Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)
– Мы не надеемся только на ее магию, – отвечает он сквозь зубы. – Но помощь Инетис очень кстати, и Шинирос не намерен отказываться от нее. Как и Асморанта.
Серпетис поднимается с постели и подходит к очагу, чтобы пошевелить остатки орфусы. Ее осталось совсем немного, и скоро в сонной станет совсем темно. Я не вижу его лица, но слышу, как трещит пламя, доедая остатки орфусы. Сон уже ползет по груди, протягивая призрачные пальцы, чтобы закрыть мне веки, и я зеваю.
– Красивая девушка, – говорю я, не удержавшись. Серпетис злится, что я пришел не вовремя, это понятно. Но не мог же он не понимать, что я вот-вот должен вернуться, не надеялся же он, что я проведу в лекарском доме всю ночь.
– Да. Красивая. – Он возвращается в постель.
– Алманэфретки все кажутся необычными.
– Это в них и привлекает, – говорит он с полнейшим безразличием в голосе.
Утром я вижу вчерашнюю гостью Серпетиса в кухне. Нуталея приготовила нам еду и с улыбкой приветствует меня, когда я усаживаюсь за стол рядом с Унной – так, словно вчера не готова была пронзить меня взглядом насквозь. Мы встали рано, потому как в лекарне по горло дел, и горячий суп и птичья грудка, жаренная на открытом огне, пришлись как раз кстати. Начался снегопад, и снег валит так, что не видно ни зги. Нам придется идти к лекарским домам почти на ощупь. Хорошо, что мы уже успели запомнить дорогу.
– А где же Серпетис и правительница? – спрашивает меня Нуталея, когда я приступаю к еде. – Они не будут утренничать? Мне их не ждать?
– Наверное, нет, – отвечаю я. – Я не знаю об их планах. Спасибо за трапезу, Нуталея. Твоя еда намного лучше той, что готовит Барлис.
Она присаживается рядом с нами с плошкой и быстро ест, зачерпывая суп так торопливо, словно куда-то опаздывает. А потом извиняется и выходит прочь, сказав, что скоро вернется. Я почти знаю, куда она направилась, и мне даже интересно, как фиур относится к тому, что его дом превращается в дом свиданий.
– Странная девушка, – говорит Унна, отщипывая от грудки кусочек. – Откуда она взялась здесь?
– Видимо, работница, – пожимая плечами, говорю я. – Решила остаться здесь и помочь фиуру. От него же все сбежали.
Унна не видела ее вчера выходящей из сонной Серпетиса, и я говорю себе, что это к лучшему. С тех пор, как она и Серпетис встретились на поле боя у края вековечного леса, Унна тает как орфуса, брошенная в огонь. Глея сказала, что она проводила у его лежака в палатке лекарей каждую ночь и весь день, уходя только, чтобы поесть и поспать, когда валилась с ног. Он метался и выкрикивал свое имя, когда ее не было, и только рядом с ней успокаивался и позволял себя перевязать.
Здесь они почти не видятся – Унна работает в лекарском доме, Серпетис проводит все время на укреплениях. Он поблагодарил Инетис за спасение уже здесь, в Шине, но о том, что Унна не отходила от него и держала за руку, пока его мучил бред, он словно не знает.
А она не напомнит ему, даже если он спросит.
Мы заканчиваем трапезу вдвоем и выходим из кухни в коридор, завязывая на шее капюшоны. Ветер за стеной свистит, напоминая о том, что Холода еще не кончились – и в последние несколько дней это меня радует. Метель и холод означают, что у нас еще есть время, хоть его и становится все меньше с каждой ночной прогулкой Чеви по небу.
– Я имею право оставаться здесь, Серпетис. Такое же, как и ты.
За закрытой дверью голосов обычно не слышно, но Нуталея говорит громко, и на последних словах открывает дверь, нимало не заботясь о том, что ее увидит кто-то еще.
– Тебе следует думать не о праве быть здесь, – отвечает Серпетис из глубины сонной. – А об обязанностях, которые ты приняла как работница фиура.
Пламя очага за его спиной освещает лицо Нуталеи. Я вижу сжатые губы и упрямо выставленный вперед подбородок. Она не обращает на нас внимания, хоть едва и не сбила Унну с ног, вылетев из сонной. Но далеко девушка не уходит. Открывшаяся дверь сонной фиура заставляет ее остановиться, и он ухватывает Нуталею за локоть жестом, который заставляет меня приподнять брови. Это не хозяин, который задерживает работницу, решившую самовольно уйти. Это мужчина, который показывает свое право на женщину. Кажется, не только Серпетису и мне алманэфретки кажутся привлекательными. Фиур явно разозлен тем, что успел услышать, и теперь требует объяснений.
– Что случилось?
– Мне нужно работать! – отвечает она так резко, что это кажется дерзостью.
Унна накидывает на голову капюшон и поворачивается лицом к ведущей на улицу двери. У меня тоже нет желания наблюдать за тем, как двое мужчин делят одну женщину, и я следую ее примеру.
– Идем же, Цилиолис.
Мы оставляем Серпетиса и фиура разбираться с Нуталеей и выходим в метель.
Снег все валит и валит, и к обеду мы узнаем, что работы на укреплении прекратились. К вечеру ударяет мороз, и мы остаемся в лекарском доме на ночь. Обмороженных рук, ног и носов столько, что мы едва успеваем готовить горячий травяной муксу, который в Шиниросе называют муксисом. Тревис помогает Унне разносить котелок с муксисом по сонным, где сегодня особенно много людей. И они все идут и идут, слетаются, словно дзуры на яркий свет факела, не желая оставаться в темноте домов, глядящих на мир пустыми провалами голых окон. Кажется, за ночь у нас побывал весь город.
Мы возвращаемся в дом фиура только на следующий день. Инетис выходит из своей сонной, чтобы поутренничать с нами, и я замечаю, как тяжело она садится на каменный куж, поставленный во главе стола, чтобы ей не пришлось пробираться между столом и лавкой. Унна тоже это замечает и глядит на меня взглядом, в котором плещется растерянность. Инетис как будто сама не своя. Едва смогла сжать в руке ложку, не сказала нам ни слова с тех пор, как увидела, и постоянно глядит себе под ноги. Что-то не так, но я не понимаю, что именно.
А Л’Афалия, как назло, еще не проснулась.
Мы ждем, пока хмурая и неулыбчивая сегодня Нуталея раскладывает по плошкам кашу с мясом и нарезает моченый лук. Она не смотрит на нас, а Унна не смотрит на нее, как будто ей стыдно за то, чему она стала свидетелем вчера. Когда чаши с вином оказываются перед нами, я делаю Нуталее знак, что можно идти. Она подчиняется беспрекословно, как будто только и этого и ждала.
– Инетис, – говорю я. – Как ты себя чувствуешь?
Она поднимает голову от блюда с кашей, и я вижу в ее глазах золотые вспышки. Ее губы сжимаются в тонкую линию, брови хмурятся, и на мгновение она становится так похожа на Сесамрин, что я вздрагиваю.
– Все хорошо, – говорит она непривычно высоким голосом, и Унна замирает с чашей у губ. – Мама отдыхает. Ей нужно готовиться. Сегодня с вами побуду я.
Мама? Она сказала «мама»?
По лицу Инетис проходит волна… настоящая волна, заставляющая ее кожу шевелиться, а черты лица – расплываться, подобно отражению во взбаламученной воде. На мгновение под чертами моей сестры проступают другие, детские черты, и я роняю ложку на стол, когда понимаю, что сейчас на меня смотрят сразу две пары глаз, одна из которых выросла у Инетис прямо на лбу.
Волосы встают дыбом у меня на теле.
– Хватит, – выдыхаю я хрипло, чувствуя, что теряю рассудок, – хватит!
Вторая пара скрывается под кожей лба, волна затихает, и передо мной снова оказывается лицо моей сестры и правительницы Асморанты. Меня пробивает холодный пот. Я пытаюсь дышать – и хрипло выдыхаю только когда рука Унны сжимается на моей руке. Она дрожит, и я знаю, что это не жест поддержки. Ей просто так же страшно, как и мне.
– Ты – избранный, – говорит Унна, и голос ее звучит так робко, словно она боится говорить.
Ресницы Инетис опускаются в знак согласия, потом снова поднимаются.
– Мама отдыхает, – повторяет моя сестра, глядя на нас золотыми глазами. – Я сегодня побуду с вами. Мы ведь пойдем играть со щитом? Я сегодня еще сильнее, чем вчера.
– Конечно, пойдем, – отвечает Унна с улыбкой, которая кажется мне почти безумной. Как она может улыбаться сейчас, когда ребенок завладел телом Инетис? Где она сама?
– Сейчас мы с Цилиолисом отдохнем, и потом обязательно сходим, – говорит она, сжимая мои пальцы сильнее, и я понимаю, что привстал, готовый броситься к Инетис, чтобы затрясти ее и заставить вернуться.
– Хорошо, – отвечает избранный. – Только не забудь. Те набитые червяками зеленые люди уже совсем близко. Нам нужно поторопиться.
45. ОТШЕЛЬНИЦА
Снаружи морозно, и снег кажется похожим на крупу. Глея заходит в дом с красными от холода щеками и говорит, что лошадь ждет нас. Можно ехать домой.
За Инетис пришлось прислать повозку – она раскапризничалась и сказала, что не пойдет пешком по снегопаду до дома фиура. Она слишком устала и хочет спать. Я вижу, как переглядываются девушки в лекарском доме, но молчу, упорно молчу весь день, хотя какая-то часть этих взглядов достается и мне. Что я могу сказать им?
Пусть лучше думают, что это из-за близких родов правительница стала такой капризной и ведет себя, как ребенок. Все равно другого объяснения у меня нет.
– Унна, вы готовы? – спрашивает Тревис, заходя в кухню.
– Готовы! – отвечает Инетис, блестя золотыми глазами, и едва не падает, рванув к выходу с прытью, которой от нее никто не ожидал.
Из лекарского дома нас везет Тревис – он вызвался сам, хоть я и отговаривала его. Он говорит, его сестру однажды хлестнули кнутом мальчишки во время игры. У нее на лице тоже большой шрам. Я напоминаю ему ее, и он рад мне помочь, как помогал бы ей.
Мы усаживаем Инетис в повозку и укрываем шкурой до самого носа. Снежный конь нетерпеливо переступает с ноги на ногу, пока Тревис помогает усесться мне. Наконец, мы трогаемся, и лекарский дом остается позади. Я наклоняю голову, чтобы снег не летел в лицо, и поглядываю на Инетис. Она же сидит, укутанная в теплую шкуру, и молчит, и только смотрит по сторонам золотистыми глазами. Заметив мой взгляд, улыбается широкой улыбкой, которая так не свойственна настоящей Инетис. Я улыбаюсь в ответ и отворачиваюсь, чтобы она не увидела судороги, пробежавшей по лицу.
Цилиолис сказал, что снова останется ночевать с лекарями, чтобы завтра не проделывать долгий путь до укреплений. Они уже установили там палатки для лекарей, которые будут встречать раненых с поля боя и перевязывать их прямо там. Глея и ее девушки вызвались во время битвы работать на передовой. Цилиолис будет с ними – потому что уже не сможет оставить Глею один на один со смертью.
Мне радостно и грустно за них обоих. Они слишком поздно встретились и слишком рано расстанутся. Слишком.
– Тебе нравится Унна, Тревис? – Инетис вдруг подает голос, и ее слова заставляют меня подпрыгнуть и покраснеть. – Она хорошая девушка. Очень хорошая.
Ее непривычно писклявый голос звучит как будто с насмешкой, но Тревис отвечает серьезно, как будто после долгих раздумий:
– Да. Она очень хорошая. Я рад, что встретил ее.
– Скоро будет большая битва, и ты погибнешь, – говорит Инетис, и вдруг всхлипывает и шмыгает носом. – Мне так жалко тебя, Тревис. Ты тоже очень хороший, но ты погибнешь.
Тревис молчит, похоже, не зная, что на это сказать. Лошадь бежит вперед, и совсем скоро мы заметим в темноте дом фиура. Темный коридор и статная фигура той девушки, Нуталеи предстают перед моим мысленным взором, и я почти жалею, что тоже не смогла остаться в лекарском доме. Она красивая. Темные волосы, почти такие же темные, как волосы Энефрет, темные глаза, в которых пылает любовь. Она пришла, чтобы завоевать его сердце, и в этой войне я проиграла, даже не замахнувшись друсом.
Инетис начинает напевать что-то себе под нос, и я помимо воли прислушиваюсь к ее голосу. Я не знаю этой песни, но мотив, грустный и тоскливый, заставляет мое сердце сжаться.
Ой, по быстрой реке да плывет утенок,
Ой, по реке плывет,
Ой, по реке плывет,
Ой, погибну я, сгину во лесу темном,
Ой, никто не найдет,
Ой, никто не найдет,
Ой, пришла да война – сторона чужая,
Закипела земля,
Закипела земля,
Ой, ты мама моя, ты не плачь, родная,
Коль погубят меня,
Коль погубят меня.
Отнесут меня в лес да чужие люди,
Там останусь лежать,
Там останусь лежать.
Ой, ты мама, скажи, али ты не будешь
Обо мне вспоминать,
Обо мне вспоминать.
Ой, дитя ты дитя, как же я не стану
Слез горючих да лить,
Слез горючих да лить,
Ой, на сердце моем глубокая рана,
Ей уже не зажить,
Ей уже не зажить…
Я успеваю задремать, пока Инетис поет эту бесконечную песню, и просыпаюсь от тяжелого толчка, едва не заставившего меня кувыркнуться через край повозки. Тревис ухватывает меня за край корса, и я уже готова спросить его, почему мы остановились, как замечаю сама.
Мы почти у дома фиура, нам осталось всего чуть-чуть – выехать на дорогу, идущую мимо его дома к клеткам и остановиться. Вот только эта дорога почему-то запружена всадниками, и заметив нас, они направляются навстречу – человек десять верховых, на конях, укрытых теплыми попонами. Они как будто ждали нас, как будто ждали, пока мы появимся на этой дороге.
Я почти тут же замечаю, что дом фиура окружен людьми. Десять, двадцать человек конных – да сколько же их здесь? Сбоку от дома стоит крытая повозка, но почему-то я не думаю, что к фиуру в такое время приехали гости.
Плетеная дверь открывается, и из дома выходят еще люди. Я не вижу, кто это: пламя факелов слишком неровное и пляшет на лицах, но замечаю белоснежные волосы Серпетиса и вижу тусклый отблеск Чери на оружии, которое держат окружившие дом воины.
Сердце мое сжимается. Что происходит?
– Нам ехать дальше? – спрашивает Тревис, придерживая лошадь. В его голосе – неуверенность. – Унна?
Но я не знаю сама. Лица всадников закрыты тяжелыми капюшонами. Они так решительны, и уже совсем близко, и я едва подавляю в себе желание попросить Тревиса развернуться и уехать отсюда. Но я знаю, что нас нагонят в два счета.
– Что вам нужно? – спрашивает он, привстав, чтобы обратить на себя внимание всадников.
Лошади окружают нас, проваливаясь в глубоком снегу. Речь того, кто отвечает нам, звучит не по-шиниросски. Он асморец, и понимая это, я понимаю и другое.
– Нам нужна син-фира Инетис. Приказ нисфиура. Мы забираем ее из Шина немедленно, и мы знаем, что она с вами.
Вот оно. Вот оно – слово правителя, которое настигает нас в самый не подходящий для этого момент. Скороходы – сколько их было? Три, четыре, больше? – возвращались к правителю ни с чем, и последний из них нес с собой послание открытого неповиновения. Асклакин, фиур Шинироса, под страхом лишения земель и имени отказался вернуть правительницу Инетис ее законному мужу и властителю. Но нисфиур Асморанты – не тот, с кем можно играть в гордость и упрямство. Он точно знает, что Инетис должна родить в Асме, и чтобы это сделать, она должна остаться живой… а это будет так трудно посреди битвы за Шин, к которому уже подходит огромное войско чужеземцев.
– Мама, мама! – кричит где-то Кмерлан, и Инетис вдруг подскакивает в повозке, словно проснувшись от долгого сна.
– Где он? Где он?! – кричит она тонким голосом. Ее золотые глаза блестят в темноте, как луна Черь, и солдаты переглядываются точно так же, как переглядывались не так давно лекарки, подносящие правительнице горячий муксис. – Что вы делаете с ним?
– Он тоже едет с нами, син-фира. Это приказ правителя, – отвечает тот, что заговорил с нами. – Проводите их! Живо, время не ждет!
Один из солдат ловко спрыгивает с коня, и через мгновение оказывается в повозке, чтобы забрать у растерянного Тревиса поводья. Инетис прижимается ко мне, ее горячие слезы капают мне на руку, когда я как в тумане зачем-то укутываю ее шкурой.
Воин правит к дому фиура. У входа стоят факелы, и я снова вижу среди людей правителя Серпетиса, который пытается что-то говорить – но его не слушают. Воины пытаются засунуть Кмерлана в повозку, он кричит и упирается, и его плач разносится так далеко, что его наверняка слышно на укреплениях.
– Отпустите его! Это приказ! – резко отдает команду Серпетис. – Позвольте ему хотя бы дождаться мать.
– У нас тоже есть приказ, син-фиоарна, – отвечает ему один из воинов, и в голосе его я слышу вину. – И он гласит, что син-фиоарна Кмерлан и син-фира Инетис должны быть вывезены из Шина как можно скорее.
Наша повозка останавливается, и Инетис отталкивает меня, чтобы спрыгнуть на снег. Ее глаза сверкают, а голос срывается, когда она подступает к вооруженным солдатам – так смело, словно готова растолкать их локтями, если они ее не пропустят.
– Отпустите моего сына! – Кажется, это снова она, снова та Инетис, которую я знаю. – Вы не имеете права его трогать! Не имеете!
– Син-фира, я тут бессилен, – начинает Асклакин, которого я и не заметила в этой толпе одетых в темную одежду солдат. Он только разводит руками – ему не дают даже двинуться с места.
– Отпустите моего сына! – снова кричит Инетис, и солдаты замирают в растерянности и отпускают Кмерлана. который сразу же бежит к ней.
Как некстати я вспоминаю о тех скороходах, которых Инетис просто не пустила от вековечного леса в Асмору. Из Шина ушло много людей в те дни после того, как фиур разрешил им покинуть город. Весть об Инетис разнеслась по Асморанте с ними – и ни одна магия на свете не помогла бы ей это остановить. Быть может, если бы она не отправляла скороходов назад ни с чем, правитель не разозлился бы настолько, чтобы приказать солдатам привезти ее силой.
И это не деревенька посреди Асморы, откуда ехать всего-то десяток мересов. Это другая земля, и долгий двухдневный путь с беременной сопротивляющейся женщиной в повозке может быть очень опасным.
– Мы уезжаем, – говорит воин. – Прямо сейчас и как можно быстрее. Садись, син-фира. Садись же!
Но она встает перед ним, уперев в бока руки, заслонив собой Кмерлана, который всхлипывает и утирает слезы заиндевевшим рукавом теплого корса. Шкура падает с плеч Инетис, и она вздергивает голову и изрекает всего одно слово прямо в лицо стоящему перед ней воину:
– Огонь.
Он вспыхивает подобно факелу, и дикий крик оглашает окрестности, заставляя кровь застыть у меня в жилах. Я не ожидала от нее такой магии. Я не думала, что она будет готова сражаться – открыто, причиняя боль, показывая свое неповиновение.
Глаза Инетис снова полыхают золотым. Она кричит:
– Прочь, все прочь! – И сама отступает назад от воина, который падает в снег, пытаясь потушить пожирающее его пламя.
Я не успеваю понять ничего – все превращается в мешанину. Серпетис выскакивает наперерез солдату, замахнувшемуся на Инетис друсом, воины Асклакина по его знаку выхватывают мечи и бросаются в бой. Тревис едва успевает заслонить меня собой, когда над нашими головами пролетает друс. Его лицо оказывается совсем близко, и в блестящих глазах я вижу страх.
– Нам нужно… помочь! – Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он не дает мне подняться, не дает мне даже увидеть, что творится вокруг.
Кмерлан истошно кричит, оружие ударяется об оружие, пока я бьюсь под сильным телом воина, решившего защитить меня – пусть даже мешая мне дышать.
– Они убьют тебя! Успокойся!
– Инетис… – Я задыхаюсь, в глазах появляются черные точки, и они становятся все больше, пока, наконец, Тревис не осознает, что схватил меня слишком крепко.
– Лежи здесь! – говорит он, отпуская меня, но мне слишком страшно за Инетис и Серпетиса, чтобы думать о себе.
Я переваливаюсь через край повозки и больно падаю в снег. Конь переступает копытами совсем рядом с моей головой, но я ухитряюсь откатиться и оказываюсь позади воинов, которые скрутили Серпетиса – теперь уже безоружного, сыплющего проклятиями, которые могли бы убить, если бы он был магом и магия до сих пор царила на землях Шинироса.
Инетис пытаются затолкать в повозку сразу трое, и она отталкивает их с нечеловеческой силой, чтобы обернуться и выплюнуть:
– Вода! – И воины вдруг оказываются промокшими насквозь на ледяном ветру, а снег под их ногами превращается в лед. Ноги солдат разъезжаются, и они падают навзничь, хрипло выдыхая остатки тепла из своих тел. Инетис снова хватает в объятья Кмерлана, который уже плачет навзрыд от страха и боли, и оборачивается к остальным. – Кто подойдет ближе – умрет!
Солдаты отступают, когда ее глаза вспыхивают золотом.
– Отойдите, все! Прочь, или я сожгу вас огнем!
– Син-фира, не вынуждай нас применять силу, – начинает один из воинов. – Мы заботимся о тебе. Мы должны тебя спасти – тебя и двух детей правителя. Это наш приказ.
Я поднимаюсь на ноги, отряхивая с себя снег. Я не знаю, что делать, но знаю, что не могу отпустить Инетис одну. Если они увезут ее без нас с Цилиолисом, она умрет от боли еще на границе с Асморой. Вот только я не знаю, как это объяснить воинам, которые намерены отправиться в путь уже сейчас.
– Пожалуйста, отпустите ее, – говорю я, шагая вперед, и воины оглядываются и тут же наставляют на меня друсы и мечи. – Правительнице скоро рожать. Она не выдержит путешествия.
– А ты кто такая? – грубо спрашивает один из воинов. – Давай, проходи в дом, девушка, это тебя не касается.
– Я целительница, – говорю я, стараясь не смотреть на оружие слишком пристально. – Я помогаю син-фире, я приехала с ней из Асморы. Я… я не лгу вам.
Я устремляю взгляд на Инетис, и ее золотые глаза смотрят на меня в упор. Воин, которого она подожгла, лежит на земле, дымясь, и тихо стонет. Солдаты, облитые водой, примерзают ко льду и дрожат от холода. Инетис может убить их так же быстро, как тонет в воде камень. Но она не умеет убивать и, похоже, уже сожалеет о том, что уже наделала.
– Правительница намерена защитить город, – подает голос Асклакин. – Теперь вы сами убедились в том, что она обладает магией… как я вам и говорил. Вернитесь к нисфиуру и расскажите ему. Мы оставим пострадавших воинов у себя и поможем им. Вы же возвращайтесь и расскажите, что видели.
– Или присоединяйтесь к нам и защищайте Асморанту, как делают ваши шиниросские братья, – говорит Серпетис. – Как доблестные воины, которыми, я верю, вы являетесь.
Ему не следует быть таким резким, но он прав. Эти солдаты могли бы помочь Шину в осаде – здоровые молодые воины, которые точно знают, в какой руке держать друс. Их приехал сюда целый отряд, но они всего лишь сделают свое дело и спокойно уедут, забрав син-фиру и оставив город на растерзание врагу. И отсидятся в Асме, выполнив приказ и получив за это благодарность самого нисфиура – не очень ценная вещь, когда уже завтра к твоему дому может подойти тот же самый враг.
– Поднимите их и проводите в дом, – отдает приказание фиур.
Примерзших ко льду солдат отдирают – и я вижу на серой поверхности кровавые пятна. Того, что был обожжен пламенем, тоже поднимают и под руки ведут в дом. Я смотрю на Серпетиса, напряженно замершего в руках удерживающих его солдат. Он встречается со мной взглядом и кивает – иди.
Если бы я не отвела тогда глаз, я бы увидела. Если бы я не дрожала тогда от страха, я бы задумалась. Если бы я не вздохнула тогда, пытаясь заставить себя сдвинуться с места, я бы услышала.
Молчаливый кивок. Покорность, которая должна была показаться мне подозрительной. Чуть слышный свист воздуха, разрезаемого рукой.
Инетис оседает на землю беззвучно, золотые глаза гаснут, тускнеют, закрываются. Воин, вышедший из-за ее спины, равнодушно наблюдает за тем, как бьется в хватке Серпетис, как плачет Кмерлан, пытаясь поднять свою маму с холодного снега, как стоит на пороге отшельница с перекошенным от страха лицом…
– Я знал, что она и тебя околдует, фиур, – говорит воин, откидывая с головы капюшон, и солдаты сразу же опускают оружие и склоняют головы из уважения к стоящему перед ними.
– Отец… – ошеломленно выдыхает Серпетис.
– Папа! – плачет Кмерлан, и Мланкин, правитель Асморанты, протягивает руку, чтобы привлечь к себе своего сына.
Я закусываю губу, когда вижу, как мальчик прижимается к отцу – как тот, чью преданность невозможно разрушить ничем, даже холодностью и предательством. Стоило правителю лишь поманить его пальцем – и Кмерлан готов бежать к нему.
– Нисфиур, я рад видеть тебя на своей земле… – фиур Шинироса склоняет голову, но правитель останавливает его жестом, показывающим, что лесть больше не нужна.
– Асклакин. Ты остаешься фиуром этих земель только потому, что осада близко. Я думал, что на тебя подействует угроза потерять свое владение… но нет. Ты предпочел магию, а ведь еще не так давно сам сжигал магов на костре.
– Я предпочел надежду, – говорит фиур. – Нисфиур, правительница может помочь нам выстоять. Не отнимай ее у нас, я прошу тебя.
– Мы уезжаем. – Правитель словно не слышит, что говорит фиур. Он равнодушно наблюдает, как солдаты поднимают с земли тело его жены, такое обмякшее, что на мгновение мне кажется, что Инетис не просто лишилась чувств, а умерла.
Но они не могут увезти ее сейчас.
– Нисфиур! – зову я, и он оборачивается с таким видом, словно оскорблен моим обращением. – Нисфиур, правительница не сможет покинуть Шин без своего брата…. Она связана с ним… Это потому что она и ребенок… Нас связала магия.
Я путаюсь в словах, тороплюсь, задыхаюсь, пытаясь объяснить все сразу. Нельзя отпустить ее, нельзя!
– Ты… – Он всматривается в мой шрам и хмурится. – Ты помогла ей бежать, шембученка. Тебя надлежит казнить сейчас же за нарушение моего запрета.
– Она умрет, если выедет из Шина без Цилиолиса, – повторяю я, не отрывая от него взора. – Правитель, я умоляю тебя поверить мне. Речь о ее жизни. Так было решено… не нами.
Нисфиур отворачивается почти сразу же, но я успеваю заметить на его лице досаду. Решено не нами – значит, решено Энефрет. Ее имени я не произношу, но оно повисает между нами, как плотное облако дыма, сквозь которое мир вокруг кажется уже совсем другим. И правителю придется принять этот мир, потому что в том облаке дым рисует и его судьбу.
– Разыщите Цилиолиса. Где он находится?
– В лекарском доме, – говорю я.
– Я могу привезти его, нисфиур! – подает голос Тревис, и я вздрагиваю – я и забыла о нем, забыла о том, что он здесь. – Я знаю, как выглядит брат правительницы. Я привезу его сюда.
– Хорошо. – Нисфиур кивает так, словно и не ждал другого. – Привези его до конца этой ночи – но никому ни слова о том, что видел меня здесь. Награда будет достойной. Солдаты, оставаться на страже. Асклакин, твои работники смогут устроить мне трапезу, пока я буду дожидаться?
Ему не нужен ответ. Он разворачивается и заходит в дом, и за ним – фиур Шинироса и двое воинов, видимо, из личной охраны. Инетис проносят мимо меня, и я заставляю себя опомниться и показываю воинам, где находится ее сонная. Серпетис идет за нами, но не за отцом и его воинами, а за мной.
Я все еще не верю, что это происходит на самом деле. И я не могу заставить себя поверить в то, что говорит мне Серпетис, когда воины опускают Инетис на ее кровать и уходят, оставив нас наедине.
– Вам нужно уйти отсюда.
46. ВОИН
Унна отворачивается от Инетис, идет к тазу с водой и мочит в нем кусок чистой ткани. Она словно не слышит, что я говорю, и мне приходится повторить снова, заступив ей путь от кужа к кровати, на которой лежит Инетис:
– Как только Инетис придет в себя, она должна перенести вас в другое место.
– О чем ты? – Глаза Унны вспыхивают, как пламя, в которое подбросили орфусу. Она смотрит на меня снизу вверх, потом качает головой и отворачивается, потянувшись за стоящей на куже миской с какой-то мазью темного цвета. – Она этого не сделает. Они этого не хотят.
Унна омывает в тазу пальцы и опускает их в мазь, начиная ее перемешивать. Как будто разговор уже закончен, и я могу идти.
– Здесь становится опасно, – говорю я, но она качает головой
– Если бы она хотела, мы бы давно ушли. Мы останемся, я знаю, что она так уже решила. И мы с Цилиолисом тоже.
– Послушай меня, – терпеливо начинаю я. Мне не нравится говорить с ее спиной, но не хватать же ее за плечо, чтобы развернуть к себе лицом. – Отец приехал сам, чтобы забрать ее и Кмерлана, не побоявшись оказаться в Шине в разгар сражения. Он знает, что если Инетис умрет здесь, то все – Асморанте конец, потому что не будет никакого Избранного и никакого спасения. Потому он и приехал. Он думает об Асморанте не меньше вас. Он смотрит в будущее.
– Никто не знает, что нас ждет в будущем, – тут же поспешно говорит Унна, но я обрываю ее – хватит, хватит, неужели после того прорицания, которое изрек ребенок, она все еще не верит в возможность предвидения?
– Ребенок знает. Знает Энефрет. И все, кто слышал ее слова, тоже знают.
– Ты думаешь, он так сильно верит в Энефрет? – спрашивает она, наконец, отрывая от миски взгляд.
– Он запретил магию, но это не значит, что он не верит своим глазам, – говорю я. – И он убедился в ее существовании сегодня, когда Инетис подожгла одного его воина и заморозила двух других.
– Но ведь город захватят, если мы уйдем…
– Он знает, что делает, – говорю я. – Мой отец делает все только во благо Асморанты.
Унна берет миску с мазью и нерешительно замирает. Ей не пройти, пока я не отодвинусь, а я еще не закончил разговор, и ей тоже приходится говорить.
– Пока ты лежал в лихорадке, я слушала, что говорят воины Асморанты – те, кто пришел из Шинироса и те, кто прибыл с лекарками из Алманэфрета, – наконец, решается она. – Все говорят, что правитель помешался после смерти Лилеин. Он запретил магию, потому что она не помогла ей, и погубил сотни людей за зло, которого они не совершали.
Я тоже слышал эти разговоры, когда притворялся, что сплю после снадобий, которые давали мне Унна и Глея. Они меня не удивляют.
– Ты многого не знаешь, – говорю я.
Унна молчит, глядя на меня, затем отводит глаза. Она была там, на улице, и видела то же, что видел я. Муж приехал, чтобы проучить непокорную жену. Владетель земель от неба до моря и до гор приехал на линию боя – но не чтобы участвовать в битве за одну из своих богатейших земель, нет. Чтобы выкрасть жену, от которой однажды отрекся – и исчезнуть в ночи подобно вору, оставив Шин без защиты.
Он помешался после смерти Лилеин, говорят люди. Он наложил запрет на магию из-за того, что маги убили его возлюбленную, молодую женщину в самом расцвете сил… и женился на черной Инетис спустя всего лишь чевьский круг после ее смерти.
Почему? – спрашивает себя Асморанта. Почему? – спросил я как-то однажды правителя.
И отец рассказал мне историю Лилеин в один из дней перед моим уходом в Шинирос, но эта тайна останется между нами. Наверняка даже сама Инетис не знает о том, что ее продала фиуру ее собственная мать, Сесамрин, один из величайших магов Асморанты.
За чары, которые не сработали.
За обман, который раскрылся только после смерти Лилеин.
За вечную боль в сердце моего отца.
Пусть кто-то другой расскажет ей эту историю. Но только не я. Не я.
– Ты поможешь мне? – Унна кивает в сторону Инетис, и я все-таки пропускаю ее, позволяю пройти. – Я вытащу иглу, а потом пойду, проверю тех воинов. Им нужна помощь.
