечает коротким кивком, но потом переводит взгляд на меня, и его рот открывается в безмолвном удивлении.
Не каждый день мимо проезжает живой мертвец. Наверное, фиур бывал в Асморе и заезжал в дом Мланкина. Он несомненно узнал меня и теперь спрашивает себя, не морок ли это, не привиделось ли. Фиур растерянно кланяется, и я наклоняю голову в ответ. Мальчишки пялятся на меня, на своего господина, и тот вдруг отвешивает ближайшему из них крепкую оплеуху.
– Поклонитесь, олухи! Это син-фира Инетис! Кланяйтесь!
– Но она же умерла! – выкрикивает кто-то дерзко.
Фиур рычит, и мальчишки покорно бухаются на колени в сухую траву. Я снова наклоняю голову, пальцы сжимают поводья так, словно от них зависит моя жизнь. Цили предлагал мне скрыть лицо, сохранить известие о своем возвращении в Асмору в тайне, но Инетис больше не станет прятаться и отрекаться от себя самой. Я натягиваю поводья, и лошадь останавливается. Я спрыгиваю на землю. Серпетис оглядывается, и, хоть я и прошу его жестом двигаться дальше, тоже спешивается, подходит ко мне, оказываясь рядом и чуть впереди – словно защищая. Мне и приятна, и неприятна его защита, но я принимаю ее без единого слова.
Фиур смотрит на меня сверху вниз, в его глазах – почти ужас. Магия ушла, а значит, я настоящая, а значит…
– Я не умерла, – говорю я ему четко, и мальчишки таращат на меня глаза, а кое-кто похрабрее даже подходит ближе, чтобы украдкой протянуть руку – и тут же отдернуть ее под строгим взглядом светловолосого великана, стоящего рядом со мной. – Я была изгнана, но теперь возвращаюсь домой.
Я слышу, как выплевывает ругательства мигрис. Мой голос разносится по улице, и я вижу, как из дверей домов одна за другой высовываются головы. Мужчины и женщины смотрят на меня, пытаясь понять, кого видят перед собой, чей голос слышат.
– Поклонитесь син-фире Инетис, – снова рычит фиур, и до меня доносится все нарастающий гомон удивленных голосов. Один за другим выглянувшие наклоняют головы, и я наклоняю голову в ответ, стараясь сдержать вдруг охватившую тело дрожь.
Мигрис и рабрис возвращаются назад, их лошади нетерпеливо гарцуют рядом с моей, лица непроницаемы.
– Нам нужно ехать, – говорит мигрис. – Идем, Инетис.
– Многие из вас ждут домой своих жен и мужей, – говорю я, глядя фиуру в лицо. – Многие не знают, что будет теперь, когда магия покинула Асморанту.
Но, похоже, в этой деревне знают.
– Вчера через Шуршины прошла целая толпа магов, син-фира, – отвечает мне фиур почти сразу, не колеблясь. – К нам вернулось лишь двое из десяти изгнанных. Ты можешь посмотреть на них. Они еще не проснулись после попойки, которую устроили вчера. Проводить тебя в хлев, син-фира?
Я качаю головой. Что я хотела услышать в ответ на свои слова? Радостные крики? Просьбы о помощи? Вздох облегчения?
– Как ты принял тех, кто вернулся, фиур? – спрашиваю я.
– Наши маги служили на благо Шуршин, – отвечает он. – Наши лошади не болели, а поля всегда давали хороший урожай. За шесть Цветений запрета ничего не изменилось благодаря наместнику, который посылал нам зерно и одалживал лошадей, чтобы вспахать землю, если было нужно. Мы не страдали без магов. Мы в Шуршинах не бедствовали, син-фира, за нас не беспокойся. В других землях, далеких от Шина, было тяжелее, но мы здесь жили хорошо.
Я спрашивала не о том, и не такой ответ мне был нужен. Я настаиваю:
– Будет ли у вас работа для магов? Дадите ли вы им кров?
Фиур пожимает плечами.
– Те двое, что вернулись, умеют держать в руках косы и топоры. Мы найдем им занятие. И за это не беспокойся. Тот, кто хочет работать, найдет себе здесь дело по сердцу.
– Инетис, – снова окликает меня мигрис. – Син-фира, нам пора двигаться дальше.
Мальчишки уже потеряли ко мне интерес и разбегаются кто куда. Серпетис касается моей руки – почтительно, но твердо.
– Идем, – говорит он. – Здесь нечего больше делать.
Я вспрыгиваю в седло, оглядываюсь вокруг. Возле пары домов стоят люди, еще несколько голов высунулось в окно, и, судя по взглядам, их больше интересую я сама, нежели то, что я говорю.
– Передайте магам, которые придут, – громко говорю я, – что син-фира Инетис жива. Что если тем, кто носил магию, будет нужна помощь, они могут прийти за ней ко мне. Что если вам всем будет нужна помощь, вы можете прийти за ней ко мне.
Я трогаю лошадь, чувствуя, как горит под рукавом знак Энефрет. Мланкин будет зол, когда узнает – он несомненно будет зол. Я даю обещания не от его лица, а от своего, как правительница Асморанты, а не просто жена великого мужа. Но я хочу, чтобы слухи обо мне дошли до него раньше, чем я приду. Я хочу, чтобы как можно больше народу узнало меня, увидело меня и услышало.
Потому что тогда ему тяжелее будет стереть меня с лица земли снова, притвориться, что меня не было, снова отправить меня в небытие.
Он заставлял меня смотреть, как гибнет мой народ, и я ничего не могла сделать – потому что была для своего народа никем. Просто Инетис, еще одной женой владетеля Цветущей долины. Еще одним именем, пришедшим на смену имени Лилеин, которую помнили за красоту – и молчаливую покорность, в конце концов, сгубившую ее жизнь.
Мланкину нужен был еще один ребенок на случай, если наследник умрет, и он мучил Лилеин своей страстью, пока маги травили ее тело эликсирами, призванными вернуть ее чреву способность выносить и родить новое дитя, но лишившими ее, в конце концов, разума.
Мланкин должен был знать, что магия не всесильна. Он должен был отказаться – после десяти Цветений неудачных попыток, после смерти трех детей – троих мальчиков, которых Лилеин родила раньше срока. В конце концов тело Лилеин сломалось – так же, как сломался намного раньше ее рассудок.
Я знаю это теперь, потому что это тоже было в моем сне.
Я знаю это, потому что сам Мланкин рассказал это мне.
Я не хочу быть той, которую не знают и не помнят. Народ почитал память о красоте Лилеин, но знал ли он о ее страданиях и жестких муках?
Знак Энефрет на запястье жжет невыносимой болью, и я бездумно пускаю лошадь вперед. Я не знаю, как далеко я могла бы ускакать, если бы не твердая рука Серпетиса, ухватившая поводья и заставившая мою лошадь замедлить ход. Его глаза кажутся сверкающими черными камнями на покрытом дорожной пылью лице, его голос так тих, что его могу слышать только я.
– Подожди остальных, – говорит он. Светлые волосы выбились из косы и бьют его по плечам и щекам, задевают мое лицо, раздуваемые ветром.
Я перевожу взгляд на руку Серпетиса, все еще сжимающую поводья.
– Отпусти. – И он тут же убирает руку.
– Что случилось с тобой, Инетис? – спрашивает он, обжигая меня черным пламенем своих глаз, так похожих сейчас на глаза своего отца. – Почему ты говорила им то, что не имеешь права говорить без позволения и одобрения правителя? Мигрис доложит отцу о твоих словах, можешь не сомневаться, и ему это наверняка не понравится.
Я знаю его всего три дня и три ночи. Но я говорю ему правду – как маг, который не может скрывать свои мысли.
– Твой отец отправил меня на смерть однажды, – отвечаю я. – Я не хочу, чтобы это случилось во второй раз. Ты слышал, что сказал Чормала. Мланкин ищет новую жену, он готов от меня отказаться. Если я приеду тайно, скрываясь, ему будет легко избавиться от меня снова.
– А так ты разозлишь его, – говорит Серпетис. – Не стоит противостоять так открыто своему правителю, даже если он твой муж. Моя названая мать никогда не перечила отцу. Ты ведь хочешь остаться в Асме, хочешь вернуть себе сына? Так ты ничего не добьешься. Он не простит тебя.
Прощение? Я едва сдерживаю смех, готовый сорваться с губ. Мне не нужно его прощение. Мне нужно, чтобы мой сын узнал, что я жива. Мне нужно, чтобы Мланкин позволил мне быть с ним, пока не наступит следующее двоелуние, и Серпетис не станет настоящим правителем Асморанты.
– Я не вижу других путей, – говорю я все так же честно. – Только так. Только показать ему, что я не боюсь его.
– Неповиновением и дерзостью? Я не стану перечить своему отцу, если он решит тебя наказать за это. Не ты обладаешь властью в Асморанте, Инетис, а он. И говорить ты должна только то, что сказал бы он, будь на твоем месте. Моя мать управляла делами деревни наравне с отцом. Но ни одно решение она не принимала без него.
Он замолкает лишь на мгновение.
– Я расскажу отцу о том, что было в лесу. Я настою на том, что твоя помощь нам нужна, и он поймет.
Я прищуриваюсь, пристально глядя ему в глаза.
– Зачем это тебе? Насколько я поняла, ты к магам не питал горячей любви. Что изменилось?
Серпетис сжимает губы на мгновение, превращая рот в тонкую линию, перерезающую его лицо.
– Изменилось все, – говорит он.
28. МАГ
На землю спускается темнота, и мы вот-вот доберемся до Брешин, где проведем эту ночь. Сумерки уже туманом осели в овраге, и влага забирается под корсы и заставляет ежиться. Ночи становятся все холоднее. Скоро лужи начнут замерзать, а там и Холода. Осталось недолго, и с севера придет снег, и земля покроется им сколько хватит глаз – от края вековечного леса до самых пустынь Алманэфрета.
Я не знаю, где встречу первый день Холодов. В доме Мланкина, в клетке, на пути в Тмиру? Уже завтра мы достигнем Асморы. Уже к вечеру можем войти в Асму. Уже ночью моя сестра и ее пасынок переступят порог дома владетеля Цветущей долины. Что будет потом?
Я кошусь на Унну, но она кажется совсем спокойной. Я не знаю, зачем она пошла с нами. Потому что решила подчиниться воле Энефрет или из-за Серпетиса, при взгляде на которого постоянно заливается краской? Она глупа и в первом, и во втором случае.
Мысли о богине преследуют меня неотступно. Где Энефрет, куда она делась? Почему покинула нас, почему оставила нам только знаки на коже и обещание вернуться?
Инетис идет по деревням, оставляя за собой шлейф обещаний, которые не может выполнить. Серпетис рядом с ней во время ее коротких речей, мигрис и рабрис с молчаливым неодобрением держатся поодаль. Я пытаюсь поговорить с сестрой, но Серпетис не отходит от нее ни на шаг. И Инетис позволяет ему это.
Она держит его близко – ближе, чем следовало бы. Я, ее брат, иду вместе с ней в дом своего заклятого врага, а она воркует с его сыном и едва удостаивает меня словом.
Такова воля Энефрет или ее собственная, Инетис, воля?
– Инетис, тебе стоит быть благоразумной, – говорю я.
Мы сидим у ручья – это последний перед Брешинами привал, короткий – сходить по надобности, попить, размять уставшие ноги – и я разглядываю свое отражение в серой воде, украдкой замазывая кроволюбкой выступивший краешек колеса Энефрет. Я бы не заметил его днем, но в сумерках золотистое сияние кажется особенно ярким. Инетис сидит рядом, метка на ее запястье сверкает, как начищенное денежное кольцо. Она мнет в пальцах толстый темный лист кроволюбки, чтобы выступил сок, и кладет его на запястье, позволяя соку впитаться в кожу. Серпетис о чем-то говорит с мигрисом поодаль, рабрис отошел по надобности за холм, а Унна растерянно стоит возле своей лошади, гладя ее шее и дожидаясь остальных.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает у меня Инетис, выбрасывая выжатый лист в воду. Ручей тут же уносит его прочь.
– Не делай вид, что не понимаешь, – говорю я, поднимая на нее глаза. – Разве ты забыла, как твой муж поступил с тобой? Ты решила снова стать примерной женой? Принести новую клятву верности убийце своей матери?
Инетис бледнеет, но взгляда не отводит. Наклонившись ко мне, она пристально глядит мне в глаза, облизывает нижнюю губу.
– Нет, – говорит она. – Не женой. Я не хочу возвращаться к Мланкину. Я решила снова стать матерью своему сыну, Кмерлану. Если ты не забыл, в доме Мланкина по-прежнему живет мой сын.
Я не забыл. Я даже видел Кмерлана как-то раз – если не считать того дня, когда он пришел попрощаться со своей умирающей от лихорадки матерью, пока я стоял в комнате, спрятанный под чарами мозильника. Мальчик был похож на Инетис, похож на Сесамрин – но повадки у него были отцовские, и в голосе, когда он прощался с матерью, звучал только страх. Не страх потери. Страх перед магией.
– Ты должна показать ему, что с тобой нужно считаться, – говорю я, и взгляд Инетис вспыхивает удивлением, словно я сказал то, что она уже слышала. Я понижаю голос, чтобы Унна не смогла разобрать слов. – Нас много, Инетис. В Асморанте много тех, кто потерял все, что имел, за эти шесть Цветений. Люди хотели бы вернуться к себе домой, но некоторым уже некуда идти.
Она молчит и только смотрит на меня.
– Ты не видела, что творилось вдали от Асморы, Инетис. После того, как догорели костры, магов согнали в людское стадо – угрожая друсами, убивая за неосторожное слово, за неосторожный жест. Их погнали в вековечный лес, как скотину – и никто не мог вступиться, не рискуя жизнью. Именем Мланкина магов выгоняли из домов. Именем Мланкина уводили мужей от жен, отцов от детей. Ты не слышала того, что слышали мы с Унной, пока стояли на улице возле дома наместника. За снятие запрета Мланкину далеко не благодарны. Уж поверь мне.
– Цили, я видела эти казни, – говорит она. – Я была там, я чувствовала вонь этих костров. Не тебе мне рассказывать о том, что творилось тогда.
– Твой отец потерял жену, сына и дочь, – перебиваю я. – Он бы хотел, чтобы ты отомстила Мланкину, а не бежала в Асму, чтобы снова забраться в его постель.
Она отшатывается, словно я сказал неправду. Но во мне кипит гнев. Я слишком хорошо помню лицо отца, увидевшего, как я вошел в комнату матери. Слишком хорошо помню на его лице выражение отчаяния – потому что я вернулся, а она не вернется никогда. Я не говорил Инетис о покрывале, которое взял из дома. Когда на нас напали те люди в лесу, я потерял его, но утром, выйдя на поляну из дома Мастера, увидел, что оно лежит там – у самого порога, словно ждет, когда я возьму его.
Энефрет не позволила мне лишиться того, за чем отправляла в дом отца. И я тогда опустился на колени возле этого куска ткани, взял его в руки и прижал к лицу, вдыхая запах. Покрывало пахло пылью и травами, которые когда-то скрепляли ткань магическими чарами. Оно пахло матерью, и я вспоминаю о Сесамрин сейчас, пока Инетис объясняет мне, почему решила вернуться в дом ее убийцы.
– Моя мать умерла, да, – выговаривает она четко. – Но мой брат может позаботиться о моем отце, а о моем сыне некому позаботиться. Мланкин не отдаст его мне, и я не готова отказаться от Кмерлана. – Она протягивает руку и касается моей руки. – Ты не знаешь его, Цили. Ты бы его полюбил. Мой сын – добрый доверчивый мальчик, но в руках отца он как глина.
Инетис качает головой.
– Из него можно лепить что угодно, потому что он обожает Мланкина, он хочет быть таким же, как его отец. А я не хочу, чтобы он становился таким же. Это мой сын. Внук моего отца, самого доброго человека на свете. Я не хочу, чтобы в нем поселилась жестокость.
– А твой сын знает, что ты жива? – Она вздрагивает и убирает руку, но я не собираюсь смягчаться. – Если ты вернешься, как ты объяснишь ему, что случилось? Ты скажешь, что отец обманул его?
– Мланкин сам все объяснит, – говорит Инетис.
Я смеюсь и обрываю себя, когда понимаю, что в смехе моем звучит почти издевка.
– А я объясню все нашему отцу. Хорошо, Инетис. Я понимаю тебя.
Я поднимаюсь, запахиваю полы корса и отхожу от ручья, оставляя Инетис в одиночестве.
Я знал, что она намерена ехать в Асму. Я знал, что она хочет увидеть своего сына, и ей для этого придется увидеться с Мланкином, как ни крути. Я злюсь на нее, но я с ней, и это не потому что нас отметила своим знаком Энефрет.
Мы пускаемся в путь снова – до Брешины всего ничего, и нам надо добраться до деревни до наступления ночи. Я ловлю себя на том, что жду появления Энефрет – в сгустке темноты, клубящемся на дороге, в шелесте сухой высокой травы, из-за холма, на который неторопливо взбираются наши уже порядком уставшие лошади. Она должна прийти или подать нам знак. Я знаю. Я чувствую ее присутствие вокруг нас. И Унна тоже чувствует – потому что то и дело оглядывается по сторонам, словно ища что-то в темноте, которая становится совсем густой. Такой, что можно потрогать пальцами, если протянуть руку.
Чевь спряталась на ночь за низкими серыми тучами, и ее сегодня не стоит искать на небе. Впереди горят огни Брешин, и только они развеивают эту тьму. Мы спешиваемся и берем лошадей под уздцы – по такому мраку страшновато ехать верхом. Мигрис достает из седельной сумки факел, и нам приходится повозиться, чтобы зажечь его – без магии это не так-то просто. Наконец, неяркое пламя вспыхивает, разгоняя мрак вокруг.
– Мы остановимся в первом же доме, – говорит мигрис. – Не всякий будет готов дать приют для шестерых, но постарайтесь не разбредаться, если придется разделиться. Мы должны быть готовы выехать самым ранним утром. Инетис. Я прошу тебя не говорить о том, кто ты, без особой надобности. Ночью не стоит распространяться о своем восстании из мертвых.
Мы идем в полном молчании, и огни деревни становятся все ближе. Мы должны уже слышать голоса, лай собак, мычание коров, ржание лошадей, но впереди нас только неподвижные огни, которые становятся все ярче и ярче, пока не превращаются в огромные костры, горящие посреди поля.
Никаких следов деревни. Только тишина и пламя, вздымающееся до неба, на котором нет звезд.
Лошади беспокойно фыркают, и я слышу рядом тяжелое дыхание Унны, которая первой находит в себе силы сказать то, что кто-то уже должен сказать.
– Это морок, – срывается ее голос. – Это пламя рождено магией.
– Глупости, – обрывает мигрис. – Магия исчезла, откуда здесь морок? Должно быть, мы сбились с пути. Остановимся и дождемся утра.
– Да посмотрите же, – говорит она. – Мы видели деревню, видели дома, а теперь их нет. Как можно сбиться с пути за несколько шагов?
Унна оборачивается ко мне, но ее лица я в темноте не вижу. Пламя факела заставляет блестеть ее глаза, и они смотрят на меня, ища поддержки.
– Это Энефрет, – говорю я, и уверенность наполняет меня сразу же, как ее имя срывается с губ. Я знаю, что это она, это не может быть никто другой. – Это наверняка она. Она ждет нас, идемте!
Я пускаю лошадь вперед, слыша позади себя окрик Инетис. Я обгоняю мигриса и рабриса, направляясь к кострам, которые, кажется, взметаются к самым облакам. Пламя пляшет, рассыпаясь искрами, но я не чувствую жара, когда оказываюсь между кострами. Они кажутся холодными и меняют цвет на ярко-желтый, когда я приближаюсь и заставляю лошадь остановиться.
– Цили! – слышу я издалека голос Инетис. – Цили, остановись! Погоди же!
Но это не она догоняет меня. Это Унна, и ее освещенное огнями лицо, кажется, само горит.
Она останавливает лошадь рядом, оглядываясь вокруг. Я не вижу и не слышу в ней страха, и ее голос звенит, разрезая ночь:
– Это магия. Это не настоящее пламя. Смотри, – Унна пускает лошадь в костер, и я едва сдерживаю крик, когда они скрываются в огне. Но лошадиная морда тут же показывается обратно, и Унна выходит из пламени жива и невредима. – Это пламя Энефрет, такое же, как было в доме, где она дала нам с Инетис наши знаки.
Почему она говорит об этом так громко?
Я замечаю стоящую вокруг тишину не сразу. Не слышно топота копыт, не слышно голосов мигриса и рабриса, не слышно Инетис. Я зову ее, и голос кажется слабым и тонким.
– Мы здесь одни, – говорит Унна, направляя лошадь ближе ко мне. – Что случилось? Где мы? Куда пропали остальные?
Эта тишина, эта тьма вокруг – мир словно надвигается на нас, вынуждая жаться к пламени, держаться в круге яркого желтого света. Но мне не страшно. Я просто жду – и я знаю, что дождусь.
– Я никого не вижу, – говорит Унна. – Где факел мигриса? Где Инетис?
– Инетис! – зову я снова. – Серпетис!
Несколько мгновений, и костры вспыхивают, чтобы погаснуть – все разом, оставив нас посреди черной ночи. Унна тяжело дышит рядом, и я протягиваю руку, чтобы коснуться ее и сжимаю ее холодную ладонь, слыша прерывистое «спасибо» и ощущая слабое пожатие в ответ.
– Что с нами будет? – спрашивает она.
– Унна! – раздается вдруг голос Инетис. – Где вы? Я не вижу вас!
Мы наперебой начинаем звать друг друга, и голос Инетис звучит совсем близко, но сколько я ни протягиваю свободную руку во тьму, не могу коснуться сестры.
– Это какой-то морок, – отчаянно говорит Инетис. – Это чары Энефрет не позволяют нам коснуться друг друга.
– Где мигрис и рабрис? – Это голос Серпетиса. Он тоже близко, но тоже недосягаем для прикосновения. – Они следовали за нами. Они должны были быть здесь.
– Их здесь нет, – говорю я. – И не будет. Разве ты не слышал Инетис? Это все чары Энефрет, и им поддаемся только мы. На нас метки. Мы отмечены. Мигрис и рабрис здесь ни при чем.
– Мне страшно, – шепчет Унна. Ее рука в моей руке покрывается липким холодным потом, но я не отпускаю ее, потому что просто боюсь потерять в этой кромешной тьме.
– Энефрет! – зову я.
– Что ты делаешь? – спрашивает Серпетис. – Зачем…
– Энефрет! – снова кричу я, и на этот раз не зря. Погасшее было пламя взвивается вверх, и мы вдруг оказываемся лицом к лицу: я, Инетис, Серпетис и Унна стоим друг напротив друга и моргаем, пытаясь привыкнуть к свету.
К ослепительному свету утреннего солнца.
– Я решила облегчить вам путь, – говорит Энефрет, появляясь из ниоткуда и шагая к нам по сухой траве.
Она выглядит как обычная женщина: штаны-сокрис, теплая рубуша с высоким воротником, отороченный мехом корс, крепкие башмаки. Темные волосы заплетены в косу, смуглая кожа кажется коричневой в свете дня. Энефрет держит под уздцы вороного коня, и он фыркает, заметив наших лошадей. Те настороженно дергают ушами и молчат. Мы тоже насторожены и тоже молчим.
Я оглядываюсь вокруг. Ни следа мигриса или рабриса, ни следа Брешин, хотя эта местность мне определенно знакома. Эти луга я проезжал по пути в Шинирос, и, хоть я и не совсем уверен, мне кажется, мы в Асморе. Другие лишь растерянно оглядываются по сторонам – но они и не могут знать эти места, они никогда не выезжали за пределы Шинироса. Разве что шембученка. Но Унна выглядит такой же растерянной…
– Я пойду с вами, – говорит Энефрет, и я забываю о том, что только что думал.
Унна испускает удивленный вздох, по лицу Серпетиса пробегает судорога.
– Зачем? – спрашивает он. – Ты пойдешь с нами в дом моего отца?
Серпетис так глуп. Это не Энефрет пойдет с нами в дом Мланкина. Это мы пойдем с ней туда. Она пришла и теперь намерена убедиться в том, что мы исполним то, что она для нас задумала. Я вижу, как бледнеет Инетис, которая так и не рассказала мне о том, что слышала в ту ночь, когда к ним с Унной явилась Энефрет.
– Да, – кивает Энефрет. – Вы носите мои метки. Я пойду с вами.
Взгляд Энефрет задерживается на Серпетисе, и мне это не нравится. Потом она поворачивает голову и смотрит на Инетис, и мне это не нравится еще больше.
– Мы уже в Асморе, – продолжает она, подтверждая мою догадку. – Я перенесла вас к Чинамину, здесь мы отдохнем, чтобы потом отправиться в путь.
– Что с мигрисом и рабрисом? – спрашивает Серпетис.
Энефрет пожимает плечами.
– Они уже в Асме.
– Что они расскажут Мланкину? Он решит, что магия не ушла из Асморанты, – говорит Инетис. – Он может уже сегодня снова вернуть запрет.
– Я уже говорила, что не враг тебе, – отвечает ей Энефрет. – Ваши мигрис и рабрис крепко спят и по пробуждении ничего не будут помнить. Будут знать только, что привезли вас в Асму. И вам советую говорить так же.
Она смеется.
– Нам лучше не стоять на месте. Они не проспят очень долго.
Мы взбираемся на лошадей и продолжаем путь. Глаза у меня вскоре начинают слипаться – над головой солнце, но тело мое не помнит этой ночи и хочет отдохнуть. Энефрет едет рядом, она поглядывает на меня, словно знает, что я хочу ей сказать.
– Ты можешь управлять человеческим разумом, – говорю я, и все прислушиваются к моему голосу
– Я могу почти все, – Энефрет улыбается легкой соблазнительной улыбкой. – Почти.
Уже совсем скоро мы добираемся до Чинамина. Это маленький городок за десяток мересов от Асмы – совсем близко, мы доедем от него до сердца Цветущей равнины меньше, чем за полдня. Энефрет спешивается и ведет нас к лучшему самдуну в городе, где платит денежными кольцами за сытную трапезу и комнаты для нас. Она отдает ровно столько, сколько просит хозяйка, низкого роста женщина с бородавкой на верхней губе.
– Ты могла бы убрать это с ее лица? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся наверх, в комнатки под крышей, где сможем освежиться и отдохнуть перед последним переходом.
– Могла бы, – говорит Энефрет. – Но магии больше нет в вашем мире, помнишь? Я передам ее избранному. Пусть он творит волшебство.
И я не знаю, что сказать ей в ответ.
Мы с Серпетисом ложимся спать в одной комнатке, женщины – в другой, отделенной от нашей тонкой хлипкой стеночкой. Меня гложет любопытство, но не оно заставляет меня лежать, глядя в потолок, и вслушиваться в звуки за стеной, хотя глаза слипаются, а в голове стоит туман.
– Уже сегодня мы будем в Асме, – говорит Серпетис сонно. – Что ты намерен делать дальше, маг?
Неужели мое имя так сложно запомнить и произнести?
– Все зависит от воли Энефрет, разве ты еще не понял? – спрашиваю я. – Она не уйдет. Она не позволит уйти нам. Она пришла, чтобы быть с нами.
Он молчит. Я почти засыпаю, когда слышу его голос:
– Думаешь, избранный, о котором она говорила – один из нас? – Он говорит что-то еще, и в сонной полудреме я разбираю только имя Инетис.
Я заставляю себя вынырнуть из забытья.
– Что ты сказал?
– Мне кажется, Инетис знает больше нашего, – говорит Серпетис. – Может, избранный – это она? Потому она и говорила так смело и открыто с людьми в деревнях. Она что-то знает.
– Моя сестра не стала бы от меня ничего скрывать, – говорю я.
Лгу – и это я, маг, который еще недавно не знал, что такое ложь.
– Не думаю, – говорит Серпетис. – Я видел, как вы говорили у ручья. Не похоже, что у вас доверительные отношения. Скорее, похоже, что ты плохо знаешь свою сестру.
– Не смей даже пальцем коснуться Инетис, – говорю ему я.
И он поднимается и выхватывает откуда-то друс и бросает его прямо в меня. Острая боль пронзает мою грудь. Темнота накрывает меня, и в этой темноте на небе горит ярким светом крутящееся колесо – такое же, как у меня на шее.
Мне кажется, я спал всего пару мгновений, но солнце уже высоко, а значит, нам пора в дорогу. Я сажусь на постели, дотягиваюсь до тазика с чистой водой, умываю лицо. Самдун и в самом деле хороший. На лавке лежит чистое полотенце, в углах – связки трав, чтобы отпугивать грызунов, каменный пол подметен, на постели – простыни из домотканого крепкого полотна, и кажется, на них до нас никто не спал. Я достаю из-за пазухи последний лист кроволюбки и намазываю шею. Вода в тазу становится красноватой, когда я смываю сок с пальцев.
В дверь стучат. Стук настойчивый, и я знаю, что это Энефрет. Серпетис вздрагивает и быстро просыпается. Он помнит, что сказал мне, и я помню, что сказал ему. Мы не разговариваем и не смотрим друг на друга.
– Выходите, – говорит Энефрет за дверью. – Мы должны добраться в Асму до заката. Нельзя медлить.
Мы проверяем друг у друга метки и спускаемся, и я снова хмуро наблюдаю, как Серпетис и Инетис обмениваются взглядами. Она смотрит и на меня, но быстро отводит глаза, когда замечает выражение моего лица.
Энефрет расплачивается за сено, съеденное лошадями – снова ровно сколько сказано, не больше, и мы снова садимся в седла. Теперь до Асмы мы сможем добраться без остановки, и это одновременно хорошо и плохо. Хорошо – потому что конец пути, и плохо – потому что никто не знает, что нас там ждет. Кроме Энефрет.
И всех гложут те же самые мысли. Инетис молчит и кусает губы, Серпетис молчит и щурится, поглядывая по сторонам, Унна молчит и поглаживает гриву своей кобылы, бездумно, находясь думами где-то далеко отсюда.
Энефрет сидит в седле как влитая. Вороной ее конь красив и статен – гордость любого хозяина. Я не знаю, где она взяла его, у кого, возможно, украла.
Где она находится, когда ее нет в нашем мире? Где она была до того, как пришла к нам и куда уйдет потом? Настоящий ли это конь или порождение ее всесильной – почти всесильной магии?
С холмов дует ветер, и он несет перемены.
Впереди уже виднеется Асма – дома, дома, снова дома, раскинувшиеся на трех холмах. Это муравейник. Город гомонит тысячей голосов, и в каждом из них мне слышится вопрос.
Зачем ты идешь сюда, путник? Что ведет тебя в наш город? Почему ты возвращаешься туда, откуда бежал под покровом ночи?
