Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)
– Пусть Л’Афалия придет сюда, – говорю я. – Передай ей.
Унна кивает. Быстро омывает руки в тазу с водой и подходит к кровати с куском чистой ткани в руке. Но стоит ей коснуться Инетис, как та вскрикивает и дергает головой – не просыпаясь, не открывая глаз, но явно ощущая прикосновение.
– Яд действует не как обычно, – говорит Унна растерянно. – Подержи ее. Я вытащу иглу. Лучше сделать это поскорее.
Я киваю и подхожу ближе. Инетис мечется, даже вскрикивает, когда окровавленный кончик иглы показывается из раны, но Унна тут же намазывает это место какой-то мазью и прикладывает кусочек ткани – и она успокаивается.
Я убираю руки и отступаю от кровати, злясь на себя за то, что разговора не выходит. Я должен ей приказать – но вместо этого я уговариваю и предаюсь воспоминаниям. Так быть не должно.
Унна подносит иглу к огню и внимательно ее разглядывает.
– Если бы была магия, я бы могла попробовать узнать, что это за яд. – Она смотрит на меня, чуть прикусив тонкую губу. – Я не знаю, когда она очнется. Она может спать всю ночь или несколько дней. Но она слишком беспокойная для той, которую усыпили ядом. Наверное, из-за ребенка, он принял часть яда на себя.
Я разглядываю лицо Инетис: оно обманчиво спокойно сейчас, и только золотые всполохи под кожей не дают себя провести.
– Противоядия у меня нет, но если бы нам позволили добраться до лекарского дома, я бы могла его отыскать, – говорит Унна, вытирая руки об корс.
Я слышу за дверью голоса и понимаю, что сюда могут войти в любой момент. Мне не хочется оставаться с Унной наедине так долго – отец еще в Асме расспрашивал меня о ней, все пытаясь выведать, не моя ли она девка. И тогда, обуреваемый воспоминаниями о ночи в конюшне, я глупо краснел и отводил глаза.
– Тебя отсюда не выпустят, даже если я попрошу, – говорю я. – Но это неважно. Если она не придет в себя в ближайшее время, вам придется уехать в Асму. Если придет, вам все равно нужно будет оставить Шин. Инетис мне пообещала.
– Мы не уйдем, – снова начинает она. – Мы не уйдем, пока Шин не будет отбит.
Я злюсь, и голос мой звучит резче:
– Ну, тогда отец заберет вас силой. Как только твой друг-воин привезет Цилиолиса, вам придется загрузиться в повозку и уехать. Вам не позволят остаться здесь. Отец намерен увезти Инетис в Асму, и он это сделает.
– Серпетис, мы не уйдем отсюда, так хочет Инетис, так хочет избранный, так хотим мы с Цилиолисом! – На глазах ее выступают слезы, и она смахивает их рукой так резко, что чуть не залезает пальцами в глаза. – Ты разве не понимаешь? Родится ребенок, и нам придется уйти из Асморанты, и это значит, что мы можем больше никогда не увидеть ни Шинироса, ни Цветущей долины! И Цилиолис потеряет Глею, а я… – она спотыкается на слове, но снова продолжает, – тебя…
Я молчу так долго, что она уже не может больше отводить взгляда и все-таки смотрит на меня. Увидев выражение моего лица, Унна закусывает губу и отворачивается к Инетис, без надобности щупая ее лоб и поправляя волосы.
– Прости, я не хотела тебя расстроить, и… – начинает она и замолкает, а я все думаю о том, что она сказала, и мысли мои похожи на солнечные блики на мутной воде Шиниру.
И я не расстроен. Я далеко не расстроен, но признаваться ей в этом не я стану. В моей голове – вихрь мыслей, в груди – водоворот чувств, в крови – раскаленное железо желания. Она сказала мне о том, о чем я не знал, но догадывался – открыто, честно, глаза в глаза… совсем так та Унна из ночного морока. И мое тело отзывается на ее откровенность так же, как и тогда.
Это все чары Энефрет – говорю я себе снова. И я слишком долго нахожусь с Унной рядом – слишком часто вижу, слишком близко оказываюсь, слишком много говорю, и сейчас, в этой маленькой сонной, при свете неяркого пламени она так похожа на девушку, которая позвала меня ночью на конюшню.
Может, в этом и есть смысл? – спрашиваю я себя. Может, мне тоже стоит задуматься о том, что будет дальше, когда она уйдет? Буду ли я вспоминать ее и представлять себе ее губы и лицо, поднятое в ожидании поцелуя, которого так и не было?
Быть может, все, что мне нужно сделать, чтобы получить ответ – сдаться.
Она продолжает что-то говорить, оправдывая меня передо мной же, когда я приближаюсь и поднимаю руку, чтобы дотронуться до ее лица. Оно почти такое же, каким я его помню – шероховатая кожа, неровность там, где шрам стянул плоть – только не ледяная, потому что Унна теперь не стоит на холодном ветру, и ветер не сдувает с нее остатки тепла.
Она почти каменеет от этого прикосновения. Ей страшно – я вижу, как страх плещется в ее глазах, и запоздало осознаю, что для нее это прикосновение, эта близость мужчины рядом наверняка впервые. Но кроме страха там есть кое-что еще. Отчаянная надежда, ожидание… и готовность принять удар, когда я отвернусь и уйду, так и не сделав того, что должен сделать.
Но я уже не отступлю. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к губам Унны – почти отчаянно, но уже ни на что не надеясь – и на мгновение замираю.
Потому что в тот миг, когда я коснулся ее, все становится ясно.
Это не чары проклятой Энефрет. Это не заклятие, не желающее меня отпускать после того, как все, что должно было быть сделано, свершилось.
Это ее глаза и ее голос, и ее присутствие рядом, одновременно раздражающее, но наполняющее странным ощущением смысла все то, что происходит вокруг.
Это она. Только она. И я. Только я.
Я не сразу понимаю, что Унна меня отталкивает, и только легкий вскрик, сорвавшийся с ее губ прямо мне в рот, приводит меня в чувство. Рука упирается мне в грудь изо всей силы. Мне приходится отступить, сдаться, позволить ей себя оттолкнуть. Я не спрашиваю, в чем дело – сквозь биение сердца в ушах я тоже слышу этот звук, и мы оба оглядываемся на Инетис, которая вдруг начинает хрипеть и извиваться на постели – так яростно, будто в нее вселилась змея.
– Р-р-р-р! – рычит она. – Р-р-р-р!
Почти одновременно где-то в доме одновременно раздаются два жутких крика боли.
Глаза Инетис открываются. Полные золотого огня ямы глядят на нас яростным взглядом.
– Мне больно, – говорит Избранный. – И им будет больно, потому что больно мне!
Крик раздается снова, и теперь как будто на улице, и я делаю шаг к окну, но Унна меня опережает и откидывает шкуру, впуская запах и звуки внутрь.
Перед домом фиура на холодном снегу корчится человеческое тело, объятое пламенем. Человек кричит, и его боль так сильна, что мне кажется, я могу протянуть руку и зажать ее между пальцами.
– Моей маме больно! – кричит Избранный, и на высоте этого крика человек вспыхивает еще ярче, еще сильнее, и кричит еще громче, и в доме, словно ему в ответ, раздаются еще два крика.
Я закрываю шкуру: запах так силен, что я едва сдерживаю тошноту. Унна бела как полотно, и мне кажется, ее вот-вот вырвет, но она сдерживается каким-то страшным усилием и бросается к Инетис, хватая ее за руку, пытаясь заставить ее проснуться.
– Инетис! Инетис, хватит!
– Больно, больно, больно! – кричит Инетис голосом избранного, и сучит ногами, и через несколько мгновений крик за стеной обрывается тишиной, которая может означать только одно.
И взгляд Унны говорит мне об этом, как говорит ей об этом мой взгляд.
Дверь позади нас распахивается, и на пороге появляется Л’Афалия. Она тяжело дышит, по лицу ее пробегают золотистые всполохи, и я понимаю, что магия была такой сильной, что коснулась и ее.
– Отойди! – говорит она мне и Унне. – Отойди от Инетис, иначе беда!
Она отталкивает нас от кровати и ухватывает Инетис за руки, крепко сжимая, и я впервые вижу своими глазами то, о чем раньше только слышал.
Избранный передает Л’Афалии свою силу.
Ее тело из фиолетового становится золотистым, таким невыносимо ярким, что больно смотреть. Мы с Унной отворачиваемся, когда сияние становится совсем нестерпимым, и закрываем глаза, не осознавая, что держимся за руки. Свет бьет даже сквозь закрытые веки, и на какой-то миг мне кажется, что я ослеп и никогда не увижу ничего, кроме этого света.
Но так же быстро он пропадает. Потрескивание огня становится особенно слышным в наступившей тишине, и только тут я понимаю, что Унна уткнулась лицом мне в грудь, и я сжимаю в руках ее руки.
– Накопиться сила, – говорит Л’Афалия, и, повернув голову, я натыкаюсь на ее невозмутимый взгляд. Она снова стала собой, и большие рыбьи глаза снова смотрят на меня своими черными глубинами. – Избранный хочет. Наружу.
– Он хочет родиться? – В голосе Унны такой испуг, что даже мне становится не по себе, но Л’Афалия качает головой.
– Нет. Сила. Сила хочет наружу. Пока Инетис спит, Избранный не спит. Он хочет наружу.
Мы переглядываемся.
– Инетис потеряла сознание, но Избранный бодрствует у нее внутри, – говорю я, и Л’Афалия подтверждает это твердым «да». – Потому он и чувствует боль. Яд заставил Инетис уснуть, но ему он делает больно.
– Да, – снова говорит Л’Афалия. – И он злой. Ярости.
Я, наконец, отпускаю Унну и отступаю назад – дальше, еще дальше. Наше время кончилось, еще не начавшись, но мне некогда сожалеть о потере того, чем я даже не владел.
– Я пойду к воинам, – говорит она тихо. – Если тот, на снегу, еще жив, я попробую помочь.
Она едва не сталкивается в дверях с моим отцом, поспешно кланяется и убегает прочь, словно боится, что он ее остановит. За окном я слышу голоса, видимо, воины поспешили на помощь тому, сгоревшему. Звуки как будто вплывают в сонную вместе с голосом нисфиура, который интересуется, что случилось.
Теперь в этом доме главный он, а не фиур. И перед ним людям Шинироса придется держать ответ.
– Те двое воинов начали покрываться льдом прямо у нас на глазах, – говорит он, глядя на меня. Л’Афалии отец словно не замечает, хотя взгляд его на мгновение задерживается на ее руке, сжимающей запястье теперь уже спокойной Инетис. – Один загорелся на улице, и снег не помог затушить его пламя. И что это было за сияние? Мы чуть не ослепли. На нее не подействовала игла?
– Инетис ты усыпил, но не ребенка, – говорю я. – Это его магия вышла наружу.
Он хмурится.
– Ее надо заглушить. Если посреди дороги она вздумает сделать такое, мы вряд ли сможем довезти ее до Асморы в целости и сохранности.
Он прав, но не могут же они воткнуть в Инетис еще одну боевую иглу? Даже для сильного воина это было бы много.
– Избранный не действует яд, – вмешивается Л’Афалия. – Если слишком много, Инетис умрет. Если мало – она не умрет, но он страдает. Ей скоро родить.
Правитель смотрит на нее.
– Я не разрешал тебе говорить, повитуха. Для женщины чужого народа ты очень болтлива.
Он кивает мне:
– Ты поедешь сопровождать их. Я останусь здесь. Ты все равно больше не можешь держать меч. Фиур сказал мне о твоем ранении, так что тебе лучше уехать.
Лицо обдает жаром, я открываю рот, чтобы возразить, но закрываю его, когда понимаю, что отец прав.
Рука после ранения еще не заросла – и Унна сказала мне еще в лагере, глядя прямо в глаза, что ей уже не стать прежней. Она дала мне мазь, которой я мажу рану каждый день, но меч держать этой рукой еще очень тяжело, а друс я даже не могу оторвать от земли. Единственное оружие, доступное мне сейчас – это боевые иглы, но толку от этого оружия в ближнем бою мало, а голыми руками зеленокожих, и уж тем более, побережников, не одолеть.
– Как скажешь, отец, – говорю я сквозь зубы, и он удовлетворенно кивает.
– Собирайся. Твое дело не менее важно для Асморанты, син-фиоарна. Ты отвезешь в безопасное место мою жену и моего второго ребенка.
Я выхожу из сонной Инетис, кипя о злости – и снова и снова говоря себе, что другого и не следовало ожидать. Отец не оставит вместо себя воина, который не может держать меч, это неправильно. Асморанта может называть его сумасшедшим, но трусом не назовет. Мне придется сопровождать их, и теперь, как никогда, я надеюсь на то, что Инетис все-таки придет в себя и перенесет их подальше отсюда. Я хочу сражаться за свою землю и, если потребуется, умереть.
Воины помогают Унне втащить в дом обгоревшего воина, и она кивает в ответ на мой взгляд. Он жив, и надежда есть. И я почему-то верю, что спасти его можно.
Я выхожу в ночь. Черь снова появилась на небе, и в ее золотистых лучах снег кажется объятым золотистым сиянием. Двойка, запряженная в повозку, которая должна будет вывезти Инетис из Шина, лениво жует сено и фыркает, выпуская из носа клубы пара.
Не знаю, сколько времени я провожу здесь, погруженный в свои мысли. Их слишком много: Унна, отец, Инетис, ребенок… Если подумать о том, что мой еще не родившийся сын сейчас едва не убил троих, становится не по себе.
Если подумать о том, что Унна и я проведем вместе еще несколько дней пути до Асморанты…
Легкий переливчатый звон наполняет воздух, и я оказываюсь выброшенным из облака мыслей, как рыба из сетей рыбака – на берег.
Я узнаю его сразу, хотя и не слышал никогда, ибо бить в вестную чашу в мирное время в Шиниросе, да и во всей Асморанте считается дурной приметой. Звон едва слышен, но он должен разноситься далеко, забегать в каждый дом и в каждое ухо, пробираться в каждый друс – во времена магии так и было, и вестные чаши будили оружие, готовя его к бою. Теперь же это просто звон, очень чистый и ясный, и золотистая Черь, словно почувствовав неладное, вспыхивает на черном ночном небе ярким светом.
До конца ночи еще далеко, и она еще успеет увидеть на снегу своих мертвых детей.
Сегодня их будет много, ибо звон может говорить только об одном.
Войско побережников добралось до Шина.
Я вижу летящего по дороге верхового на взмыленной лошади – это тот воин, что отправился за Цилиолисом. Он вернулся быстро и он один, и я почти знаю о том, что он хочет мне рассказать, потому что звон становится все громче, подхватываемый чашами по краю города, разнося весть о том, что идет враг.
– Вестные чаши, – говорит, стоя рядом со мной, неизвестно откуда взявшийся Асклакин. – Передовые заметили побережников.
И громко сыну:
– Барлис! Седлайте коней! Немедленно!
А всадник уже рядом с нами. Он соскакивает с лошади, едва не упав после неловкого приземления, и выпрямляется, шаря глазами вокруг. Он ищет нисфиура, но по моему знаку докладывает и мне:
– Цилиолиса нет в лекарском доме. Все лекари сегодня ушли к укреплениям.
Я машу рукой, показывая, что все понял и можно не продолжать. Конечно же, Цилиолис ушел на передовую, уверенный в том, что если начнется бой, его всемогущая сестра раскинет над городом щит, который отбросит зеленокожих прочь.
– Он удивится, когда поймет, что помощи нет, – бормочу я вслух, и воин приподнимает брови, показывая, что не понял. – Ты хорошо справился, воин. Возвращайся к своему отряду. Ты знаешь, где он?
Мой вопрос почти вежливый, и я уже готов направиться к конюшне за лошадью и даже не слушаю ответ, пока не улавливаю в нем имя.
– О чем ты, воин?
– Что будет с Унной? – повторяет он, глядя на меня. – Она останется здесь или будет помогать лекарям?
На какой-то миг я теряюсь, не зная, что ему сказать.
Вокруг нас уже полно воинов, много огней и голосов, заполняющих воздух. Я вижу Барлиса, он пробегает мимо меня, на ходу застегивая теплый корс, вижу отца – он лишь взглядом чиркает по мне и фиуру – и Асклакин отходит за ним следом, принять приказ и проводить своего сына в путь, который может стать для него последним.
– Я могу отвезти ее в лекарский дом, – говорит воин, и я киваю, понимая, что это – единственное верное решение.
Инетис теперь не сможет уехать – ее храбрый и самонадеянный брат уже на другом конце города, глядит в глаза приближающемуся врагу и ждет, пока над головой появится золотистое сияние щита. Я не могу погрузить их с Унной в повозку и стегнуть лошадей кнутом, увозя правительницу и двух ее детей от опасности. Мы выберемся за пределы Шина – и Инетис умрет от сильнейшей боли.
И мне хотелось бы добраться до линии боя, ухватить Цилиолиса за грудки и вытрясти из него всю его храбрость и самонадеянность, вот только к тому времени, как я до него доберусь, может быть уже поздно.
Ребенок говорил об осаде, а это значит, что врагам удастся окружить город.
– Нам нужно перевезти правительницу в лекарский дом, – говорю я, кивая на крытую повозку. – Ты сможешь править двойкой?
Он кивает.
– Тогда идем. Унна поедет с ней. Ты останешься с ними и будешь их охранять. Это приказ.
– Я понял син-фиоарна, – отвечает он. – Я сделаю, что надобно.
Я заглядываю в сонную Нуталеи и Л’Афалии. Никого. Я захожу в сонную Инетис – и вот они, Л’Афалия и Кмерлан, сидят на постели Унны и наблюдают за спящей правительницей. Они оба смертельно напуганы и вскакивают, увидев меня в дверях.
– Это вестный звон? – спрашивает меня Кмерлан. – Это побережники?
– Собирайтесь, – говорю им я. – Вы едете в лекарский дом, все вместе.
– Мы не поедем в Асму? – спрашивает Кмерлан, но у меня нет времени на объяснения. Я встречаюсь глазами с Л’Афалией и вижу, что она все поняла.
Я покидаю одну сонную, чтобы заглянуть в другую. Унна занимается ранеными, и ей достаточно только увидеть мое лицо, чтобы все понять. Она замирает с повязкой в руках, и начинает дрожать – так сильно, что, кажется, вот-вот не удержится на ногах и упадет на пол.
– Нам пора уезжать, да?
Я подхожу к ней и кладу руки на плечи, заставляя посмотреть на меня. Теперь мне проще ее коснуться, хотя и не намного.
– Вы должны перебраться в лекарский дом, – говорю я. – Цилиолис на укреплениях, а без него уехать у вас не получится. Если Инетис придет в себя – уходите немедленно. Если не придет – ждите. Ждите и не высовывайтесь из дома.
– Да. Да, все верно, – Унна почти перебивает меня. Ее глаза вспыхивают, как догорающие брикеты орфусы. – Если где и есть противоядие, то только там. Инетис придет в себя и сможет сделать щит, и тогда…
– Унна. – Но она не слышит меня, и мне приходится встряхнуть ее, чтобы остановить. – Уннатирь, да послушай же!
Она замирает и даже почти перестанет дрожать.
– Что?
– Собирай все, что может пригодиться. Если побережники окружат город, сюда ты вернуться не сможешь. Ты должна думать и за себя, и за Инетис. Л’Афалия поможет тебе, но вы должны собраться быстро.
Она кивает.
– Хорошо. Хорошо, я соберу все… одежду Кмерлана. Все, что нужно. – Она запинается. – А ты? Ты поедешь с нами?
Раненый воин на кровати стонет, и я вспоминаю, что мы не одни. На какой-то один-единственный момент мне становится все равно, но это проходит так быстро, что, возможно, мне почудилось.
Я убираю руки с ее плеч и киваю.
– Я поеду на укрепления, так что провожу вас до лекарских домов.
– Ты будешь искать Цилиолиса? Просить его уехать с нами?
47. ВОИН
– Я буду сражаться.
Раненый воин пытается подняться на постели, но Унна и еще одна девушка-лекарка заставляют его опуститься обратно на постель. Сожженные холодом губы кажутся черными, как у Л’Афалии, обмороженные руки беспомощно вздымаются вверх, сведенные пальцы пытаются сжаться вокруг запястья Унны.
– Тебе стоит пока остаться здесь, – говорит она. – Правитель тоже здесь, ты еще успеешь сразиться с врагами.
Он начинает протестовать, и я снова поворачиваюсь к окну, за которым блестит восходящее солнце. Шума боя отсюда не слышно, но я могу себе представить то, что творится на укреплениях. Уже льется кровь, и на земле лежат тела зубастых тварей с зеленой кожей. Надеюсь, их много. Очень много.
И мне пора уходить.
Я оставляю Унну и ее помощниц возиться с ранеными – мы забрали сюда тех, кого поразила магия Инетис и одному из них, тому, которого она опалила огнем, уже точно не пережить эту ночь – и выхожу в коридор. В сонной, где Л’Афалия караулит Инетис, тихо. Одна из лекарок уже готовит противоядие для сока зефеи, который обычно используют в боевых иглах. Но без магии они не могут узнать точно, что это за яд, и им приходится надеяться только на удачу – и на то, что Избранный не придет в неистовство и не разнесет и этот дом, и этот город в пух и прах.
Л’Афалия поднимает голову и кивает, заметив мой взгляд. Ее пальцы сжимаются на запястье мирно спящей Инетис; она не отпускает ее руку с тех пор, как мы прибыли. По темному лицу пробегает золотой сполох, глаза на мгновение вспыхивают и снова гаснут.
– Много сила, – говорит она. – Он очень злое.
Я понимаю, что эта магия могла бы убить нас, если бы не акрай, если бы не Энефрет, которая послала ее мне тогда.
– Я ухожу, – говорю я ей, и она кивает снова. – Кмерлан остается с вами. Он спит пока, но ты тоже приглядывай за ним. Здесь безопасно.
– Мы не бросить его, – говорит она.
Я это знаю.
Схватив перчатку с боевыми иглами с кужа, на котором я ее оставил, я прилаживаю ее на левую руку. Мне очень повезло, что один из раненых в прошлой битве оказался левшой. Я запихиваю все кобуры, что есть, за пояс, шевелю пальцами, устраивая их поудобнее в широковатой для меня перчатке, и выхожу за порог.
Я знаю, куда мне идти.
Отец, сугрисы и фиур уже тоже перебрались из северной части города сюда, ближе к передовой линии боя. Скороходы будут приносить им известия прямо с укреплений. Отец согласился укрыть Инетис в сердце города, но не разрешил мне сражаться, приказав охранять лекарский дом… Мне, наследнику Асморанты, приказано сделаться охранником лекарок.
И я рад бы доказать ему, что он ошибается, и что я могу биться, как другие славные воины, но я даже не могу взмахнуть мечом. И дело не в боли. Пальцы не хотят держать оружие, они просто не сжимаются, как бы сильно я ни напрягал руку. А одной рукой тяжелого меча не удержать, не нанести удара, не отбить нападения. Меч просто вылетит у меня из рук.
И лекарки только покачали головой, когда я спросил у них о снадобье. Такие раны не заживают за несколько дней. Потребуется черьский круг, а то и больше, чтобы рука начала меня слушаться, чтобы пальцы смогли сжиматься в кулак. Но даже этого может и не быть.
– Уже счастье, что ты можешь шевелить пальцами, син-фиоарна, – говорит одна из лекарок, уже пожилая женщина с очень светлыми, почти белыми, как у меня, волосами. – Ты мог бы и вовсе лишиться руки. После таких ран руки часто отсыхают. Тебе очень повезло.
Я благодарю ее сквозь зубы. Мне не нужны ее успокоительные речи, мне нужна рука, которая сможет удержать меч, чтобы я смог взмахнуть им и разрубить зеленокожего воина пополам.
Я свожу пальцы, и игла вылетает из кобурки, вонзаясь в снег. На крайний случай у меня есть короткий нож на поясе, но я не уверен, что даже если придется спасать свою жизнь, он мне пригодится. Я просто не успею вытащить его с перчаткой на левой руке. А правой – бесполезно.
На улицах пусто, кажется, будто город вымер. Те, кто мог, уже давно ушли по приказанию фиура на север, оставшиеся готовы держать оружие и сражаться – или помогать сражающимся. Я вижу, как суетятся на улице женщины, как тащат целые кучки брикетов орфусы в дом. Скоро из окон наружу понесется пряный запах чесночной похлебки и жареного мяса, а потом лошадь из походной кухни приедет, чтобы забрать еду для тех, кто останется ночевать на укреплениях. Если к тому времени укрепления еще будут принадлежать войскам Шина.
Я иду на юг, к стене. Меня обгоняет отряд воинов, и один из них, узнав, предлагает подвезти. Я соглашаюсь, и вот уже оказываюсь на крупе поистине огромного коня, который, похоже, даже и не почувствовал лишнего седока. Студеный ветер обдувает лицо, солнечные лучи забираются под корс, прогревая спину. Я обхватываю широкий торс воина руками и пытаюсь разглядеть что-нибудь впереди. Но пока впереди только улицы Шина, пустые, обезлюдевшие, как после мора.
Я молчу, хотя вопросов много. Ни к чему их задавать, я скоро сам все увижу.
Я сказал Унне, что найду Цилиолиса, но упрашивать его вернуться я уже не стану. Я скажу ему о том, что случилось с его сестрой, и пусть он решает сам, как решил для себя я, когда нарушил приказание нисфиура и отправился к линии боя. Инетис еще может успеть уехать, северный край города пока открыт, но что-то мне подсказывает, что даже узнав о том, что случилось, ее брат решит остаться.
Лошади скачут быстро, но звуки нарастают плавно, как будто кто-то намеренно дает нам время привыкнуть к тому, что мы слышим. Свист железа, разрешающего воздух. Негромкие команды, раздающиеся на языке, которого я не знаю. Резкие боевые кличи и топот тысячи ног. И вокруг этого всего полощутся на ветру, сплетаются и расплетаются, ткутся в полотно боли и смерти человеческие и нелюдские крики.
Вестная чаша уже стихла, но и без ее тревожного звона все знают о том, что творится у городских границ. Побережники подошли к городу с юго-восхода, со стороны алманэфретских границ, видимо, объединившись с другим отрядом, прорвавшим оборону объединенных войск. Воины их ждали и встретили залпом друсов, выпущенных из-за укреплений, которые за эти дни успели достроить до высоты по грудь взрослому человеку. И каждый камень, уложенный в кладку, становился твердым, как железо.
Мы вылетаем на улицу, ведущую к выходу из города, и – вот она, стена, и вот они люди с оружием, укрывшиеся за этой стеной.
Мы останавливаемся на возвышении, за которым следует спуск, замираем на мгновение, словно перед прыжком с обрыва, и у меня появляется возможность увидеть то, что творится за стеной.
Я вижу тела, лежащие на земле: воины, остановленные на полувздохе, на полувзмахе, на полумысли.
И наши. И чужие.
И смуглые тела женщин народа Л’Афалии с раскинутыми, словно в объятьях, руками.
Они снова привели их с собой. Они снова послали их первыми, этих акрай, хранительниц ушедшей из этого мира магии.
Я вижу несущихся на стену врагов и вижу людей Шинироса, единым взмахом отправляющих в их сторону смертоносные друсы. Я слышу свист боевых игл и визг мечей, встречающихся с мечами.
Ров больше не кажется зияющим провалом огромного рта, он забит телами, и я даже не хочу всматриваться в них, чтобы понять, кому они принадлежат.
Сама стена кажется островом, возвышающимся в море человеческих тел. По одну ее сторону кричат, рычат, вопят и стонут, размахивая оружием и разбрызгивая вокруг чужую и свою кровь. По другую – сменяют друг друга воины, бросающие друсы, и лекарки караулят проходов раненых воинов. Людей так много, что мне кажется, не Шин и даже не Шинирос собрался здесь, чтобы защитить свои земли, а вся Асморанта, вся Цветущая долина, земля от неба до моря и до гор.
Лошади замедляют бег, и вот уже мы сползаем на землю в сотне шагов от стены.
В следующее мгновение страх и чувство безрассудной смелости затмевает мой разум. Я одновременно готов бежать от того, что вижу и слышу, и ринуться в бой, разбрасывая тела направо и налево. Я хочу спрятаться за укреплениями, чтобы просто пересидеть там этот бой, и одновременно готов вскочить и повести войска Асморанты за собой в атаку.
Воины не оглядываются на меня. Они обнажают мечи, пробегают через проходы в укреплении и несутся вперед, навстречу славе и смерти. Я теряю их из виду в гуще боя, который шумит и гудит как рой растревоженных дзур.
Я подбираюсь к укреплениям так близко, как могу, пригибаюсь, прячусь у самой стены, выглядываю в дыру, оставленную, чтобы видеть, что творится с другой стороны. Я не вижу зеленокожих за стеной – только побережники, только их чужие жесткие лица с заиндевевшими от холодного ветра бровями. Их оружие – друсы и мечи – так похоже на наше. Быть может, Энефрет приходила и к их женщинам темной ночью и выбирала среди них мать будущего Избранного? И если бы не вышло с Инетис, то им бы она тогда даровала победу и обещала процветание в веках.
Я вижу бегущего по краю рва побережника и выпускаю в него иглу. Она вонзается ему в шею, и, заметив меня с перчаткой на руке, он останавливается и испускает яростный крик. Потом разворачивается и бежит прямо на меня, оскалив темные зубы и блестя глазами. Его одежда – странная, словно мешок, сшитый из множества полосок разноцветной кожи, хлопает его по телу. Я снова сжимаю руку в кулак, но игла на этот раз пролетает мимо. Я почти готов развернуться и убежать, когда в нескольких шагах от стены побережник все-таки падает на колени, а потом и лицом вниз в почерневший от следов снег.
– Бери друс! – вопит на меня какой-то воин.
Я уклоняюсь от его взгляда и бегу вдоль укрепления к следующему проходу. Лекарки встаскивают через дыру в стене раненого, в его плече застрял зазубренный меч, кровь хлещет ручьем. Они бросают на меня невидящие взгляды, их лица бледны от напряжения и страха, но движения быстры и сосредоточены. Я оглядываюсь назад, только сейчас замечая знамя целителей – оно реет к закату от меня, почти черное на фоне светло-серого, словно выжженного неба. Там должен быть Цилиолис.
Я подхватываю раненого и помогаю уложить его на повозку. Лошадь испуганно переступает с ноги на ногу, вдыхая запах войны, но команды слушается с первого раза.
– В палате есть травник с именем Цилиолис? – спрашиваю я у одной из лекарок. Но она не слышит меня, она унеслась далеко мыслями и чувствами, чтобы не осознавать того, что творится вокруг.
Я слышу за стеной рев, за которым следует дружный радостный крик воинов Асморанты:
– Давай, гони их, гони!
Лекарки трогают, понимая, что медлить нельзя, а я разворачиваюсь и бегу к стене, едва увернувшись от копья, вонзившегося в снег у самой моей ноги.
Побережники отступают. Я вижу сквозь дыру в укреплении, как люди Асморанты теснят врага прочь от города, и враг поддается этому натиску и бежит, оставив раненых и умирающих на поле боя. Но это лишь короткая передышка. Уже в сотне шагов от укрепления люди побережья собираются с силами и снова идут в атаку.
– Друсы! – слышится команда. – Готовься!
Волна побережников снова накатывает на укрепления, и снова в воздухе раздаются крики.
Я успеваю выстрелить иглой еще два раза. Крепкая рука ухватывает меня за плечо, и вот уже я вижу у своего лица лицо одного из сугрисов – того, что был с нами в лагере, когда черная зараза полезла из наших ран.
– Син-фиоарна! – каркает он. – Что ты делаешь здесь?
Я показываю ему на иглу, но он качает головой, его глаза холодны, как небо над головой.
– Ты отправился в бой, вооруженный только боевой иглой? Ты потерял разум?
– У меня есть нож, – говорю я, но он снова качает головой.
– Я успел бы убить тебя дважды за то время, пока ты вытащишь его из ножен. Ты пришел сюда, чтобы лишиться жизни, так иди за стену, Серпетис. А если пришел прятаться, то подавай друсы солдатам, а после боя выйдешь в поле, чтобы их собрать.
Он говорит так, как говорит со своим подчиненным командир войска. И я вижу это в его глазах – непонимание моего поистине мальчишеского безрассудства, безразличие – жив я или уже умер, ему все равно – и укор. Я пришел на войну – но пришел не за тем, чтобы сражаться. Я пришел прятаться за спинами людей, прикрываясь видимостью оружия.
