Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)
Кровь отливает от моих щек. О мой мальчик. О мой Кмерлан.
– Мы тебя погрузили на повозку, накрыли рогожиной, чтоб лица твоего видно не было, и повезли. Я проводник, кто б меня остановил.
– А если бы я попросила тебя отпустить… Ты бы отпустил?
Я смотрю на него, он гладит бороду своей мозолистой рукой и качает головой.
– Не попросишь ведь, Инетис. Нет тебе иной дороги, только в вековечный лес.
– Откуда ты знаешь? – Я пристально вглядываюсь в бородача, и он снова усмехается и кладет в рот последний кусочек хлеба. Краюху заворачивает обратно, аккуратно складывает в узелок остатки сыра и лук. – Я не видела тебя раньше. Откуда ты? Ты давно служишь у нас?
Бородач зевает и глядит на солнце, наконец-то выбравшееся из-за горизонта. После двоелунных ночей солнце всегда восходит чуточку позже. Словно ленится, словно считает, что после такой яркой ночи люди Цветущей долины вполне могут еще немного побыть в темноте.
– Я давно Мланкину служу. Приглядываю за умершими, провожаю их. Шесть Цветений назад много людей проводил… – Его взгляд на мгновение затуманивается. – И провожу еще немало. Магов я сразу узнаю, Инетис. А ты – маг. И куда тебе дорога, как не в лес?
– Скажи мне свое имя, – прошу я, и бородач кивает.
– Скажу. Скажу, как время придет.
Я прищуриваю глаза и гляжу на него. Есть что-то в его лице, что напоминает мне брата. И взгляд слишком цепкий для простого проводника, которому поручили еще одни проводы. Я зачерпываю ковшом немного воды и плещу на руку, в которой держу зуб.
– Истина, истинная, имя твое выстраданное, вода скажет мне твое имя, – шепчу я и обхватываю мокрой рукой ручку ковша. Но вода молчит, хоть бородач и брался только что за эту ручку, и тепло его тела еще осталось на ней.
– Время еще не пришло, Инетис, – усмехается бородач.
– Ты – маг? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
Он качает головой.
– И для этих слов время еще не пришло. Отдыхай, Инетис. К лесу приедем еще нескоро. Набирайся сил.
Я задумчиво смотрю на оказавшийся бесполезным зуб, пожимаю плечами и забираюсь под рогожу. Меня везет в вековечный лес маг. Что-то подсказывает мне, что надо проделать этот путь с ним до конца. Я хочу спросить его, что будет со мной, но язык не слушается меня. Магия это или я просто все еще слишком слаба после лихорадки, но я снова уплываю в мир сновидений.
8. МАГ
Известие о кончине Инетис, правительницы Асморанты, владетельницы семи земель Цветущей долины от мора до неба и до гор, настигает нас с Улисом уже на подъезде к Шиниросу. После ночи в подвале какого-то самдуна мы просим хозяина подать горячую еду и питье, и тот, накладывая на тарелки тушеные потроха с гороховой кашей, рассказывает нам новость, которую принес скороход.
Я жалею, что не застал его – мне бы хотелось расспросить поподробнее. Но скороходам не до болтовни за кружкой пива, они постоянно бегут вперед, несут народу Асморанты вести, плохие или хорошие, добрые или недобрые. По случаю смерти правительницы самдун сегодня вечером будет закрыт. Хозяин намекает нам, что пора расплатиться за ночлег, и я достаю последние денежные кольца. На утреннюю трапезу хватит, а там уже и рукой подать до Шинироса. Южане подобрее асморийцев, да и работы, за которую можно получить кусок хлеба да чашку молока, в тех краях навалом. Приближаются Холода, и в поле и в хлеву есть, чем заняться.
– Говорят, гнильница погубила, – говорит хозяин в ответ на мой вопрос. Пересчитав кольца, он нанизывает их на прут и наливает нам горячего молока, только что с очага. – Молода была правительница. А у наместников больше дочек и нет, Мланкину и заменить-то ее некем. Разве что из Алманэфрета длинноглазую возьмет.
Улис наклоняется к нему, чтоб позлословить вполголоса, но я не слушаю их болтовню более. Гнильница. Водянка, водная смерть, водяная лихорадка. Я вспоминаю Инетис, ее горячие руки, ее сбивчивое дыхание, осипший от жара голос. Она должна была сгореть, если откажется принять обратно магические силы. Сгореть – но не захлебнуться собственной водой. Я забираю у хозяина плошку с едой и чашку с горячим молоком и иду к столу. В зале пусто, я усаживаюсь на ближайшую лавку и начинаю есть. В голове пляшут мысли. В ней словно завелась стая дзур, но я не могу вернуться назад сейчас, когда до Шинироса осталось полдня пути, а до Шин – еще день по окольным дорогам.
Я и рад бы поехать по Обводному тракту, но на нем слишком много отрядов наместника. Вековечный лес в Шиниросе охраняется как сокровищница, и на лесных тропах полным-полно вооруженных людей. Улис не маг, ему ничего не угрожает, но зуб тсыя у меня на шее их точно не обрадует. Скрываться за запахом мозильника днем все-таки опасно. А ночью… у нас просто нет времени, чтобы ее дожидаться. Мигрис проскакал через близлежащий городок еще вчера. У Чормалы хорошие лошади, два вооруженных спутника и с ним рабрис – определяющий, а это значит, что Орвинис мне не солгал. Они и в самом деле едут в Шинирос за наследником. Но почему раньше срока? Почему сейчас, когда до возраста признания ему осталось еще целых два Цветения?
Улис считает, что дело здесь в каком-то проклятие. Он знает, о чем говорит. Он родился в деревеньке на севере Шинироса – потому я и взял его в проводники. Еще юнцом попал на ярмарку работников, а потом в дом Мланкина, где служил помощником травника, пока однажды не упал руками вперед в котел с кипящим отваром. Травник заставил его мешать отвар всю ночь напролет, и Улис просто задремал – с кем не бывает?
С тех пор он не спит по ночам и носит рукавицы, чтобы спрятать искалеченные руки. Травник нашел нового помощника, и бывший ученик получил от бывшего учителя лишь подзатыльник да пару проклятий в спину за то, что испортил отвар.
Несмотря на свои уродливые руки и не менее уродливое рябое лицо, Улис – один из самых полезных в моем деле людей. Я приготовил ему мазь, от которой рябины стали меньше и перестали так бросаться в глаза – и у Улиса по возвращении в Асму точно появится какая-нибудь хорошенькая подружка. Он уже строит планы и разглядывает свои порозовевшие щеки в ручье, у которого мы останавливаемся днем, совсем рядом с границей Шинироса, южной земли Асморанты.
– Так ты думаешь, он вызывает наследника поэтому, – говорю я, снова подталкивая нашу до этого совершенную пустую беседу в нужное мне русло.
Улис качает головой, приглаживает растрепанные ветром волосы и смотрит на меня.
– Откуда же мне знать, благородный, – говорит он. – Я не знаю. На месте разберемся. Все будет ясно на месте.
Мы терпеливо ждем, пока напьются лошади. Они далеко не так быстроходны, как скакуны мигриса, но нам и не нужно бежать с ним наперегонки. Чормала, как рассказал мне Орвинис, человек обстоятельный и степенный. У него два задания, и по каждому из них он будет обязан принести полный отчет. Деревня, на которую напали разбойники, сожжена и разграблена. Он наведается туда, узнает, что да как, посмотрит, разнюхает, пощупает. Мланкин любит считать деньги, и Чормале придется дотошно проверить все – дома, пастбища, поля. Ему придется заглянуть в каждый уголок разграбленной деревни, чтобы узнать, сколько же властителю земель от моря до неба и до гор придется отдать денег из своей необъятной казны, чтобы восстановить ее. И стоит ли вообще отстраивать заново то, что превратилось в прах.
Возвращение наследника – дело непростое и тоже не делается в один день. Рабрис должен будет убедиться, что человек, которого ему представят – тот самый, сын Мланкина и Лилеин, а не какой-нибудь охочий до почестей и богатства самозванец. Наместник видел наследника не раз и не два за жизнь. Названый отец тоже может поручиться за мальчика, которого воспитывал всю жизнь, как родного сына. Но за восемнадцать Цветений с наследником могло всякое случиться. Он мог умереть в Холода, мог отравиться ядовитыми ягодами, мог заколоть себя боевой иглой. На содержание сына Мланкин оставлял наместнику хорошие деньги. Шинирос не слыл богатейшей провинцией, но далеко не бедствовал, и немалую роль в этом сыграла денежная река, текущая из кармана правителя Асморанты прямо в карман наместника южной земли.
Рабрису нужно будет провести с наследником несколько дней. Наместник должен будет представить неопровержимые доказательства родства Мланкина и юноши, которого он отправит с мигрисом в столицу. Если рабрис посчитает, что доказательств недостаточно, он попросит названого отца юноши предъявить магический оберег – прибегнуть к той самой ненавистной Мланкину магии, от которой тот так упорно пытается себя вот уже шесть Цветений безуспешно оградить.
– Неутаимая печать, – бормочет Улис словно про себя, и я удивляюсь про себя созвучию наших мыслей. Не в первый раз.
Неутаимая печать. Волосы отца и матери наследника и капля его крови, соединенные вместе каплей расплавленного сургуча. Сломать эту печать нельзя, как нельзя разрушить кровные узы между отцом и сыном. Эту печать наместнику передал мигрис, привезший в Шинирос младенца-наследника, эта печать должна была храниться в доме у названного отца мальчика. Магия кровного родства сильнее любой магии нашего мира. Родительские благословения лучше всякого щита защищают от врагов. Родительское проклятие не снимается обычной магией и бьет точно в цель, как друс, почувствовавший кровь. Наследнику нужно будет всего лишь дотронуться до печати, положить на нее ладонь. Если он – сын Мланкина, он останется жить. Если он самозванец, завладевший печатью незаконно, он умрет, истечет кровью за несколько дней, и не найдется в мире силы, способной закрыть его раны.
Мысли о родительском проклятии заставляют меня вспомнить о Сесамрин. Мать моей магии, мой Мастер, наш с Инетис Мастер. Она была одним из лучших травников Тмиру, и в наш дом – я помню это еще с младенчества – постоянно шли люди. С укусами, порезами, болями в животе и груди, с синяками и кашлем, с поносом и дрожью в руках. По приказу отца к нашему дому соорудили пристройку с отдельным входом, и мать могла возиться со своими больными, не нарушая покой вечно занятого наместника.
Вход в пристройку он приказал забить досками сразу после замужества Инетис.
Что теперь на сердце у моего отца? Вести о смерти дочери дойдут до него со дня на день. Что он скажет себе, чтобы утешиться? Не проклянет ли правителя, который забрал у него живую дочь, но не вернул даже мертвой?
По закону Инетис должны были проводить в лес. В вековечный лес – туда, где животные не испытывают страха, вгрызаясь в когда-то наполненную магией плоть. Я отстраненно думаю о том, что у сестры от Мланкина есть сын, и ему тоже, должно быть, тяжело. Но Кмерлана я не знаю и не испытываю к нему привязанности или любви. Если он хоть немного похож на отца, он ненавидит магию – и значит, ненавидит и дядю, которого никогда не знал.
За все время моего отца ни разу не пригласили в Асму, да что там, он даже границу Асморы не пересекал. Инетис не выезжала из дома – сначала из-за казней, потом из-за беременности, а потом просто потому что боялась гнева мужа. Мланкин не отпустил бы ее. Он презирал и боялся Сесамрин, потому что слышал о ней еще тогда, когда со своим названым отцом ездил на ярмарки работников в Зус. Он и казнил ее потому, что боялся – хоть и отменил к тому времени указ о поголовном истреблении магов.
Он уничтожил всю мою семью. И я уничтожу его семью, чего бы мне это ни стоило.
– Не стоит о таком думать, благородный, – говорит Улис.
Я перевожу на него взгляд. Он усмехается.
– У тебя на лице написано, что убить готов. Попадись нам сейчас отряд шиниросских солдат, и быть беде.
– Так мы уже в Шиниросе? – За раздумьями я проглядел гряду холмов, идущую наискось мимо Асморы к Алманэфрету – Раздольные холмы, границу, которой сама Цветущая долина отделила одну свою землю от другой. – Как думаешь, к ночи доберемся до Шина?
Улис цокает языком, качает головой. Солнце стоит высоко, но мы едем не по ровному и широкому Обводному тракту, и не по Главному, а по извилистым тропкам – и они то сплетаются, уводя в сторону, то разбегаются, решив вдруг вернуться на пару мересов назад, чтобы снова рвануть вперед. От деревни до деревни, от крохотного поселка с десятком домов до большого светлого села с собственным рынком и двумя, а то и тремя кузницами.
Цветущая долина невелика, если ехать с севера на юг, но с запада на восток она широкая, как скатерть, которой накрывают праздничные доски. От Шинироса до Тмиру десять дней пути, от Шина до северной границы области Шембучень можно добраться за черьский круг – двадцать дней, не больше, но чтобы прогуляться от края вековечного леса до гряды гор, отделяющих обе земли Алманэфрет от пустынного края, придется на полсотни дней забыть о покое. Три земли – Тмиру, Асмора и Шинирос – словно три кумушки-соседки, присевшие после вечерней дойки поговорить о том, о сем. Шембучень смердит на севере, утопая в болотной тине, и ей не до сплетен, а Хазоир настолько мал, что там даже наместника нет – только десяток фиуров, лениво обменивающихся ради развлечения работниками на ежесезонных ярмарках.
Только раз или два за последние сто Цветений наследника отправляли в дальние земли. Сам Мланкин рос в Тмиру, а его отец и вовсе оставался в Асморе – тогда бушевал черномор, и люди умирали как дзуры в начале Холодов. Страшное это было время, и маги разрешили нисфиуру не подвергать сына напрасному риску.
У деревни, к которой мы подъезжаем, бродит отряд – я вижу, как солнце сверкает на наконечнике воинственно поднятого к небу друса. Да, мы на самом деле в Шиниросе. Вблизи от вековечного леса отрядов не счесть, и нам придется быть очень осторожными. Вокруг только степь, и укрыться в высокой траве всаднику не так-то просто. Мы спускаемся с холма, как можно быстрее, чтобы не привлекать внимания.
– До вечера далеко еще, – говорит Улис себе под нос.
– Лучше держаться подальше от деревень, – говорю я. – Увидят нас днем.
– Собьешься с пути – придется возвращаться. Не переживай, благородный. Выведу я тебя. Дорог много, по бездорожью еще успеем ближе к Шину проехаться. Далеко еще.
Я смотрю на висящее над нами солнце, вспоминая, что сегодня взошло оно чуть позже. Видимо, потому и тянется так этот день. Потому и кажется длиннее обычного.
Уже за полдень мы набредаем на небольшой ручеек. Поим лошадей, напиваемся сами, наполняем фляжки. Улис с удовольствием доедает краюху, жует тающее на солнце сало, вытирая жирные руки об корс. Я обхожусь водой. От тряски с непривычки немного подташнивает, и о еде думать не хочется.
– К ночи доберемся до Брешины, – говорит Улис. Не знаю, с какими внутренними дорожными свитками он сверяется, по моим мы еще толком от Асморы не отъехали. – Там и переночуем.
Если слова о Брешине – большом селе за полдня пути до Шина – меня удивляют, то предложение переночевать там и вовсе настораживает.
– Меня уже мутит от мозильника, – говорю я. – Я посплю где-нибудь на лугу.
– В Брешине моя сестра живет, – продолжает Улис, и я вспоминаю, что он что-то такое говорил. – Кухонной у фиура служит. Она и покормит, и вопросов не задаст. Не бойся, благородный. Орвинис сказал, ты честный человек. Да и деньги ты дал хорошие. Я не сделаю тебе зла.
Это звучит почти смешно – обыкновенный работник, рябой мужик в жирном корсе говорит мне, магу, что не стоит его бояться. Я бы мог подложить за воротник его корса одну-единственную травинку – и он бы изодрал тебе тело в кровь, пытаясь спастись от страшного зуда. Улис служил у травника, он знает, как могут быть опасны травы. И еще он знает, что в стране, где магия запрещена, маг, решивший изменить судьбу земли от мора до неба и до гор, не станет убивать тог, кто ему помогает.
– Хорошо, я верю тебе, – говорю я. – Как ты назовешь меня своей сестре? Что ты скажешь ей?
Он качает головой. Лошади еще щиплют травку, и, как видно, им совсем не хочется отвлекаться от трапезы, но нам надо ехать вперед, если мы не хотим прибыть в Шин к моменту, когда наследника под охраной отряда солдат уже увезут в Асмору. Мы и так не несемся вскачь.
– Сестре все равно, кто ты, – говорит он. – Ты ведь не солжешь, если не покажешь свой зуб. Вот и не показывай.
Звучит это совсем просто. Воротник у моего корса высокий, и шнурок, на котором висит зуб, сложно разглядеть, особенно издалека. Но если кто-то из солдат или просто какой-то прохожий селянин задаст вопрос – я покажу его. Покажу – или превращусь в лжеца, а значит, лишусь своих сил.
Это глупо и странно, и, в общем-то, несправедливо – давать магам такую силу и делать их такими слабыми. Я травник, и магия моя не так горяча, как магия огня или ветра, и не так опасна, как магия крови, но всего пара слов сделает меня слабее даже такого увальня, как Улис. Он и сейчас кое в чем посильнее – трясется на лошади весь день и на привале уписывает за обе щеки сало и хлеб, а я после каждого перехода думаю только о том, как болит зад и как сжимается растрясший утреннюю трапезу желудок. И его нельзя парой слов лишить смысла жизни. А мага, меня – можно.
Потому и было так много казней в те первые дни после принятия Мланкином указа о запрете магии. Маги просто не смогли отречься от того, что заставляло их дышать. Многие из Мастеров жили магией на самом деле, многих на краю бездны удерживали только заклятья – халумни, знающие, что их время наступит в тот день, когда они снимут с себя зуб тсыя и отдадут средоточие своей силы в чужие руки – и предадут в эти руки свой свет.
Отказаться от магии значило отказаться от самого себя. Инетис смогла – и что вышло? Ее боль до сих пор жжет мне сердце, ее лихорадка оставила ярко-розовый след ожога на моей ладони. Она погибла, не сумев найти в себе силы вернуться к жизни, которую сама же у себя и отняла.
Я вспрыгиваю на лошадь, морщусь, когда зад снова касается твердой поверхности седла. Улис неторопливо забирается на свою кобылку и трогает. Он снова видит на моем лице недобрые мысли – я замечаю его осуждающий взгляд – но не говорит ни слова.
Мы едем еще полдня, огибая деревни, но стараясь не сбиваться с дороги. Несколько раз на пути нам попадаются повозки, груженные мешками и бочками, видимо, с вином. Но и Улис, и я одеты, как шиниросцы, и никто не обращает на нас больше внимания, чем положено.
Наконец, когда солнце уже почти скрывается за горизонтом, мы достигаем Брешины.
Деревня и в самом деле большая. Сотни две домов привольно раскинулись на холме, слышен узнаваемый рев ждущих дойки коров, где-то ржут лошади, блеют козы, лают, почуяв чужаков, собаки. Мы въезжаем в деревню по дороге, не скрываясь. Тут негде спрятаться, и селяне выходят из домов, чтобы проводить нас взглядами. Поздние гости всегда настораживают. Я начинаю думать о том, что зря согласился на план Улиса, но он ведет себя спокойно, даже пожевывает какую-то травинку, и я тоже стараюсь усмирить свою тревогу, чтобы не выдать себя.
Мы проезжаем почти через всю деревню. Дом фиура – длинная глиняная постройка с деревянной дверью – приветливо светится огоньками. Солнце падает за горизонт, и на Шинирос опускается тьма – мгновенно, словно кто-то задергивает шкуру на окне. Огоньки вспыхивают в домах впереди и позади нас, и оттого тьма становится почти ощутимой. Прохладный ветерок овевает лицо, забирается под корс. Хорошо, что шиниросцы носят под корсами тонкие рубуши с длинными рукавами. На холмах, где ветрено и потому холоднее, чем на равнинах, второй слой одежды дает чуть больше тепла.
Улис подает мне знак, и возле низенького домика с одним уже закрытым шкурой окном мы останавливаемся и спешиваемся. Я потягиваюсь и потираю поясницу, чувствуя, что утром просто не встану с постели – так она болит. Улис стучит в дверь, и та открывается. Тусклый свет падает на порог, и я вижу перед собой женщину возраста моего отца или чуть старше. Темные волосы по-мужски заплетены в косу, вокруг талии завязан фартук, руки испачканы чем-то белым, видимо, мукой. Женщина окидывает нас с Улисом неодобрительным взглядом.
– Я ждала тебя раньше, – говорит она.
– Пришлось задержаться. – Улис не смотрит на меня, словно мы не вместе. – Не сердись.
Женщина отступает и кивком головы указывает на меня.
– Растрясло, голубчик. Зеленый. Идемте, покормлю, поздно, мне и уходить пора.
Ее речь кажется мне непонятной, но я послушно вслед за Улисом нагибаюсь, чтобы не удариться макушкой о притолоку, и захожу в домик.
Тут тесно и темно, и из-за горящего в плошке жира не очень приятно пахнет. Кажется, сестра Улиса живет одна – я вижу узкую кровать у стены, каменный стол у холодного очага и деревянную лавку с тазом для умывания у окошка. В доме чуть теплее, чем на улице, и меня пробирает дрожь.
На столе стопкой сложены сухие лепешки, стоит котелок с холодной похлебкой, лежит несколько крупных головок чеснока. Я усмехаюсь про себя, когда вижу чеснок. Это верный признак того, что мы в Шиниросе. Асморийцы едят его нечасто, предпочитая ядреной горечи терпкость лука, который в Тмиру, в свою очередь, заменяют в трапезах едким перцем. «Доброго шиниросца чуешь за мерес» – гласит старая поговорка. И это действительно так.
– Мне пора идти к фиуру, готовить утреннюю трапезу на завтра, – говорит сестра Улиса, глядя на меня. – Бери, что хочешь, ешь, пей, отдыхай. Кто – мне знать не надо, докладывать, куда едешь – тоже.
– Спасибо, – начинаю я, но она сердито отмахивается.
– Поутру чтоб не было тебя тут.
Кровать у стены Улис отдает мне, и я усаживаюсь на нее, стягивая с ног обувь и расстегивая корс, пока брат и сестра о чем-то тихо разговаривают у очага. Пламя в плошке чуть слышно потрескивает, в углах пляшут тени.
От стены до стены здесь пять шагов. Это даже не дом, так, лачуга, в которой можно поесть и переночевать. Мне, проведшему все детство в длинном доме наместника, с шестью сонными, в каждой из которых были свой собственный очаг и окно, это место кажется ненастоящим.
Вернувшись в Тмиру после замужества Инетис, я скитался, ночевал где попало – в поле, в лесу, на сеновалах, в хлевах. Я искал Сесамрин, я надеялся, что она вернется. В пустом доме наместника отец тосковал о той, которую потерял – и я знал, что мое возвращение не изгонит эту тоску из его сердца.
Я голодал, бывало, жевал сорванные прямо в поле колосья. Кутался в рваный корс, стуча зубами от холода, забирался в ясли к телятам, чтобы согреться и согреть их. Я покинул отчий дом и с тех пор всего два или три раза ночевал под крышей другого дома.
Комната в самом захудалом из них смотрелась хоромами в сравнении с этим крошечным домом.
– Можете есть все, – говорит сестра Улиса достаточно громко, и я отвлекаюсь от раздумий. – Я ушла.
Она подходит к кровати, забирает лежащий рядом со мной плащ, быстро накидывает его на плечи и выходит за дверь.
На мгновение прохлада и ночь врываются в дом, и пламя едва не сдувает сквозняком, но дверь закрывается, и снова становится светло и тепло. Улис вытирает тряпкой остатки муки со стола, достает плошки.
– Может, ты огонь разведешь, благородный? – спрашивает он, не оборачиваясь. – Орфуса в углу лежит. Похозяйничай.
Я поднимаюсь и подхожу к очагу. Вскоре в нем уже пылает огонь. Я вешаю котелок на крючок и вскоре у нас есть вкусная и ароматная горячая похлебка. Пока я разливаю еду по плошкам, Улис чистит чеснок. Он предлагает мне, и я не отказываюсь, хоть и не привык. Но в Шиниросе, видимо, как-то по-другому готовят еду. Горький вкус чеснока вовсе не портит вкуса наваристого супа. Я выпиваю остатки похлебки прямо из плошки, а потом Улис потчует меня лепешкой, натертой чесноком, и я съедаю ее с удовольствием, которого сам от себя не ожидал.
– Кажется, благородный, тебе понравится жить в Шиниросе, – замечает он, слушая мои похвалы.
Мы съели почти всю похлебку, и мне хочется чем-то отблагодарить сестру Улиса, но он качает головой, когда я предлагаю дать еще денег.
– Думаешь, я не видел, что в пабине ты последние кольца отдавал? – спрашивает он. Это шиниросское слово для обозначения самдуна, а какое же все-таки асморийское? – Оставь себе. Ты мне хорошо заплатил. Я поделюсь с ней.
В карманах моего корса пусто, если не считать свертка с мозильником и пары денежных колец. Я не могу наложить заклятие на ее огонь или воду, единственное, что мне здесь может подчиниться – орфусы, когда-то бывшие травой. Ирония – обладая магией, позволяющей вылечить почти любую хворь, в доме женщины, которая помогла мне, я бессилен. Я со вздохом усаживаюсь перед стопкой спрессованного помета, отщипываю кусочек, подношу к огню, чтобы видеть и чувствовать. Магия двоелуния уже ослабела, но, возможно, кое-что получится.
– Что задумал, благородный? – спрашивает Улис, но я делаю ему знак рукой, и он замолкает.
Не вмешивается, но настороженно наблюдает, как я протягиваю руку с кусочком помета к пламени, как шепчу быстро и еле слышно слова заклятия.
– Кружите, кружите, теперь с огнем дружите, из тени и ветра для тепла и света, соткана связь травой, гори, но не сгорай, оставайся собой.
Орфус ярко вспыхивает, когда я бросаю его в огонь. Пламя жадно вслушивалось в мои слова, хоть и не собиралось им подчиняться, а вот трава, которой были когда-то эти чуть подгнившие брикеты, не может противиться моей власти. Кусочек вспыхивает. В домике становится светло, как днем, и тепло, как в разгар Жизни. Я поднимаюсь с колен, отряхиваю руки и поворачиваюсь к неподвижно стоящему рядом Улису.
– Орфуса теперь суха. Этими брикетами она сможет топить очаг еще целый чевьский круг.
Я гашу огонек в плошке – он горит зря. Мы укладываемся спать, не туша очага – пламя резвится, играет, радуется, и сырость, притаившаяся на стенах и в углу, постепенно отступает под напором сухого тепла. Я доволен собой – я не остался неблагодарным.
9. ОТШЕЛЬНИЦА
Я набредаю на сожженный мост через Шиниру уже к середине следующего дня. Вокруг лежат тела – много тел с выклеванными глазами, в чужеземной одежде, со странными надписями на руках и ногах. Это разбойники, напавшие на деревню Серпетиса. Никто не предаст их воде, земле или лесу, им придется гнить здесь до тех пор, пока земляные насекомые не пожрут их плоть, пока птицы не склюют лица, пока вода не смоет мясо с костей. Я долго стою над ними, разглядываю, думаю. Воины наместника забрали тела погибших шиниросцев, но врагов побрезговали даже отдать реке. Их поганые жизни окончились не менее поганой смертью. Я бы плюнула в лицо каждому из убийц, но не желаю даже краем своей магии касаться их мерзких тел.
Обводной тракт широкой ровной лентой вьется вдоль леса, и все, что мне теперь нужно – просто идти по ней. Тракт – не тропинка среди пляшущих деревьев. Теперь мне не сбиться с пути. Воды во фляжке почти не осталось, но мне не по себе набирать воду так близко от мертвецов, и я решаю идти дальше. Вдоль тракта много деревень. Быть может, где-нибудь смогу пополнить запасы.
Главное – не попадаться на глаза стоящим у леса солдатам наместника. Им маги, расхаживающие вдоль леса, наверняка не понравятся. Я спускаюсь в овраг, стараюсь идти вдоль дороги, не привлекая внимания, иногда забредаю в тень деревьев. Но мои меры предосторожности оказываются лишними. До самого вечера ни один друс не блеснул на солнце. Ни одного солдата не попалось мне на глаза на ведущих в лес тропах, и я уже начинаю думать, что наместник отозвал своих воинов обратно в Шин.
В конце дня мимо проезжают подряд сразу три повозки. Я прячусь за деревьями, помня о своем обещании, и улавливаю краем уха разговор. Селянки везут овощи для Шинского рынка. Одна из них сетует на солдат наместника, которые проверяют мешки и часто ухитряются своровать пару-тройку наливных яблочек или горсть орехов, или огурец покрупнее.
– Пока доедешь до Шина, в мешке половины нет. Каждый норовит нос сунуть, сладу нет с ними.
– А ты пожалуйся мигрису, Висела. Пусть он поможет, – задорно отвечает ее товарка.
– И заберет за помощь остальные полмешка? Ну уж нет, спасибо. В деревне таких помощников хоть за вихры потаскаешь, а тут…
Они обе смеются и продолжают разговор, но я уже не разбираю слов.
Я ночую под сенью леса, не заходя вглубь, чтобы не потеряться на одной из бесчисленных троп. Утром мимо проезжает еще одна повозка, и я так устала, голодна и просто умираю от жажды, что решаю просить о помощи.
Кое-как пригладив волосы, я выхожу на дорогу и протягиваю вперед раскрытые ладони. Повозка уже близко, я вижу, что это двуколка, которую еле тащит старая тощая кобылка. Заметив меня, она всхрапывает и резко замирает, заставив сидящих в двуколке мужчину и женщину дружно охнуть.
Мужчина передает женщине поводья и спрыгивает на землю. Его взгляд напряжен, губы сжаты. На ходу потрепав кобылку по шее, он делает несколько шагов вперед, мне навстречу. Я стою молча, не опуская рук и глядя прямо на него.
– Что тебе нужно? – спрашивает мужчина.
– Воды, – говорю я. – Я иду в сторону Шина уже два дня. Я очень хочу пить, пожалуйста, если бы вы только дали мне напиться.
Он внимательно оглядывает меня. Задерживает взгляд на лице, неодобрительно качает головой. Я уже жду вопроса, который он только собирается задать. Я знаю, что он спросит – он должен спросить, ведь встретились мы не где-то, а рядом с землями магов. И я вполне могу быть одной из них.
– Вода у нас есть, – говорит мужчина. – Да вот только скажи мне сначала, кто ты такая.
Не опуская взгляда, я медленно подношу руку к шее и достаю из-за воротника зуб. Мужчина сжимает кулаки, прищуривается, чтобы лучше разглядеть, и кивает, когда я начинаю говорить.
– Я – ученица Мастера. Маг крови и воды из вековечного леса…
– Так чего в лес не идешь, маг крови? – Он почти перебивает меня, я слышу в его голосе злость. – Вот же она, ваша земля. Что ж вы по нашей-то шастаете? Запрет нисфиура на вас не распространяется? Нам из-за тебя неприятности не нужны.
– Поехали, Ферп, – тут же доносится из двуколки испуганный голос женщины. – Пусть идет своей дорогой, не связывайся.
– Я заблудилась, – говорю я. – Пожалуйста, если бы вы только дали мне воды. Я не прошу ничего другого.
– В лесу много ручьев, – говорит мужчина, отступая к двуколке. – Посторонись, маг. Мне не хочется тебя трогать, но на пути лучше не стой. Я чту запрет. И тебе советую.
Я устала, хочу есть и пить, а до знакомых мест еще идти и идти. Мужчина не груб, но он говорит правду и он не хочет подвергать себя и свою спутницу опасности. Если кто-то узнает о том, что он помог магу, которая вопреки запрету покинула лес – помог, а не прогнал и не поднял тревогу – ему самому не поздоровится.
– Хорошо, – говорю я. – Хорошо, я ухожу.
Убрав зуб, я отступаю с дороги и позволяю повозке проехать мимо.
Из-за жажды мое магическое чувство обострилось, и я слышу и чувствую, как плещется вода в бочонке, который стоит в двуколке. Она уже нагрета солнцем, теплая и не очень вкусная, но это вода, которая мне так нужна.
