Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)
– Это всадники, – говорит Цилиолис. Он смотрит на Инетис, его выпуклые глаза прищурены. – Что ребенок? Он защитит нас?
Она усаживается в повозке, скрестив ноги, охватывает живот руками и слушает, не отрывая взгляда от всадников, которые все ближе. Я не слышу криков. Только топот копыт по мерзлой земле. Я вижу людей, закутанных в теплые одежды, и кончики друсов, тускло блестящие в неярком свете солнца – или мне кажется, что я их вижу.
– Инетис! – повторяет Цилиолис, но она словно отрешилась от этого мира и слушает то, что говорит ей ребенок в утробе.
Л’Афалия начинает что-то бормотать на своем языке, но почти тут же замолкает, и я понимаю, что она пыталась сотворить заклятье – но потерпела поражение. Я сжимаю руки в кулаки при мысли о том, что могла бы сделать моя магия. Но сейчас я бессильна. Бессильна, как никогда раньше.
Всадники все ближе.
– Инетис! – шипит Цилиолис.
Мы уже на расстоянии броска друса или удара иглы, и я вижу, как один из всадников отводит назад руку, прицеливаясь. Он наводит друс не на нас, а на тяжеловоза, а я закрываю глаза и уши, не желая слышать, что случится дальше.
Со стороны всадников раздается жуткий крик, смешанный с испуганным ржанием лошадей. Я открываю глаза и вижу позади нас стену снежной пыли. Она непроницаема для взгляда, и друс, который солдат Мланкина все-таки швырнул, сбился с пути в вонзился в повозку рядом с Л’Афалией.
Стена тут же падает, и вот уже за нами – только дорога, на которой ни души. Всадников и лошадей словно смело с лица земли. Я поворачиваюсь к Инетис, она прижимает к животу руки и почти рычит сквозь стиснутые зубы. На нее снова нахлынул приступ, и снова она говорит своему ребенку задыхающимся голосом, что все хорошо и боль не сильная.
Тяжеловоз бежит, как ни в чем не бывало, он даже не почуял опасности. Кмерлан поднимается в повозке, с испугом глядит на мать и на друс, торчащий из дерева, переводит взгляд на дядю.
– Что он сделал с ними? – спрашивает Цилиолис.
Он перебирается вперед и ухватывается за древко друса, но вытянуть его не может. Друс засел крепко. Если бы это был кто-то из нас или тяжеловоз, удар бы убил его. Л’Афалия пытается ему помочь, и вдвоем они вытаскивают друс и, не отрывая от него взгляда, кладут на дно повозки.
– Он говорит, что они наткнулись на стену, которую он построил. И что погибли все, кто носил оружие, – говорит Инетис медленно, оттирая рукавом испарину со лба.
Я вижу, что ее знобит, и помогаю им с Кмерланом забраться под одеяла. Цилиолис ложится с ними чуть позже, разделив на нас остатки мяса.
Мне не верится, что все вышло так легко. Я вглядываюсь в дорогу, убегающую из-под колес, и мне не верится. Одна только воля того, кто еще не родился – и погибли люди. Насколько же сильна его магия, если он может так легко управлять водой и ветром уже сейчас? Я усаживаюсь на дно повозки, подставляю лицо пронизывающему ветру и смотрю назад, пока остальные спят. Л’Афалия смотрит вперед, она – словно ледяная статуя, недвижна и молчалива. Мы уже совсем скоро оказываемся в Шиниросе, и тяжеловоз замедляет шаг, давая нам знать, что устал и ему требуется передышка. Я перебираюсь вперед и берусь за поводья. От тракта уходит в сторону колея, я свожу лошадь по ней, и пока Л’Афалия будит остальных, мы въезжаем в деревню.
Нас встречает отряд солдат с друсами.
Я натягиваю поводья, и тяжеловоз останавливается, недовольно дернув головой. У крайнего дома толпятся солдаты, и кое-кто смотрит в нашу сторону. Я не уверена, знают ли они син – фиру Асморанты в лицо, но нам лучше держаться как можно незаметнее. Цилиолис делает знак Инетис и Л’Афалии – им двоим лучше не показываться на глаза деревенским.
– Здешние фиуры преданы Мланкину, – говорит Цилиолис. – Эти отряды – часть тех, что он послал в большие деревни после того, как из Асморанты ушла магия. Якобы поддерживать порядок. На деле – шпионить, докладывать. Не удивлюсь, если Шудла послал с ними скороходов и в курсе всех новостей.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.
Я завязываю на шее капюшон и накидываю на голову, словно прячась от снега, летящего с неба крупными хлопьями. Мне тоже не стоит показываться в деревне, лицо со шрамом привлечет внимание, но большая повозка, везущая одного человека, еще заметнее. Теперь мы выглядим, как семья. Пытаемся выглядеть – потому как Кмерлан не готов притворяться, что мы его мать и отец, и держится в стороне.
– Это вы с Инетис жили взаперти все это время. Я – нет. Скороходов в Шиниросе сейчас больше, чем где бы то ни было по всей Асморанте. Потому я и был против вашей затеи. Мланкин знает, куда мы направились. Уже завтра нас там будут ждать. И я не знаю, как Инетис намерена справиться с этим.
Я спускаюсь из повозки, и мы с Кмерланом поим и кормим тяжеловоза, пока Цилиолис пытается обменяться парой слов с солдатами. Именно пытается – воины отвечают односложно, смотрят искоса и сжимают в руках друсы чуть крепче, чем положено. У брата Инетис плохо получается изображать приветливость. Возможно, это потому что он слишком долго прятался от людей и уже разучился разговаривать запросто.
Я даю тяжеловозу сено прямо из повозки и сую в огромную пасть целую морковку. Конь с удовольствием хрустит, фыркая, когда Кмерлан оглаживает его бока скребком. Если тяжеловоза хорошенько не скрести три раза в день, его кожа заледенеет, и он сначала начнет бежать медленнее, а потом и вовсе встанет. Я видела таких лошадей, и не раз. Их перетаскивают в конюшни и оставляют там на пару дней, пока шкура не отогреется, и кровь снова не начнет течь по жилам.
Кмерлан старается, хотя видно, что эта работа ему непривычна. Я показываю ему, как нужно двигать скребком, бормоча что-то себе под нос с ласковыми интонациями. Он пристально смотрит на мой шрам – слишком пристально, так, что мне становится не по себе от его взгляда, и забирает скребок, на этот раз делая все, как надо.
– Куда пошел Цили? – спрашивает он у меня.
– Запастись провизией, – говорю я, провожая худую спину Цилиолиса взглядом. Он направляется к ближайшему дому и исчезает внутри. Я бы тоже хотела побыть в тепле, но нам нельзя здесь оставаться. Слишком много солдат и слишком близко Асмора.
– Когда мы сможем поспать?
– Я не знаю, – отвечаю я. – Мы должны добраться до Шина. И поскорее.
– И там мы расстанемся?
Я перевожу на Кмерлана взгляд, но в глазах его только вопрос.
– Мы расстанемся, когда у твоей мамы родится ребенок, – говорю я.
– Уйдешь только ты? – Кмерлан дергает головой в сторону повозки. – А та рыба?
– Л’Афалия тоже уйдет, – говорю я.
– Она не нравится мне. Я не верю, что у нее нет магии. Она странная.
Кмерлан отдает мне скребок и запрыгивает в повозку, почти сразу же скрываясь под одеялами. Я провожу скребком по толстой шкуре лошади еще пару раз и поворачиваюсь, чтобы положить его обратно в повозку, когда натыкаюсь на взгляд Л’Афалии. Выражение ее лица чужое, но все же я могу понять по нему, что она слышала слова Кмерлана.
– Не обижайся, – говорю я.
Лежа на дне повозки, неподвижная и почти синяя, она кажется мертвой. Жутковатое зрелище, от которого мне хочется передернуться.
– Беднай мальчи. – Слова выходят из ее горла с трудом, но они звучат почти нормально. Она учится говорить по-нашему, и это самая странная вещь, которую я когда-либо слышала в жизни. Кажется, ее рот устроен совсем иначе. – Беднай.
Я хочу сказать что-то еще, но тут по улице разносится такой дикий крик, что у меня встают дыбом волосы.
Кричит Инетис. Солдаты у дома мгновенно перестают переглядываться и обмениваться короткими репликами и хватаются за друсы. Я едва успеваю схватить под уздцы шарахнувшегося коня, едва успеваю заговорить с ним, как повозку окружают.
– Кто кричал? Что вы везете?
Пока я безуспешно пытаюсь успокоить лошадь, рядом оказывается один из солдат. Он хватает меня за локоть и разворачивает к себе лицом так резко, что я едва не падаю. Тем же резким движением он откидывает с моего лица капюшон и наклоняется так низко, что я ощущаю на лице дыхание, полное запаха чеснока и еще чего-то кислого.
– Отвечай, благородная!
Никому уже можно не прятаться – покрывала откидывают, и Инетис, Кмерлан и Л’Афалия оказываются на виду. Инетис держится за живот, ее рот полуоткрыт, а глаза смотрят куда-то вдаль. Ей больно.
Я бросаюсь вперед.
– Это моя сестра, она беременна! Не раскрывайте ее! Ей нужно беречь себя!
Но им не нужна Инетис, не нужен Кмерлан, судорожно натягивающий на свою мать одеяло. Они смотрят только на Л’Афалию, которая под пристальными взглядами кучи мужчин становится почти фиолетовой. Она одета в обычную одежду асморки, но никакая одежда не может скрыть, как сильно она отличается от обычных людей.
– Кто это?
– Это… – я хватаю ртом воздух, мне нечего сказать, кроме правды, но сказать правду сейчас равносильно тому, чтобы прокричать на всю Асморанту, кто мы.
– Вытащить ее. Вы все задержаны, – говорит все тот же мужчина. – Фиур решит, что делать, вызовите его, быстро!
Вокруг нас уже собирается толпа. Инетис снова кричит – долгий протяжный крик, полный боли, и я вижу, как на этот крик– наконец-то! – откликается Цилиолис. Он рысью бежит к нам, и по его лицу я вижу, что он напуган.
Солдаты вытаскивают Л’Афалию из повозки, следом – Инетис, которая почти падает на руки одному из мужчин. Кмерлан цепляется за нее, его лицо – маска смертельного ужаса, но он молчит и не выдает себя, и я благодарна ему, как никогда в жизни.
– В чем дело? – вклинивается в круг солдат Цилиолис. – Почему вы позволяете себе…
– Фиур расскажет, – обрывает его один из солдат.
Я хватаю Инетис за руку. Ей плохо, я вижу это по испарине, снова выступившей на лице, слышу в ее тяжелом дыхании.
– Как ты? Это роды? Это роды?
Я ненавижу панику в своем голосе, но именно она заставляет мужчин чуть ослабить хватку и позволить мне оказаться с Инетис рядом. Женские дела, а тем более роды – не то, с чем хотелось бы иметь дело солдату. Я обхватываю Инетис за плечи и пытаюсь заглянуть ей в лицо. Цилиолису заломили руки и ведут прочь, Кмерлан визжит и вырывается из рук утаскивающего его следом за дядей солдата, Л’Афалии я уже не вижу. Куда она делась? Это вдруг понимают все солдаты разом. Нас отпускают, окружив, мужчина, приказавший нас схватить, отдает резкие приказы. Отыскать, обездвижить, принести в дом фиура. Похоже, нас ведут туда.
– Это ребенок, – шепчет мне Инетис между хриплыми выдохами. Похоже, она не замечает и половины того, что происходит. – Он становится сильнее и… Он говорит, что эту силу можно отдать Л’Афалии. Мне нужна Л’Афалия…
Но ее нет рядом с нами. До жилища фиура всего несколько десятков шагов, и вот уже он сам выходит к нам навстречу – большой, выше Цилиолиса и, наверное, даже выше Серпетиса, мужчина с округлым животом. Он оглядывает Инетис и меня, чуть приподняв брови, смотрит на Цилиолиса и Кмерлана.
– Что вы забыли здесь, благородные? Мне сказали, они привели с собой кого-то чужого, – нахмурившись, фиур смотрит на мужчину, отдававшего приказы. Похоже, он не узнал Инетис. – Где?
– Она сбежала, пока мы…
– Эта женщина – беременна, – говорит фиур, указывая на Инетис, хватающую ртом воздух. – Путешествие может быть опасным для нее. Куда вы направляетесь?
– Мы едем в Брешины, – говорит Цилиолис. – Моя сестра беременна, да. Ее муж находится в войске син-фиоарны Серпетиса, так что за нее отвечаю я. В Брешинах живут мои родители. Моя жена и сестра останутся там, когда я тоже отправлюсь воевать.
Его голос звучит твердо, и история даже мне кажется убедительной. Но фиур не упускает своего.
– Кто еще ехал с вами?
– Никто, – отвечает Цилиолис, не моргнув глазом.
Фиур смотрит на меня, и я надеюсь, что он разглядывает шрам, а не пытается прочитать выражение моего лица. Сердце замирает, но я выдерживаю этот взгляд. Инетис снова протяжно кричит, повисая на руках удерживающих ее мужчин, и фиур морщится.
– С нами никого не было, – говорю я, гладя Инетис по плечу, когда ее отпускает. – Твои люди ошиблись, фиур. Отпусти нас, мы поедем дальше. Путь неблизкий.
Мне трудно говорить таким голосом – уверенным, сильным, словно я действительно благородная, а не работница или подмастерье. У меня получается: фиур отвечает мне, как равной.
– Я привык доверять своим людям, – говорит он, поджимая губы в подобии улыбки. – А вот чужакам – не особенно, благородная, ты прости. Но пока мне трудно понять, что же случилось, а этой женщине нужна помощь. Введите их в дом. И позовите лекаря, чтобы осмотрел ее.
Нас затаскивают в большой и светлый дом фиура. Инетис вносят почти на руках, она стремительно слабеет и почти не соображает, где находится. Я протягиваю озябшие руки к огню, и фиур позволяет нам это, позволяет отогреться в зале, так похожем на зал в доме правителя, где нам в последний раз явилась Энефрет. Солдаты загораживают выходы и входы, но мы не собираемся бежать. Нет смысла. Инетис не может идти, она едва держится на ногах. Кмерлан жмется к ней, Цилиолис старается держаться чуть спереди – словно защищая, хотя от чего он может защитить?
– Что делает син-фира Асморанты так далеко от дома? – спрашивает фиур, и сердце мое уходит в пятки. Он узнал Инетис. Все пропало. – Приготовьте горячей похлебки, – кивает он показавшимся из бокового хода девушкам. – В нашем доме гостит правительница.
Солдаты переглядываются, они ничего не понимают, но расспрашивать пока не могут. Я поддерживаю Инетис, которую тут же отпускают, и мы вдвоем с Цилиолисом усаживаем ее на большую каменную лавку у стены. Жарко пылает очаг, и вскоре откуда-то начинает доноситься запах чесночной похлебки. Все это время фиур молчит. Молчим и мы.
– Если ты знаешь, кто мы, – наконец, говорит Цилиолис, глядя на фиура, – то почему не позволишь ехать дальше? Почему задержал нас?
Фиур словно бы неосознанно поглаживает живот, на губах его играет неприятная улыбка. Он не отводит взгляда от Инетис и отвечает ей, а не Цилиолису.
– У нас уже давно есть приказ правителя, – говорит он. – Я не могу поступить по-другому, это мой долг. Я отправлю скорохода в Асму, и если правитель позволит вам продолжать путь, я с радостью вас отпущу.
Цилиолис качает головой, глядя на меня. Его взгляд словно кричит мне «я же говорил». Наша затея была глупой с самого начала, и Мланкин предусмотрел такую возможность одним простым приказом уже давным-давно.
– У тебя есть приказ задержать мою мать? – спрашивает Кмерлан. Его звонкий голосок сейчас так сильно напоминает интонациями голос правителя, и фиуру нет нужды спрашивать, кто перед ним.
– Да, – кивает фиур. – Да, син-фиоарна. У нас есть приказ не пропускать правительницу на юг, куда бы она ни направлялась. Правитель прислал нам скорохода еще в начале Холодов. Син-фиру надлежит задержать. О ее появлении надлежит доложить. Этот приказ мы должны выполнять под страхом смерти.
Я не спрашиваю, зачем правитель отдал такой приказ, здесь все ясно. Слова Энефрет звучат в моей голове так же четко, как и много дней назад. Ребенок Инетис должен родиться в стенах дома Мланкина, это было ее условие. И нисфиур Асморанты сделал все, чтобы его выполнить.
– Другие фиуры тоже знают? – спрашивает Кмерлан, и фиур снова отвечает ему, как взрослому.
– Да, фиоарна. Я думаю, что знают все фиуры Асморанты. Весть была отправлена давно. Она уже успела дойти до границ Цветущей долины.
– Вы должны отпустить нас, – говорит Инетис. Я вижу, что ей легче, но лицо все еще кажется осунувшимся. Он прижимает руку к животу и говорит медленно, словно сберегая дыхание. – Я приказываю вам. Я правительница Асморанты.
Фиур пожимает плечами.
– Я не могу. Отменить приказ может только сам правитель. Я предложу вам ночлег и еду и позову свою жену – она хорошо разбирается в женских делах. Отправленный скороход уже завтра вернется с ответом, и если нисфиур даст добро…
– Пожалуйста, – говорит Инетис, хватая меня за руку, и я понимаю, что боль снова на нее накатила. – Вам нужно нас отпустить. Скоро случится беда…
Я опускаюсь на колени перед Инетис и кладу руки ей на живот. Я хочу поговорить с ребенком, пока он не натворил бед, но это трудно, потому что почти тут же взрыв боли проносится сквозь мое тело и заставляет меня закричать.
Я падаю на пол, и Цилиолис тут же оттаскивает меня прочь. Кмерлан испуганно кричит, солдаты фиуры в мгновении ока окружают нас, наставив на меня – на Инетис все же не решаются – друсы.
– Син-фире стало известно о беде, грозящей Асморанте, – говорит Цилиолис, все еще обхватив меня за плечи, и я чувствую, как его дыхание шевелит волосы на моей голове. – Я бы не хотел говорить об этом в присутствии твоих людей, фиур. Мы не попытаемся сбежать и расскажем тебе все, если ты хочешь. И тогда ты уже сам решишь, останавливать нас или нет.
Я вижу на лице фиура сомнение. Он оглядывает нас, и я вместе с ним, словно впервые замечая, что мы собой представляем. Бледная и покрытая потом от боли син-фира Асморанты и ее брат – дети Сесамрин, о которой даже после ее смерти говорили с уважением по всей Цветущей долине. Мастер отзывался о ней, как об одной из сильнейших, ее имя знал почти каждый в вековечном лесу. Ходили слухи, что она скрывалась там, и кто-то из магов предал ее, чтобы получить право на жизнь вместо смерти. Только потому ее и сумели поймать.
Кмерлан, младший сын нисфиура. Мальчик явно сопровождает мать по доброй воле. С исчезновением магии это стало совсем просто определить.
Я, девушка с перерезанным шрамом лицом и шиниросским говором и взглядом, постоянно устремленным на живот син-фиры. Повитуха, сопровождающая правительницу? Или любовница ее брата?
Мы были хорошо одеты и приехали в деревню открыто. Правительнице было тяжело, и то, что это не притворство, было видно.
– Хорошо, – говорит фиур. – Мы поедим, и вы мне расскажете. Я вижу, что теплая похлебка вам сейчас нужна.
Он провожает нас в большую трапезную, напоминающую обстановкой трапезную фиура Шинироса, и я неожиданно припоминаю, как принял меня Асклакин в тот день, когда мы возвращались из леса: я, Серпетис, Инетис, Цилиолис. И мне кажется, что это было уже целую Жизнь назад.
Кухонная наливает большим черпаком густой грибной суп, подает намазанные маслом и чесноком лепешки, ставит перед нами чаши с вином. Инетис принимается за еду так, словно не ела с начала Холодов, Кмерлан не отстает. Суп и чесночный хлеб выглядят очень вкусно, и я тоже приступаю к трапезе, наслаждаясь теплой едой.
– Выйди, – коротко говорит фиур кухонной, когда с супом покончено. Она безмолвно исчезает за дверью, и фиур обращает взгляд на Инетис, которая жадно доедает суп.
– Скороход уже готов отправиться в путь, – говорит он.
– Если у тебя есть готовый к пути скороход, отправь его в Шин, – Цилиолис почти прерывает его. – Пусть бежит к фиуру Асклакину. Пусть предупредит его, что войска неприятеля готовы перейти реку Шиниру.
Фиур молчит, ожидая, что еще скажет Цилиолис. Он не кажется потрясенным – за время, которое уже успели назвать Стоянием на Шиниру, – конец Цветения и начало Холодов, ознаменовавшее приближение врага к границе – вся Асморанта привыкла к постоянному ощущению угрозы. Побережники здесь уже долго, и кое-кому даже в доме правителя кажется, что они не нападут, пока не настанет Жизнь. Мол, побоятся идти зимой по долине, где каждый будет готов вонзить в спину врага друс.
Но ребенок считал иначе, и мы должны были ему верить. Я верю. Стараюсь верить изо всех сил, потому что видела, на что способен этот еще не родившийся плод чрева Инетис.
– Войска неприятеля не одни стоят на берегу Шиниру, – отвечает фиур. – Их ждут войска Асморанты. Что даст им известие о том, что неприятель скоро нападет? Они будут первыми, кто об этом узнает, и без наших вестей.
Я смотрю на Инетис, и она, наконец, откладывает в сторону ложку и поднимает на нас глаза.
– Они нападут две ночи спустя, – говорит она. – И у нас есть все основания полагать, что сражение будет непростым.
Фиур хочет что-то сказать, но Инетис еще не закончила.
– У врага есть оружие, которое сильнее нашего. Мое послание не должно заставить воинов Асморанты проснуться и покрепче взяться за древки друсов. Я хочу, чтобы они отступили.
Теперь даже Цилиолис смотрит на нее, и на его лице – полная растерянность. Фиур на некоторое время теряет дар речи, и я тоже, сжимая в руках чашу с непривычно крепким вином, которое я пью только чтобы прогнать засевший в костях холод.
– Отступили? – повторяет фиур, качая головой и снова поглаживая живот. – Отдали врагу земли отцов и отступили? Этого не будет, ни наследник, ни тем более фиур Асклакин не отдадут такого приказа.
– Тогда им придется бежать, оставив позади себя трупы тех, кто поплатится за эту ошибку, – отвечает она.
– Я уважаю тебя, син-фира, – произносит фиур спустя некоторое время, – но я не могу направить фиуру Асклакину такое послание, не имея слова правителя.
Он не спрашивает, знает ли правитель. Не нужно быть магом, чтобы понять, что нет. Слова Инетис не кажутся ему глупостью, но он осмотрителен, как был бы осмотрителен любой на его месте. Его деревня слишком близко к Асме, карающая длань нисфиура с легкостью дотянется до нее.
– Даже зная, что обрекаешь на смерть людей? – спрашивает Цилиолис.
Но фиур не отвечает на его вопрос. Он поднимается – короткий разговор окончен, и, похоже, мы совсем зря рассказали о том, что случится. На выходе из трапезной нас ждут воины.
– Заприте этих двоих на дровяном складе, – говорит фиур, кивая на нас с Цилиолисом. – Правительница и ее сын останутся в доме. Поместите их в сонной, где обычно живут гости. Не спускайте глаз с них, с повозки, с лошади.
Он бросает на нас равнодушный взгляд.
– И отыщите ту женщину, которая была с ними. Если они скрывают ее присутствие, значит, это может быть важно.
Кмерлан и Инетис не вырываются, когда их уводят. Как и мы. Похоже, все провалилось, и наша затея обернулась крахом. Я слышу, проходя по улице вслед за воинами, как фиур отдает приказ скороходу, готовому отправиться в путь по заснеженной дороге на север.
Завтра нисфиур Асморанты будет знать, где мы.
Завтра Асморанта проживет свой последний день в спокойствии и мире.
Я усаживаюсь на лавке у единственного окна склада, на медвежью шкуру, которая в эту ночь будет моим одеялом, и наблюдаю за тем, как накрывают землю сумерки.
Где же Л’Афалия?
Что же с нами будет?
38. ВОИН
Асклакин запретил отпускать солдат в увольнение, и к концу чевьского круга в войске начинает цвести буйным цветом дезертирство. Солдаты слишком устали спать на холодной земле и ждать, многие уже успели переболеть мокрой лихорадкой. Начальникам отрядов приходится тщательно отбирать стражу – среди тех, кто должен был дежурить ночью на берегу, тоже уже есть беглецы. Часть сбежавших уже возвратилась, с просветлевшими, отмытыми в горячей воде лицами, в новой одежде, с поцелуями жен, застывшими на устах. От таких больше вреда, чем пользы. Другие, глядя на них, тоже хотят навестить семьи. Кто-то, как и я, не был дома с конца Цветения. У кого-то, в отличие от меня, дома были близкие и любимые люди.
Я сижу у огня, наблюдая, как восход окрашивает промерзшее до звезд небо в цвет алого вина, и слушаю жалобы воинов у соседнего костра. Они не пытаются понизить голоса, а я не делаю вид, что не слышу. Если люди не сохранят право хотя бы пожаловаться на мороз и ветер, и долгое ожидание, то что у них останется?
Эдзура где-то у обозов, проверяет припасы. Пришли люди из Алманэфрета, женщины, как я узнал сразу же от оживившихся солдат, лекарки из северных пустынь. Отсюда мне виден край бело-красного полотнища, развевающегося на холодном ветру. Палатки лекарей будут расставлены в центре, справа и слева на краю армии. Алманэфрет прислал свои сотни почти сразу же после того, как была объявлена угроза. Пришедшие женщины – это добровольцы, вызвавшиеся оказывать помощь раненым на передовой. Мне тоже хочется краем глаза взглянуть на них, но я себя сдерживаю. Эдзура мне все расскажет.
– Чего они ждут? – возмущается один из солдат, жуя жаренное на костре мясо. – Лед уже давным-давно стоит, у берега скоро соберется вся Асморанта. Чего они ждут?
– Моя деревня в дне пути, – замечает его товарищ. – Я бы успел сходить и вернуться обратно. У меня ребенок вот-вот должен родиться. Хотелось бы повидать перед смертью.
Последнее его слово встречают дружными возражениями:
– Что ты все про смерть, Мармала! Тоску наводишь который день!
– Опять начал! Тошно уже от тебя с твоей смертью.
– Но магии-то нет уже, – перебивает солдат. – Ты много друсами без магии за свою жизнь сражался? А боевыми иглами? Теперь не то, что раньше… была б моя воля…
– Ты обладал магией, воин? – спрашиваю я, и солдат замолкает и поворачивается ко мне. Он старше меня, усат и коренаст, и кажется мне знакомым. Возможно, попадался и раньше на глаза.
– Обладал, син-фиоарна, – отвечает он. – Учился у мастера в вековечном лесу еще до запрета на магию.
– А потом?
– Когда правитель наложил запрет, я отказался от магии, чтобы не попасть на костер. – Он пожимает плечами. – У нас много магов было, мы почти все отказались. Кому помирать охота?
– Ты не веришь в победу Асморанты? – спрашиваю я.
Солдаты вокруг прислушиваются к нашему разговору. Мармала – думаю, теперь я запомню его имя – оглядывается на своего собеседника, но тот отвернулся от костра и говорит о чем-то с подошедшим приятелем.
– Я служил правителю верой и правдой, – отвечает он. – И мой сын будет служить, если жена родила мне сына. Но даже когда я отрекся от магии, она все еще была с нами. В друсах была точно. В лесу. В Шиниру была. А теперь ее нет, фиоарна. Раньше нам помогла бы сама Асморанта, а теперь никто не поможет. Лес мертвый, вода мертвая. Нас тут много поляжет.
Я думаю о том, что сказать – не ему, а всем тем, кто прислушивается к разговору теперь, а их уже много, и взгляды всех обращены на меня. Магии нет, магия ушла, без магии мы пропали. Эти разговоры ведутся у костров почти каждый день. Каждый раз мне приходится подбирать слова, чтобы оставить последнее слово за собой. Судя по растущему количеству беглецов, у меня это получается не очень хорошо.
– Теперь нам придется надеяться только на себя, воин, – говорю я. – И я спрашиваю тебя, могу ли я надеяться?
– Я служу правителю верой и правдой, – повторяет он, но совсем не то хотел он от меня услышать, и совсем не то хотел сказать сам.
– Тогда служи, – киваю я и отворачиваюсь, давая понять, что сказал все.
Я отдаю подошедшему кухонному свою плошку, и он уносит всю посуду под свой навес в задней части лагеря. Палатка сугрисов не так далеко от моей, и я думаю, что они уже закончили утреннюю трапезу и их можно навестить.
Пока меняется стража у реки, я успеваю умыться снегом, которого за прошлую ночь намело на два пальца, и заплетаю волосы в косу. Под моим личным началом в войске теперь двенадцать человек – небольшой отряд, чтобы дать мне видимость власти. Син-фиоарна, не знающий основ военного дела – плохой стратег, но такова традиция, и даже теперь, когда из земель Асморанты ушла магия, отец ее не нарушает. Наследник должен первым идти в бой. Люди должны знать, что правитель любит Асморанту так сильно, что готов принести в жертву своего собственного сына.
Именно потому моя палатка стоит не в глубине лагеря, а почти у берега. Именно потому шембученец Рыбнадек, которого здесь зовут на шиниросский манер Рибнадисом, каждое утро зычно возвещает куда-то в глубь палатки командиров:
– Наследник!
Именно потому я сейчас приподнимаю тяжелый полог и вхожу в палатку.
В яме посреди палатки тлеет невыносимо дымный костер, и по запаху я распознаю сушеничку – ее часто используют, чтобы обкурить постели, в которых завелась всякая живность. Дым стелится понизу и скоро начинает есть глаза, но я не могу стоять, когда остальные в палатке сидят, а этим воякам, похоже, сушеничный дым нипочем. В зимнее время в мокрой и грязной одежде запросто заводятся вши. Сушеница выгоняет их, правда, они совсем скоро заползают обратно, если одежду не чистить. Но хоть какое-то избавление.
Из-за вшей нам приходится мыть голову ледяной водой, которая получается из растопившегося за ночь снега, и золой из костра. Только так мне удается не превратиться в шелудивого пса к концу чевьского круга, но, кажется, к концу Холодов я могу лишиться волос.
Сугрисы как раз закончили принимать утренние доклады у начальников караулов. Все спокойно. Все, как всегда, спокойно. Они предлагают мне вина и я, покашливая от дыма, усаживаюсь на подстилку Рыбнадека и слушаю, что они говорят.
В палатке живет девять сугрисов – им всем от сорока и старше, и все они как один – жилистые, хмурые, бородатые. Как братья. Только мысли у них разные, и иногда в палатке стоит такая ругань, что слышно у берега. Они относятся ко мне, как к любому другому солдату в войске, и я им за это благодарен. Они беседуют, а я слушаю и иногда спрашиваю о том, что мне непонятно. И отсылаю скорохода к отцу, чтобы сказать, что все по-прежнему.
Мы говорим о том, о сем, и наконец – о женщинах, пришедших из Алманэфрета, когда посреди разговора один из сугрисов вдруг замолкает и поднимает вверх руку, призывая нас к молчанию.
В лагере какое-то оживление: неясные звуки и голоса, и почти тут же Рыбнадек откидывает полог и снова зычно возвещает куда-то в глубь палатки:
– Пришли!
Мы уже на ногах, потому что звуки становятся все громче, а лицо вошедшего человека, одного из начальников отрядов, наполнено тревогой. Он оглядывает нас, голос его звучит сурово:
– Сугрисы! Син-фиоарна! Армия врага начала переход у левого края большой тропы!
Я выбегаю из палатки первым и останавливаюсь рядом с Рыбнадеком, на мгновение поддаваясь ошеломляюще сильному чувству ужаса, пронявшему меня до мозга костей.
Тот берег реки кипит от звуков.
Гул.
Шепот.
Скрежет.
Как будто рой разозленных дзур вдруг поднялся с места и набирается сил, чтобы налететь на тех, кто посмел потревожить их покой.
Этот звук доносится с чужой стороны, но голоса слышны только с нашей, и короткие отрывистые команды и топот ног приводят меня в чувство и заставляют сделать шаг вперед, пропуская нетерпеливо топчущихся за спиной сугрисов.
– Что это? – слышу я.
– Что это такое?
– Побережники у края берега!
– Они переходят Шиниру!
– Они наступают!
Вот он – момент, которого мы так ждали. Нападение, война, начало которой, кажется, положено – и это одновременно разгоняет в жилах кровь и заставляет ее стынуть.
Мне не нужно ждать, что скажут сугрисы. Я несусь к берегу, сжимая в руке друс, воинственно сверкающий в лучах рассветного солнца. Син-фиоарна – такой же солдат, как и другие, и в бою мне надлежит выполнять приказы, а не отдавать их. Мой маленький отряд уже ждет меня, и вместе мы примыкаем к тем, кто выстраивается на берегу, держа оцепление.
