Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)
Я подхожу к дому; он пуст и тих. Завешенные шкурами окна не пропускают света, в конюшне не фыркают лошади, на дворе не копошатся в грязи куры. Даже работников не видно, и это кажется мне странным.
Кажется, здесь недавно прошел дождь. Земля липнет к ногам, я оставляю четкие следы в темно-коричневой глине. Как же давно я здесь не был. Как же давно.
Остановившись у задней двери, я оглядываюсь по сторонам. Энефрет сказала, что меня никто не должен видеть, и мне нужно быть осторожным. Я открываю дверь, стараясь не шуметь, и захожу в темный коридор, полный воспоминаний.
Никто меня не встречает.
Мамина сонная – первая по правую руку. Я жду, пока глаза привыкнут к мраку, и замираю, когда вижу белесоватые очертания железного клинка в чьей-то руке. Кажется, я ошибся, и дом все-таки не пуст.
– Что забыл тут, чужак? – спрашивает мой отец, направляя клинок мне в сердце.
Я кляну себя. Если бы в дом наместника можно было вот так запросто проникать незамеченным, ни я, ни Инетис не дожили бы до конца своего первого Цветения. Но в доме нет работников, и его никто не охраняет. И внутри темно, как в колодце, и пахнет прошлым, которое не хочет уступать место будущему.
– Отец, – говорю я, и очертания клинка дрожат. – Это я, Цилиолис.
Я уже нарушил наказ Энефрет, позволив себя увидеть. И я просто не могу развернуться и уйти, когда отец смотрит на меня, спустя столько времени, столько дней страданий и горя.
– Цилиолис? – говорит он, не опуская клинка, и в голосе отчетливо звучит недоверие. – Мой сын умер много Цветений назад. Ты не можешь быть им. Кто ты, маг? Отвечай, или я проткну тебя, и твоя магия тебя не защитит.
Он не узнал моего голоса. Мой собственный отец считает меня мертвым… и только тут до меня доходит, почему в доме нет света, и окна завешены. Отец плачет по Инетис, по своей дочери, по син-фире Асморанты, которая отправилась в бездну четыре… пять дней назад? В своем путешествии я совсем потерял счет времени.
Мой отец лишился жены, сына и теперь дочери. В темноте коридора я смотрю на него, и глаза жгут слезы. Я не могу сказать ему, что Инетис жива. Я не могу дать ему надежду, потому что ее нет. Маги не могли мне солгать, но они могли ошибиться.
– Отец, – говорю я снова. – Это я. Я, твой сын.
Острие клинка упирается мне в грудь, заставляя замолчать.
– Выйди на свет, – говорит отец. – Открой дверь, чтобы я мог увидеть твое лицо и выйди из дома, в котором тебя не ждали.
Я нащупываю рукой дверь позади себя и толкаю ее, позволяя свету бегущего к закату солнца осветить коридор. Переступаю порог, не оглядываясь назад, выхожу на свет, не отрывая глаз от коридора и человека, стоящего там с оружием благородного в руке.
От увиденного у меня сжимается сердце.
Я не видел отца шесть Цветений. Он был молодым красивым мужчиной, властным, сильным, надменным. Стоящий передо мной старик просто не может быть наместником Тмиру. Он похож на халумни. Как будто не шесть Цветений прошло, в пятьдесят шесть. Седые волосы, глубокие борозды морщин на щеках, складки в углах рта. Только плечи по-прежнему расправлены, да рука, сжимающая клинок, не дрожит.
Он застывает на месте. Роняет меч и делает шаг ко мне, глядя на меня глазами, полными слез. Качает головой, словно не веря тому, что видит, тянет ко мне костлявую руку.
– Цили, – говорит он надтреснутым голосом. – Цили, сынок. Это ты. Ты жив, ты вернулся домой.
Я делаю шаг ему навстречу и обнимаю его. Прижимаю к себе, глажу по сухой спине, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Когда я успел перерасти своего отца, когда я успел стать мужчиной, а он – стариком?
– Инетис умерла, – говорит мне отец. – Ты знаешь? Мланкин убил ее, убил мою девочку. Он даже не сказал мне, что она больна. Известия принесли приехавшие на ярмарку работников фиуры. Я даже не знаю, что стало с ней. Не знаю, здоров ли мой внук, или мне вскоре ждать известий и о его смерти.
Я отстраняюсь и смотрю на него. По моему лицу текут слезы, но глаза отца сухи. Эти колодцы уже пересохли, это сердце уже выплакало все, что можно выплакать. Он смотрит на меня и кивает, и похлопывает меня по плечу, ободряя.
Отец, это я должен тебя ободрять, потому что я знаю то, чего не знаешь ты. Потому что я потерял Инетис, но могу снова ее обрести, а что будет с тобой, когда я уйду с Энефрет, взяв то, за чем пришел?
– Крепись, сынок, – говорит отец. – Мы потеряли наших женщин, но женщины слабы, и они всегда умирают раньше. Цветы всегда вянут рано в Цветущей долине. Всегда.
Мой отец – один из самых сильных людей в моей жизни.
Потеряв все, что любил, встретив того, кого считал мертвым, он внешне стал дряхлым стариком – но сохранил внутри стержень, который не позволил ему сломаться.
Мне хочется тоже иметь такой стержень. Быть сильным. Сказать ему, что я отомстил за смерть матери и спас Инетис от проклятия. Обещать вернуть сестру домой и выполнить это обещание.
Но я даже не смог заставить его узнать себя.
– Зайдем в дом, – говорит отец. – Нам есть, о чем поговорить. Нам есть, кого оплакать.
Ты должен вернуться, Цилиолис.
Голос Энефрет звучит в моих ушах так четко, словно она стоит рядом. Я не хочу уходить отсюда. Это мой дом, это мой отец. Это наше с ним горе, которое мы должны разделить.
Ты еще увидишь его, я обещаю. И ты, и Инетис.
Голос Энефрет тих на этот раз и почти нежен. Он успокаивает мое сердце, лечит мои раны. Я верю ей. Я хочу ей верить – а что еще мне остается?
– Отец, – говорю я, – я пришел сюда ненадолго и должен уйти.
В его взгляде боль, глаза, вспыхнувшие от радости, когда он узнал меня, снова тускнеют, но отец не упрекает меня и не говорит о своих чувствах ни слова.
Я верю Энефрет… и ненавижу ее всем сердцем за его боль.
– Да, – говорит он. – Мой сын, мой мальчик, Цили. Я не стану тебя держать здесь. Здесь уже давно никому не хочется задерживаться надолго.
Я не смотрю в его глаза. Я проскальзываю мимо него по коридору и открываю дверь в мамину сонную. Она тоже темна. Здесь пахнет травами и древесной смолой – запах Сесамрин и ее колдовства, ее магии. Все, как раньше, как шесть Цветений назад, когда все было иначе.
Я откидываю шкуру, закрывающую окно, чтобы осветить ее. Солнечный свет робко касается вещей, разбросанных по сонной. Они лежат так, как лежали в тот день, когда в Тмиру пришли солдаты Мланкина и начали жечь магов. Отец ничего не трогал, все покрылось толстым слоем пыли. И умывальный таз, и каменный стол, и связки трав, истлевшие и готовые сами стать пылью при первом прикосновении.
Я вижу на маминой кровати покрывало. Сесамрин вплела в ткань стебли дивнотравья, закрепила связь магией, превратила обычное детское покрывало в настоящий щит от болезней и чужих чар. Его защиты хватило нам с Инетис на все детство, но теперь травы высохли, магия наверняка ушла, и покрывало стало просто способом согреться холодной ночью.
Я поднимаю покрывало за угол, и вслед за ним с кровати взметается столб пыли.
Спасибо, Цилиолис.
Отец стоит позади меня в дверях, но в сонную он не входит. В его глазах – только теперь – я вижу слезы, дыхание его срывается, а голос похож на крик ночной птицы.
– Закрой окно, Цили. Закрой окно, прошу тебя, здесь нельзя быть солнечному свету.
Я прижимаю покрывало к груди.
Я стою рядом с Энефрет посреди поля, и где-то в стороне шелестит лес.
– Ты сделал все не так, – говорит она. – Но что случилось, то случилось. И я сдержу обещание, Цили, несмотря на то, что ты не выполнил мой наказ. Я позволю тебе увидеть своего отца еще раз до его смерти.
Серпетис смотрит на меня с сожалением, он явно заметил на моем лице следы высохших слез. Я оттираю их рукой, оглядываюсь назад, туда, где мой отец наверняка стоит в растерянности посреди пустого коридора. Думая, видел ли он мгновение назад своего сына, или это был морок, порожденный темнотой и усталостью.
– Прости меня, – говорю я, и шепот мой уносит налетевший ветер.
– Возвращаемся, – говорит Энефрет. – У нас есть все, что нужно, чтобы встретить избранного, когда он появится на свет. Колесо готово повернуться. Ему уже пора.
Языки пламени пляшут, овевая теплом лицо.
Мы снова стоим у костра, и маги сидят вокруг него и глядя на нас, как будто мы никуда не исчезали. Я замечаю, что держу в руках покрывало, и узоры на нем ярки и отчетливы, как будто мать сплела их вчера, а не целую вечность назад.
– Энефрет говорила с ними! – восклицает Фраксис, простирая в нашу сторону руки над ярко пылающим костром. – Энефрет ответила нам, смотрите, она дала нам знак!
Я оглядываю себя, но ничего не вижу. Поднимаю взгляд на Серпетиса, яростно сверкающего синевой глаз, и все становится ясным, как день.
На его шее, там, где в ямке у ключиц бьется сердце, блестит и переливается на коже какой-то знак, похожий на солнце – круглое пятно с отходящими от него лучами. Он указывает на мою шею, и я тут же хватаюсь за это же место рукой.
Кожа под пальцами горячая и чуть припухла. У меня тоже есть метка, такая же, как у Серпетиса – солнце, клеймо, которым нас отметила Энефрет.
Но вот я ощупываю свою метку и понимаю, что ошибся, и это не солнце. Тоненький еле заметный под пальцами обруч окружает пятно, и лучи идут к нему, как спицы от ступицы к ободу.
Это не солнце.
Это не солнце нарисовала на наших телах смуглолицая Энефрет.
Это колесо.
21. ОТШЕЛЬНИЦА
Холодная вода ручья чиста и прозрачна. Как будто не было в ней гнили и смрада, как будто не хотела она утопить нас в своей зеленой мути. Я промываю песком волосы, ополаскиваю одежду, испачканную зловонной тиной. Одеваюсь в чистое и ложусь в свою кровать, поджав ноги и глотая слезы.
Эти руки, эти омерзительные прикосновения. Я все еще ощущаю их на теле. Как и взгляды, скользящие по коже, как и голоса, обсуждающие, кто же лишит меня невинности.
Инетис кажется такой невозмутимой. Она приносит мне суп в плошке, ставит его на камень возле кровати и уходит. Я поднимаюсь и ем, и вижу через окно, как она стоит снаружи, держа в руке брошенный мужчинами друс. Смотрит в сторону тропы, вглядывается в лес.
Эти люди искали Серпетиса, и у них была дорожная трава. Я вспоминаю их вопросы, на которые мне пришлось дать правдивые ответы. Серпетис очень им нужен. Он очень нужен наместнику, без помощи и разрешения которого им ни за что бы не пробраться в такую даль. Но зачем они ищут его? И почему наместник думает, что он в вековечном лесу? На эти вопросы у меня нет ответов, но я очень хотела бы их знать.
– Откуда ты знаешь этого мужчину? – спрашивает Инетис вечером, когда мы садимся трапезничать. За закрытым шкурой окном льет дождь, ветер бьет в стену, словно бешеный зверь, и кажется, что домик шатается под его ударами.
Я ковыряю сухую лепешку, отщипываю пальцами маленькие кусочки и кладу в рот.
– Я лечила его, – говорю я. Тут же поправляю сама себя: Мастер лечил.
Она глядит на меня, и я чувствую, как по щекам под этим пристальным взглядом ползет румянец. Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, но не только необходимость говорить правду движет мной. Здесь что-то иное, здесь желание рассказать кому-то – другому человеку, другой женщине о том, что я чувствую внутри.
– Я постоянно думаю о нем, – говорю я.
Инетис чуть наклоняет голову.
– С того момента, как я увидела его, я думаю о нем, – говорю я. – Или даже раньше.
Инетис молчит, но по ее глазам я вижу, что она понимает меня. И это странно – говорить ей такие вещи, просто говорить, не объясняя – и видеть, что она понимает, что я хочу сказать.
– Я знала его недолго, всего несколько дней, но когда он уехал, что-то словно покинуло меня. Что-то вышло из меня, вот отсюда. – Я касаюсь рукой груди. – И ушло с ним.
– Ты влюблена в него, – говорит Инетис с легкой улыбкой на губах. Повторяет снова, словно пробуя слово на кончике языка. – Влюблена.
Но я качаю головой, это не может быть любовью, это что-то другое, как будто…
– Я чувствую, что мы с ним связаны, – говорю я почти шепотом. – Как будто какой-то магией, но он не обладает ею, он не может обладать, ведь он не маг.
Я вспоминаю его светлые волосы, его яркие синие глаза, его лицо, окаменевшее от моих слов о магии.
Серпетис ненавидит магию. И в нем ее нет.
– Но если это не сердце, – Инетис тоже касается пальцами своей груди, – то что тогда? Кровная связь? Он может быть твоим братом?
– Я не знаю.
Я неожиданно теряюсь, мне кажется, я зря начала об этом говорить. Я вспоминаю раны Серпетиса, которые заросли так быстро, я вспоминаю его смуглую горячую кожу и силу пальцев, сжавших мою руку. Он не похож на меня. И охвативший меня трепет вовсе не похож на радостный трепет от встречи с кровным родственником.
– Зачем наместник ищет твоего Серпетиса? – спрашивает Инетис, и мне странно, что она помнит его имя. – Он дал своим людям дорожную траву… откуда она у него?
Я рассказываю ей о той нашей встрече по пути обратно в вековечный лес, и о магии, которая откликнулась на зов моей магии. Я не могла поделиться этим с Мастером, но я чувствую, что Инетис можно доверять, и я рассказываю ей все, что знаю, хоть она и не задала прямого вопроса.
– Наместник скрывает в себе магию, – прищуривается она. – Мланкину стоило бы прозреть. Он считает Асклакина одним из своих самых преданных слуг. Но кто откроет ему глаза?
Инетис смотрит на меня и недобро усмехается.
– Точно не я.
– Что он сделал с тобой? – спрашиваю я.
– Отнял у меня жизнь, – отвечает она резко.
Ветер взвывает за окном, словно от горя, при звуке этих слов, и шкура на окне чуть приподымается, пропуская внутрь его холодное дыхание. Стон ветра похож на плач. Кажется, большой дикий зверь скулит за стенами домика, просится под крышу, в тепло, чтобы спрятаться от холодно-серебристой чевьской ночи.
Пламя пляшет в очаге, мечутся по стенам узловатые, как корни деревьев, тени. Ветер силен, я слышу, как трещат, ломаясь, ветки деревьев, окружающих поляну, как с грохотом падают они на землю. Но в этом ветре не больше магии, чем в крике младенца. Он может ломать и крушить, но не имеет силы и не способен подчиняться.
– Я чувствую кого-то за дверью, – говорит Инетис, и я напрягаюсь вместе с ней.
Мастер был прав, когда называл меня никчемной ученицей. Я должна была прислушиваться, ведь за дом в его отсутствие отвечаю я. И это я, а не Инетис, должна была призвать воду, и это я должна была дать отпор незваным гостям. Ее магия сильнее моей настолько, что только теперь я начинаю понимать, почему так зол Мастер. Вот такой я должна была быть. Вот так владеть магией, вот так чувствовать ее. Мастер бился над моим обучением долгих шесть Цветений. Шесть Цветений назад, когда Инетис в последний раз произнесла магические слова, ей было столько же, сколько и мне.
И все же она сильнее.
Мне никогда не стать такой, как она – уже нет, потому что до следующего двоелуния Мастер не доживет.
Я, наконец, ощущаю в воздухе чужое присутствие. Ветер снова вздымает шкуру на окне, и я вижу на поляне чей-то освещенный пламенем силуэт.
Это человек.
Я знаю, что чужак не переступит линии крови, которую я провела у порога. Но он на поляне не просто так, и это явно маг огня, иначе почему ветер не гасит его пламя?
– Инетис! – доносится до нас женский голос. – Унныфирь!
Голос произносит мое имя так, как произносят его в Шембучени. Интонации моей матери звучат в нем. Ветер завывает все сильнее, но голос звучит спокойно, ровно – как будто его владелица стоит здесь.
– Инетис. Унныфирь.
Слабый стук в дверь заставляет нас подпрыгнуть на месте. Пламя рисует на стенах сплетающиеся узоры, в глазах ее – темная ночь, но огонь – свет, заключенный в прозрачный шар – светит так ярко, что на мгновение становится больно смотреть.
Женщина стоит перед нами, возникнув из ниоткуда. Темно-коричневый плащ забрызган по подолу грязью, но босые ноги чисты, словно она не касалась ими земли. Широкоскулое лицо с полными губами кажется мне нездешним, кожа слишком темна, глаза слишком раскосые.
Женщина позволяет плащу сползти с плеч и упасть у ног. На ней штаны-сокрис из кожи какого-то животного, а шею и грудь обхватывает, перекрещиваясь под мышками, длинный кусок темно-красной шерстяной ткани.
– Это панш, – говорит женщина, глядя на меня. – Он из шерсти пустынных коз, и хорошо защищает от холода. Хочешь потрогать?
Но я не хочу. Магия Инетис колышется позади меня, а ее дыхание замирает на губах, когда незваная гостья обращается ко мне.
Мне совсем не интересен панш и пустынные козы. Страх охватывает меня – она прошла сквозь дверь, переступив линию крови, а этого в вековечном лесу не умеет, по словам Мастера, ни один маг.
– Кто ты? – спрашиваю я, не двигаясь с места. Магия Инетис окутывает меня и пробуждает мою магию, но я не позволяю ей проснуться.
– Меня будут называть по-разному, – говорит женщина. – Пока зови меня Энефрет.
Она поднимает руку и вытягивает ее ладонью вперед в сторону Инетис.
– Укроти свою магию, говорит она. – Я тебе не враг. Я вам обеим не враг.
Инетис колеблется, но постепенно ее магия отступает. Я чувствую ее настороженность и готовность в любой момент ударить, но то, что исходит от стоящего передо мной мага – сильнее наших магий вместе взятых. Я не могу сказать об этом Инетис, но то, что смотрит на меня из глаз этой женщины, древнее чарозема, готового съесть заживо человеческий рассудок. Могущественнее Первозданного океана, денно и нощно мучающегося в родах, дарящего этому миру новую жизнь. Непредсказуемее вековечного леса, меняющего очертания по мановению ока.
В глазах Энефрет я вижу темную магию, которой я не знаю. Она не та, что у меня в крови, не та, что вилась пару мгновений назад над Инетис. Она не похожа ни на одну из сил этого мира. Она – ничто из этого и одновременно все вместе.
Глаза Энефрет – черные бездны с золотистыми ободками, мерцают в свете пламени.
Энефрет делает шаг вперед и ставит прозрачный шар с пламенем на стол. Так светло в домике не бывало даже солнечным днем посреди Жизни. Огонь трепещет на фитиле, но я не вижу, что его кормит. Пламя танцует в стеклянном шаре, языки его кажутся мне синеватыми и желтыми одновременно.
Наверное, магия. Точно, магия.
– Я голодна, – говорит Энефрет, поглядев через мое плечо на Инетис, которая так и замерла у лавки. – Поставь на огонь котелок с похлебкой.
Инетис не станет прислуживать, говорю себе я, но она покорно обходит стол и идет к очагу. Присев на колени, подбрасывает в огонь брикет орфусы, а потом вешает на крюк котелок. Все без единого слова возражения. Послушно. Покорно.
– Спасибо, – говорит Энефрет. – Следи, чтобы похлебка не подгорела.
Инетис берет ложку и начинает помешивать похлебку. Молча, все так же не говоря ни слова. Энефрет подчинила себе ее волю – и я слышала о такой магии, но не видела, чтобы волю подчиняли вот так – парой простых слов, даже не касаясь, даже не призывая ни одну из сил. Даже Мастер не мог наложить чары скованной воли без шушороста и воды из тела.
Я перевожу взгляд на Энефрет, но спросить ничего не успеваю, она сама начинает говорить. Голос ее звучит тихо, но и ветер за стенами словно становится тише, и я слышу каждую букву в ее словах.
– Ты, Унна, вовсе не так слаба, как ты думаешь, – говорит и подходит ближе. Оглядывает меня снизу вверх, заглядывает в глаза. – Ты будешь сильнее. Твоя невинность даст защиту тому, кто придет, когда соединятся кровь мага и воина.
Я не понимаю ее слов, но не могу отвести взгляда. В ее глазах пылает огонь – и это вовсе не отражение пламени, танцующего в шаре позади меня.
Она протягивает руку и касается моего лица, и я застываю, не в силах даже моргнуть. Пальцы скользят по моей щеке вверх, к виску, замирают. Это не просто касание – это ласка матери. И я невольно тянусь за этой лаской. Зажмуриваюсь, наслаждаясь теплом, льну к нежной ладони, счастливо вздыхаю, когда она гладит меня по щеке.
– Твоя невинность и невинность хранителя… Что?
Я резко открываю глаза. Энефрет отдергивает руку, отступает на шаг, ее глаза мечут молнии. Она не отводит от меня темного тяжелого взгляда, и я понимаю, что что-то не так. Огонь в шаре становится ярко-голубым позади меня, словно чувствует это – ярость той, что им владеет.
– Что ты наделала, глупое дитя. Этот мужчина не предназначался тебе, он был предназначен другой, – говорит она, качая головой. – Твои помыслы должны быть чисты, твое сердце не должно быть привязано к тем, кого ты оставишь.
Она быстро обхватывает мое лицо руками и смотрит мне в глаза, почти касается своим носом моего носа, а своими губами – моих, и замирает так, надолго, ловя мое дыхание, слушая мои… мысли?
– Ты не должна была с ним встретиться, – Энефрет отталкивает меня, и я от неожиданности падаю на лавку – так силен толчок. – Не должна.
Энефрет бросает в сторону очага один лишь взгляд, и пламя гаснет так, словно его залили водой. Теперь домик освещает только яркое белое пламя шара. И оно становится все ярче, вспыхивая так, что болят глаза.
Инетис оборачивается, отшвыривая ложку прочь, ее магия взметается вверх столбом белого тумана, готовая напасть, ударить, защитить нас обеих, но тут же опадает, когда Энефрет произносит одно короткое слово:
– Уймись. – И Инетис замирает с поднятыми руками.
Я хочу вскочить с лавки, но ноги не слушаются меня. Инетис тоже словно примерзла к полу, ее губы шевелятся, но до меня не доносится ни звука. Туман так и стелется у ее ног, но он не подчиняется ей. Он покорился Энефрет.
Энефрет облизывает губы влажным темным языком. Пламя в шаре вспыхивает ярко – и гаснет, оставив нас в кромешной тьме дома, за стенами которого снова бушует ветер и хлещет как из ведра ливень.
– Вы обе не сделали то, что должны, – говорит Энефрет в темноте. – Я слишком долго позволяла вам самим решать. Не тебе, Унныфирь, не тебе, Инетис. Людям, которым сама же подарила магию. Но тут уже ничего не изменить.
Обжигающая боль пронзает мое запястье, и я вскрикиваю, слыша, как одновременно ахает возле погасшего очага Инетис. Я зажимаю запястье рукой, кожу жжет под пальцами так сильно, словно к ней приложили раскаленный уголек.
Шар снова ярко вспыхивает, освещая дом и наши лица. Энефрет стоит перед нами, но теперь она огромна, выше нас, и ее голова касается потолка. Ее глаза – как две бездонных ямы с чароземом, волосы струятся с плеч, как мутные воды реки, а голос гремит, как гром за стенами дома.
И я понимаю, что она – вовсе не маг огня. Не маг земли, воды, ветра, травы или крови. Она – что-то, чего раньше я никогда не видела.
Она даже не человек.
– Я нарекаю этот мир своим миром, – говорит Энефрет, и земля начинает дрожать у меня под ногами. – Я забираю у этого мира магию воды, огня, земли, ветра и трав – а взамен я даю этому миру избранного, который будет ее хранить.
Дрожь становится все сильнее, пол ходит ходуном, но мне не страшно это сотрясение земли – мне страшны слова, которые произносит Энефрет.
– Я лишаю власти над магией всех людей этого мира. Я забираю обратно то, что дала людям, я забираю обратно свой дар.
– Нет! – жалобно выкрикивает Инетис, когда от ее рук поднимается водянистое облако тумана. – Нет!
Я смотрю на свои руки – они покрыты мелкими капельками крови и дрожат, как дрожит земля. Я чувствую, как моя магия уходит из меня, уходит навсегда. Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь, я хватаю себя за горло, пачкая кровью одежду, я пытаюсь разорвать веревку, которая держит зуб тсыя на моей шее. Он больше не дает мне силы. Он отнимает ее.
За стенами дома кричат птицы, ревут звери, трещат и ломаются деревья. Земля дрожит, по земляному полу бежит трещина, и земля открывается – открывает свой узкий рот, чтобы тоже застонать.
– Через два Цветения я заберу навсегда солнце этого мира и заменю его колесом своей колесницы, – говорит Энефрет. – Через два Цветения избранный примет из рук людей этого мира власть над ним… или этот мир сгинет, как сотни и тысячи до него.
Веревка лопается с резким звуком, зуб летит на пол. Мне сразу становится легче дышать. Легче думать. Легче чувствовать.
– Завтра ваша судьба начинает вершиться. И пусть будет, как я сказала, – говорит Энефрет.
Снаружи воцаряется тишина. Ветер стих, дождя не слышно.
Шар гаснет снова, погружая дом в звенящую от тишины тьму.
В кромешной темноте я слышу, как плачет Инетис. Я подношу руку к лицу и понимаю, что и сама обливаюсь слезами, и что Энефрет рядом с нами больше нет.
– Унна, – зовет Инетис, едва дыша. – Унна, где ты?
– Я здесь!
Земля уже не дрожит, и Инетис удается подняться на ноги и доковылять до меня. Она падает на лавку рядом со мной, и мы обнимаемся и плачем друг у друга на плече – навзрыд, отчаянно, как два брошенных ребенка.
Я больше не чувствую магии. Я больше не ощущаю ее в себе, в Инетис, вокруг себя. Внутри меня, там, где должна быть магическая сила – пустота.
Энефрет сделала так, как сказала.
– Кто она? – шепчу я Инетис. – Она отняла у нас магию.
Но она вдруг отстраняется от меня с легким вскриком и показывает мне свое запястье. Оно светится, как и мое, которое я тоже поднимаю вверх.
– Что это? Что это такое?
Мы разглядываем отметины на наших запястьях. Они одинаковые – маленькие колеса с крошечными спицами. Отметины еле заметно светятся в темноте, как два темных глаза с золотистыми ободками – как глаза Энефрет, которая только что навсегда изменила наши жизни.
22. ВОИН
Маги лишились рассудка. Выгибаются, катаются по траве, загребая землю, воют безумными голосами, клянут друг друга и Фраксиса. Но и сам он словно обезумел. Сидит у погасшего костра и смотрит перед собой. Перебирает складки корса и бормочет что-то себе под нос, пока утихает сотрясение земли и лес перестает причитать на все лады разными голосами.
Я сижу на траве у погасшего костра и жду, пока земля перестанет ходить ходуном. Это Энефрет, я знаю, что только ей под силу сотворить такое. Она обещала, что все изменится, когда мы вернемся к костру с неутаимой печатью и покрывалом матери Цилиолиса, Сесамрин, которую, оказывается, знали здесь все – все, кроме меня.
Ее пунцовые губы говорили слова, которых я не понимал, но которые помнил.
Придет Избранный.
Колесо готово повернуться.
Я смотрю на руку и поспешно сжимаю ладонь, чтобы спрятать доказательство того, что магия из меня не ушла. Кончики пальцев все еще светятся. Я ненавижу магию всем сердцем, но отчаянно рад тому, что во мне осталась ее частичка – та самая, которая сможет сделать меня сыном своего отца. Если, конечно, я попаду в Асму до конца чевьского круга.
– Я не думал, что будет так, – говорит рядом со мной Цилиолис. В свете луны Чевь его лицо кажется мертвенно-бледным. Он зачем-то набрал в горсти пожухлую листву и теперь сидит, глядя на нее. Позволяет ей просыпаться между пальцами и снова набирает в ладони. – Она забрала магию у Цветущей долины. У всего мира. Она лишила нас силы.
Он поднимает голову и смотрит на меня.
– Но ведь мы сделали все, что она просила. Почему она не оставила магию нам?
Маги рыдают вокруг меня, обливаются горючими слезами. Фраксис все бормочет что-то тихим голосом. Лес затих, но эта тишина не кажется странной. Вопрос Цилиолиса ничего не трогает в моем сердце. Мне нужна только та магия, что пылает сейчас огнем на кончиках моих пальцев. До другой мне нет дела. Если этот мир лишился магии – так тому и быть. Я первым скажу Энефрет спасибо, как только вернусь к отцу и поведаю ему то, что видел.
Я поднимаюсь на ноги и иду к краю поляны, за которой начинается лесная тропа. Никто не останавливает меня. Мои волосы белеют во тьме на кусте, мимо которого я прохожу, и я срываю их резким движением руки, уверенный в том, что ничего не случится.
Ничего не случается.
Я иду вперед, не замедляя шага, и ступаю на тропу, и делаю несколько шагов по ней, уверенный в том, что лес передо мной не изменит своих очертаний, и я не окажусь в мгновение ока за тысячу мересов от этого места.
Ничего не случается.
– Этот лес больше ничего не сможет тебе сделать, Серпетис, сын Мланкина, – говорит позади меня седой маг.
Я оборачиваюсь. Он один, наверное, сохранил хладнокровие, пока остальные метались в сумраке безумия. Стоял, глядя в костер, слушая, как стонет лес и кричит в полный голос земля. Луна Чевь ярко освещает его лицо. Оно спокойно, как будто он знал о том, что будет, и был к этому готов. Он и знал. Они все знали, что будет, они знали об Энефрет до того, как она появилась перед нами в пламени костра. Я был бы последним простаком, если бы позволил себе думать иначе. Вопрос в том, откуда они знали. И как долго.
– Энефрет забрала магию, и теперь наш мир таков, каким хотят его видеть подобные тебе, – говорит маг, наклонив голову в фальшивом почтении. – Я надеюсь, это порадует тебя и твоего отца, Серпетис, сын Мланкина.
Я ничего не отвечаю на его слова. В самой Энефрет больше магии, чем было во всем этом мире. И владетель земель от неба до моря и до гор должен узнать об этом – и узнает, когда я переступлю порог его дома.
– Зачем вы согласились на это? – резкий голос Цилиолиса заставляет меня посмотреть в его сторону. Он уже поднялся на ноги, отряхивает землю с рук об одежду. Яркий знак Энефрет блестит на его шее, приковывая взгляд. – Почему не договорились с ней, почему не попросили?
Он подступает к Мастеру, сжимая кулаки. Снова думает о своей сестре, о своей матери – я вижу это, я знаю это.
– Энефрет сама решает, когда взять или дать, – качает головой Мастер.
Цилиолис рычит – я на самом деле слышу рычание. Он уже возле Мастера. Мне кажется, он готов ухватить его за грудки и встряхнуть – как следует, чтобы загремели старые кости, обтянутые сухой плотью. Остальные маги торопливо обступают их, готовые прийти старику на помощь.
– Тогда почему она не забрала магию раньше? – выкрикивает Цилиолис. – Почему позволила случиться всему этому?
Он обводит пространство вокруг себя рукой, и маги расступаются, словно боятся ненароком коснуться его. Может, так и есть. Знак Энефрет сделал его другим. Не просто магом, как сделал меня не просто сыном Мланкина – я вижу это в их взглядах, которые скользят по мне иначе, чем раньше. Некоторые едва ли не со страхом. Некоторые с завистью. Какие-то с благоговением.
Но никто больше не смотрит на меня свысока.
– Моя мать умерла из-за магии. Моя сестра едва не лишилась из-за магии жизни. Шесть Цветений долину поливают кровью и удобряют пеплом, – говорит Цилиолис. – Почему сейчас? Почему не тогда, когда Мланкин отдал приказ стереть магию с лица земли?
Его слова бьют в цель, крошечное колесо на шее сияет все ярче. Маги сглатывают, отводят взгляды, опускают головы. Каждый из них наверняка лишился кого-то за эти шесть Цветений. Энефрет могла бы избавить их от потерь, но она не сделала этого. Ждала до этой ночи.
