Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)
– Ты когда-нибудь отсекала конечности? – спрашивает она.
Я качаю головой, и она закусывает губу.
– Придется мне помочь. У нас не хватает рук, все нужно сделать быстро. У нас четыре человека с большими укусами, которые уже сегодня могут отправиться вслед за тем юношей. Нам надо сделать отсечение, пока не поздно. Хотя бы помогать мне сможешь? Не упадешь?
– Я смогу, – говорит позади меня Цилиолис. – Я делал это однажды.
Глея быстро кивает и показывает ему в сторону отгороженной части палатки, где ярко горит свет факелов.
– Нам бы дождаться дня, но времени может не хватить, – говорит она, подзывая помощницу. – Проводи благородного помыть руки. Он будет работать с нами. Вдвоем мы управимся быстрее. Пила готова?
Земля на мгновение уходит из-под ног при этом слове, но я вонзаю ногти в ладонь, и выдерживаю пристальный взгляд Глеи. Я работала с тяжелыми ранами, но никогда не отрезала от человека его часть. Всегда спасала магией, вытягивая, очищала, заживляла…
– Сейчас бы заклятие густокровья, – говорит Глея, словно читая мои мысли. – «Кровь густая, грязная, покинь эту рану. Кровь густая, чистая…»
– «Наполни ее», – продолжаю я, и мы в один миг замираем, словно ждем, что магия откликнется на наш призыв.
– Сейчас бы хотя бы очищающие чары. Хотя бы вытягивающую магию. Хотя бы наговор на чужую смерть.
Я кладу руку ей на плечо, и она замолкает. И я, и она знаем, что магии нет. И я, и она так сильно жалеем об этом.
– Я могу промыть раны и сделать перевязки, – говорю я. – Мне все равно не спится сегодня. Я прослежу за ранеными. Если что – позову вас.
Глея кивает.
– Снадобье раздали, – отчитывается помощница. – Как только заснут, можно начинать.
Мимо меня проводят едва держащегося на ногах вояку с завязанной ногой и юношу, раны которого я не вижу. Они оба бледны той бледностью, которая появляется на лицах от страха, и мне тоже становится за них страшно. Одно дело – идти в бой, не зная, умрешь и выйдешь живым, и совсем другое – знать, что уснешь, а когда проснешься, останешься без ноги или руки.
Я подхожу к помощницам, готовящим повязки для воинов. Со старых смывают кровь, чистую ткань отмачивают в кипящей воде, высушивают и снова скатывают в рулоны. Я вожусь с повязками, пока не настает время перевязок. Словно понимая, о чем я хочу просить, лекарки отправляют меня в угол, где лежит Серпетис.
Он встречает меня мрачным выражением лица, его губы подергиваются от сдерживаемой боли, и я едва не начинаю его утешать, как утешала других воинов, которым раны тоже причиняют муки.
– Почему снова ты? – спрашивает он меня.
Я аккуратно разматываю ткань, закрывающую его рану, и не смотрю в его лицо, когда отвечаю вопросом на вопрос:
– А почему не я?
Мне проще говорить так, не глядя на него. Я как будто немного храбрее. Чуть увереннее в себе, когда взгляд его синих глаз не упирается в мое лицо, в мой шрам.
– Ты еще не поняла, что я не с вами? Не знаешь о том, что Энефрет лишила меня знака? Не верю, что Цилиолис не рассказал тебе.
В его голосе такая злость, что на мгновение меня бросает в жар. Правда, он тут же сменяется холодом, когда я снимаю последний слой ткани с его раны.
– Серпетис, – говорю я, но голос не слушается, и мне приходится облизать пересохшие губы, чтобы заговорить. – Твою рану нужно будет показать Глее.
– Уезжайте отсюда.
– Что? – Я вскидываю голову, и едва не попадаю макушкой ему по подбородку. Оказывается, он тоже смотрит на рану. А значит, тоже видит багрово-черный вал кожи вокруг заживающей плоти.
Мы отстраняемся друг от друга одновременно, и быстрота, с которой он это делает, заставляет мое сердце сжаться. Неужели ему так неприятно находиться рядом со мной?
– Извини, – начинаю я, но Серпетис кладет руку мне на руку, все еще сжимающую грязную повязку, и слова вылетают у меня из головы.
– Слушай меня. Инетис беременна, и ей нечего делать в лагере, в котором через несколько дней будет больше мертвых, чем живых. Цилиолис, я думаю, считает так же, хоть и делает вид, что готов помочь. Почему вы вообще здесь оказались? Зачем пришли?
Я рассказываю ему обо всем, что случилось с момента, как он покинул Асмору – быстро, путано, сумбурно, и он рассказывает мне о Л’Афалии и о явлении Энефрет. Я думаю о его ране, которая выглядит точно так, как рана того юноши, и страх просачивается в мою кровь расплавленной смолой. Но они только начали, и после этих больных их ждут еще двое других, так что этой ночью Серпетису вряд ли достанется внимание Глеи.
Да и что она скажет? Что рана черная, а значит, Серпетис умрет?
Я не могу сидеть здесь просто так. Я зачерпываю из глиняного горшка мазь и накладываю на рану, захватывая края. Прикосновение к потемневшей коже только усиливает мои опасения. Она холодная, как будто Серпетис только что окунул руку в прорубь. Как и у того мальчика, что умер недавно.
– Ты так покорна ее воле, – говорит Серпетис, и я не знаю, кого он имеет в виду – Энефрет или Инетис. – Ты покинула свой дом и просто пошла за ней. Цилиолис – брат Инетис, но ты им никто, и все же ты идешь с ними и делаешь то, что они говорят, потому что так повелела Энефрет. Л’Афалия предана Энефрет безоговорочно, но это другая преданность, это преданность раба и слуги. Но ты… Почему ты не стала бороться, Унна? Тебе придется уйти из Асморанты, скитаться, пока ребенок не вырастет. Ты не рождена слугой, так почему ты служишь?
Он никогда еще не говорил со мной так открыто. И все же вопросы эти – не обо мне, не о шембученке, ставшей посланницей воли могущественной богини. Эти вопросы – о нем самом. И ждет он не моего ответа – он ждет подтверждения своим мыслям. Я вижу это в его глазах. Слышу в голосе. Чувствую. И я могла бы ему соврать, но… Только не здесь и не сейчас, когда между нами лишь узкая полоска пространства, затканного вечерней тьмой. Только не теперь, когда он говорит со мной не потому, что должен, а потому, что хочет поговорить.
– Да, я служу ей, хоть иногда мне кажется, что это просто сон, – говорю я, размазывая мазь по ране и накрывая чистой повязкой. – Кажется, ничего этого не было. Она появилась, дала нам указания и исчезла, а мы отчего-то вдруг должны исполнять ее волю. Но потом… И дело даже не в ее знаке.
Я поднимаю голову, когда он ничего не говорит, и вижу, что Серпетис пристально на меня смотрит.
– Продолжай.
– Тебе будет трудно это понять. – Я пожимаю плечами. – Ты привык жить без магии. Всегда надеяться только на себя. На свою силу – а не на силу воды, воздуха, крови. На оружие, пусть и заряженное заклинанием. У меня все не так. Я родилась в деревне, мои родители бедны и нездоровы из-за шмису и вони смердящих болот. Кем я была без магии? Еще одна девчонка из Шембучени, да еще и с… – я запинаюсь, – со шрамом через все лицо.
Серпетис смотрит прямо на мой шрам, и я пытаюсь выдержать этот взгляд, но не могу.
– Магические способности дали мне шанс стать хоть кем-то, – говорю я, отводя взгляд. – Я умела лечить, заговаривать, хотела стать Мастером и сама учить магии. Когда магия ушла, я… я словно потеряла все, что имела. Я обладала силой – а стала бессильна. Вернулась к той девчонке из Шембучени, которая не обладает ни красотой, ни умом. – Я накладываю последний слой повязки и закрепляю ее, чтобы она не развязалась. Я рассказала ему о своих чувствах так просто и так много. Но вовремя остановилась, чтобы не рассказать главного. Я поднимаю взгляд – он все еще внимательно смотрит на меня. – Энефрет дает мне возможность коснуться той магии, что у меня была. Иногда мне почти кажется, что я могу колдовать. У меня все равно ничего больше не осталось, – заканчиваю я неловко, и пододвигаю к себе таз, куда уже накидана куча грязных повязок, давая понять, что сказала все.
Серпетис задумчиво трогает повязку; он, похоже, тоже не знает, что сказать.
– Я расскажу Глее. Она осмотрит тебя потом.
– У того парня, умершего, было то же самое? – спрашивает он.
– Да. Только рана была укушенная. Потому я и осматривала тебя в тот раз.
– Тогда зачем еще один осмотр? Вы ведь не знаете, как это лечить. Займитесь теми, кого еще можно спасти.
Я поднимаюсь, сжимая снова задрожавшие руки. Зачем он так говорит? Неужели мы спасли его с поля боя только чтобы смотреть, как он умирает от неизвестной заразы? Я вспоминаю глаза Глеи, повторяющей «хотя бы густокровье, хотя бы чары», и чувствую, как затуманивают зрение подступившие слезы.
– Он умер быстро?
– Глея сказала, во сне, – сглотнув, говорю я.
– Хорошо. – Я все еще стою у его лежака, и теперь в голосе Серпетиса прорезывается нетерпение. – Иди же.
– Мы постараемся тебе помочь, – говорю я.
– Мне не нужна ваша помощь. Считай, это приказ, что тебе приказывает син-фиоарна. То же я скажу и Глее. Оставьте меня в покое и занимайтесь другими ранеными. Иди же.
И я ухожу, заливаясь слезами.
Ночь проходит спокойно и тихо, если не считать бреда вояки, которому Цилиолис отрезал ногу.
Наутро в палатке оказывается еще четверо умерших, и двое из них не были укушены. К полудню к ним добавляются еще шесть человек, среди которых – тот бредивший ночью вояка. В лагере поднимается самая настоящая паника. Спокойны лишь два человека: Серпетис, стоящий на пороге смерти, и Инетис, которая сегодня спит особенно долго и громко, завернувшись в одеяло с головой.
А я горько плачу на своей жесткой подстилке, хоть и понимаю, что мои слезы никому не нужны.
42. ВОИН
Скороход едва дышит, и, кажется, даже сам воздух вокруг него горяч и полон нетерпения. Я сижу у очага и слушаю, как сугрисы клянут, на чем свет стоит, погоду, лошадей, побережников и шмису. Их осталось четверо – трое уехали, двое лежат при смерти в палатке лекарок, и, похоже, уже сегодня умрут. Оставшиеся сбежали бы, если бы могли, но бежать уже некуда.
Скороход рассказывает о том, что видел и слышал на краю линии сражений – там, где войска Асморанты ведут упорные бои с армией побережников. Снежная буря заставила его остановиться, а затем повернуть назад. Его лошадь понесла, упала, сломала ногу – и ему пришлось оставить ее в снежной долине, наполненной воем ветра и скрежетом зубов невидимого врага. Он едва избежал встречи с отрядом побережников, ведущих зеленокожих людей перед собой – и клялся, что зеленокожие сидели на цепи, как преданные собаки.
До Шина он не добрался.
– Они идут сюда, – говорит скороход, выпивая поданную ему кружку с теплым супом одним глотком. Берет ложку и начинает зачерпывать со дна фуфр и суповину. Он проголодался и устал, но он не выполнил приказ, и это его гнетет. – Я прошел мимо одной деревни в нескольких мересах отсюда. Она пуста. Жители ушли. Не знаю, как с другими. Их некому останавливать.
– Если они идут сюда, нам нужно уйти в лес, – говорит один из сугрисов, и словно в ответ на его слова полог откидывается, и в палатку входит Инетис. Окидывает меня взглядом, в котором сквозит полнейшее безразличие и поворачивается к сугрисам, поддерживая рукой тяжелый живот.
Заметив ее, сугрисы замолкают.
За сегодня я узнал много нового о правительнице Асморанты. Я услышал от напуганных воинов, что Инетис появилась вместе со своим сыном словно ниоткуда в пяти шагах от лагеря. Что появившаяся вместе Унна держала меня за руку и плакала – а ведь мгновение назад снежное поле было пустым на мерес вокруг. Что странная женщина, не похожая на женщин Асморанты, прибыла вместе с правительницей – и что она не говорит по-нашему, но понимает все до единого слова и кожа ее холодна как лед. Что, войдя в палатку сугрисов в первый день, правительница осветила ее золотистым светом, льющимся из ее глаз.
Инетис не говорила о магии, но все видели ее в ней. Люди шептались о том, что син-фира уже навлекла на страну несчастья. Что она принесет войску, к которому решила присоединиться? Почему она целыми днями спит, пока ее беспризорный сын разгуливает по лагерю и смотрит на раны, смерти и кровь?
Правитель наверняка будет недоволен, решили сугрисы, и отправили скорохода в Шин. Он не смог отъехать на мерес от лагеря из-за снежной бури, и ему пришлось вернуться назад. Та же участь постигла второго, который вдобавок едва не попал на корм волкам, вышедшим из леса на запах крови.
Этот скороход был уже третьим, и он тоже нес весть о том, что правительница Асморанты находится не там, где ей положено быть… и он тоже не смог уехать далеко. Сугрисы все еще считали, что это совпадение. Но почему тогда уже третий вернулся, не пройдя и половины пути?
– Сегодня мы уйдем в Шин, – говорит Инетис. – Если у вас есть какие-то вести, вы сможете передать их через нас. Мы можем забрать с собой здоровых. Остальным уже ничем не помочь.
Сугрисы переглядываются и молчат. Инетис явилась сюда незваной и уйдет незваной, а вместе с ней – ее брат, сын, целительница – шембученка и та странная женщина с темной кожей и мокрыми волосами.
Но она хочет забрать здоровых людей. Я смотрю на нее, но она уставилась вперед и говорит так, словно передает чьи-то слова.
– Пусть они придут к нашей палатке. Мои целители, – она наверняка имеет в виду Цилиолиса и Унну, – осмотрят их. Мы заберем и лекарей, если они захотят. Всех, кто захочет – но только здоровых. Расскажите всем об этом.
Она, наконец, смотрит на меня, но ничего не говорит, и мне тоже нечего ей сказать. Она знает от Унны о том, что мне уже не помочь. И не предлагает выхода.
– Я разрешаю тебе забрать всех тех, кто захочет, – говорю я, и Инетис кивает, словно услышала то, что хотела.
Сугрисы начинают роптать, но я останавливаю их жестом.
– Я разрешаю, – повторяю я. – Наша правительница – единственная, кто обладает силой помочь нам. Мы должны дать людям возможность уйти. Мы здесь отрезаны от остального войска, и нам вряд ли уже справиться самим.
– Но как? – начинает один.
– Давать одним людям надежду… и лишать ее других… – поддерживает другой.
– Я не могу спасти тех, кто уже умер, – говорит Инетис, оглядываясь вокруг. – Зараза проникла в вашу кровь через раны. Те, кто не ранен, еще могут спастись. Я хочу дать им возможность вернуться в войско в составе отряда, который будет защищать Шин. Скоро враг доберется туда. Асморанте понадобится каждый, кто может держать оружие.
Я на мгновение позволяю себе поддаться страху – снова, как в тот первый день войны, которая для меня уже закончена – и подумать о прыти, с которой войска врага продвигаются на север. Всего семь дней – и побережники уже рядом с Шином. Как скоро они доберутся до Асморы? Через чевьский круг, если к тому времени войско не вымрет от принесенного зелеными людьми мора?
Энефрет обещала спасение через два Цветения после рождения ребенка… но прошло всего семь дней, а мы уже почти сдали врагу одну из семи земель от неба до моря и до гор.
– Объявите людям, – говорю я Рыбнадеку, который слушает нас, открыв рот. – Пусть все знают.
Сугрисы не смеют мне перечить, но и не поднимаются с места, когда Инетис уходит так же неожиданно, как и пришла.
Они все получили в том бою раны. Им придется остаться.
Я останусь с ними.
Унна не приходила утром и не помогала лекаркам, но я знаю, что она провела в палатке всю ночь, присматривая за теми, кому Цилиолис и Глея сделали отсечение. Один из них умер к концу ночи, а к полудню я узнал, что из другой палатки вынесли еще шесть бездыханных тел. Нас осталось около десятка в этой палатке, и от стонов и жалоб мне стало так тоскливо, так что я попросил Глею сделать мне повязку и выбрался к сугрисам.
Я думал, что рана будет болеть, что начнется лихорадка, но разум мой ясен и тело не бросает в жар. Вот только пальцы не слушаются и никак не хотят сжиматься вокруг древка друса или рукоятки меча.
Если на нас нападет враг, мне придется или держать оружие левой рукой, или умереть беззащитным. Но, скорее всего, смерть придет за мной раньше. В пустом лагере мы умрем один за другим уже совсем скоро. Я слышу голоса – к палатке Инетис спешат здоровые. Они хотят убраться отсюда поскорее, чтобы не видеть смертей и не чувствовать смрад, исходящий от тлеющих на огне тел. Скоро этот костер потухнет, а разводить новый уже незачем. Кто положит в огонь последнее мертвое тело? Да и кого теперь спасет сожжение?
– Серпетис, ты не можешь пойти с нами, – говорит мне Унна, когда после дневной трапезы у сугрисов я возвращаюсь в палатку. Она уже там, и ее лицо кажется каким-то раздутым из-за слез, которые еще блестят в глазах. – Я говорила с Инетис, но… если в Шин еще не дошла зараза, тебе туда нельзя.
Она накладывает мне новую повязку и смотрит на рану, вокруг которой все расползается холодная чернота. Я не ощущаю прикосновений ее пальцев к этой холодной черной коже. Не ощущаю боли, когда она касается раны. Ничего.
– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я. – Это бесполезно. Оставь лекарства тем, кому они нужны. В Шине они вам понадобятся.
Я не могу ничего поделать с собой – голос звучит резко и почти грубо. Но она слишком близко, и я не могу ничего не чувствовать – не тогда, когда ее лицо так живо напоминает мне о ночи в конюшне, не тогда, когда гибкое тело, спрятанное под теплой одеждой, оказывается так близко к моему
Я смотрю на Инетис, которая носит моего ребенка, и внутри пусто. Я сжимал ее в своих объятьях до боли. Я целовал ее губы, слушал ее сбивающееся дыхание – и сердце мое спокойно бьется в груди, когда она проходит мимо.
Я слышу, как Унна называет мое имя – и кровь вскипает при звуке ее тихого голоса. Она поднимает голову – и я снова вижу взгляд, который в ту ночь заставил меня позабыть обо всем в этом мире.
Но это магия заставила меня ее пожелать, и это чары Энефрет заставили меня поддаться этому желанию. Не страсть и не любовь – ведь мне не нравится это тонкогубое лицо со шрамом, не вызывают похоти эти узкие бедра и плоская грудь, и этот тихий голос, словно боящийся нарушить тишину, совсем не кажется томным. Энефрет создала между нами связь с помощью магии – и только. Но теперь магии нет, и от этих воспоминаний мне нужно избавиться любой ценой.
– Я не теряю надежды, – говорит Унна, и я отвлекаюсь от своих мыслей и вспоминаю о сути нашего короткого разговора.
– Ты не теряешь веры в Энефрет, – поправляю я. – Ведь так? Думаешь, что раз она позволила вам однажды вернуть меня с края смерти, то теперь точно не даст умереть? Я видел ее, я же тебе говорил. Она обещала вернуть Асморанте процветание после этой войны, и она это сделает. Но она не обещала, что я переживу войну, так что у вашего путешествия, как видно, другая цель.
– Мы пришли сюда, чтобы спасти тебя, – говорит она. – Ребенок позвал нас сюда, и я ходила и искала тебя на поле боя, в снегу, среди других тел…
Голос Унны замирает, когда она натыкается на мой взгляд. Уже молча она завязывает узел, поднимается, поднимает таз с грязными повязками. И неожиданно, словно решившись, говорит:
– Мы уходим вечером. Инетис ждет от сугрисов вести для фиура Шинироса. Если хочешь, я передам что-нибудь для фиура… или твоего отца. Из Шина вести наверняка побегут в Асмору…
– Я думаю, ему и так сообщат, что я умер, – говорю я.
Чего она хочет? Прощания со слезами? Признания на смертном ложе? Или слов о том, что мне страшно, и что я не хочу умирать?
– Прощай, – говорю я и отворачиваюсь.
Я слышу, как она разговаривает где-то в другом конце палатки с Глеей, но лежу с закрытыми глазами и притворяюсь, что сплю, пока не засыпаю на самом деле. Солнце клонится к закату. Раненые кричат, что не хотят умирать, кто-то стонет, и вскоре воины затаскивают в палатку окровавленное тело – один из солдат попытался вырезать черноту из своей раны походным ножом. Он сопротивляется так упорно, что его оставляют в покое. Все боятся ран, боятся заразы, которая тут же вонзит в плоть свои зубы. Я оглядываюсь вокруг, когда женщины начинают разжигать по палатке свет. Беспрерывные жалобы и запах снадобья угнетают и без того подавленное настроение. Я слышу торопливые шаги – мимо проходит Глея, и на мой оклик она не останавливается и даже не замедляет шага.
– Вы бросаете нас! – выкрикивает один из раненых. – Вы же лекари, вы должны лечить, а вы бросаете нас!
Но она не оборачивается, хотя наверняка чувствует на своей спине наши взгляды. Ее помощницы торопливо раздают снадобья и тоже спешат прочь, словно боятся не успеть.
– Правительница раздала всем какие-то магические метки, – говорит один из раненых, и голос его разносится по почти пустой палатке. – Магические! Откуда здесь взялась магия, если ее нет? Почему правительница не может спасти нас, если магия не покинула ее?
Он почти кричит, и от этого мне становится тошно. Если принять смерть – так принять ее, как подобает воину. Если умереть от ран, то без стона и крика, как солдат, отдавший жизнь за свою страну.
Я поднимаюсь и выхожу из палатки, и словно попадаю в другой мир, освещенный последними лучами солнца. У палатки Инетис собрался народ, а сама она стоит в окружении Унны, Л’Афалии и Цилиолиса и оглядывает всех взглядом, который я никогда у нее не видел.
Она смотрит на них, как правительница. Как син-фира, решающая, кому жить, а кому умереть. Она не похожа на ту, что я встретил в доме Мастера посреди вековечного леса. Из ее глаз исчезли неуверенность и страх. Она наполнена магией до краев, и воздух золотится и еле заметно гудит вокруг ее тела.
– Если ты здорова, у тебя появится моя метка, – говорит она, протягивая руку и касаясь раскрытой ладони Глеи, подошедшей к ней. – Всех, кто отмечен, мы заберем с собой. Если ты больна, ты останешься здесь.
Инетис отнимает руку, и лицо Глеи, когда она оглядывается вокруг, светится от радости. Она здорова и может уйти. Я замечаю неприкрытую ненависть на лицах стоящих поодаль воинов, среди которых – две лекарки. Видимо, им повезло меньше.
– Все прошли? – спрашивает Цилиолис, повысив голос. – Если вы не отмечены, вы не сможете уйти с нами. Давайте же, не мешкайте! Подходите, даже если вы ранены. Выбирает не правительница, выбирает ее магия.
– Магии нет! – выкрикивает кто-то.
– Тогда как ты объяснишь вот это? – кричит в толпу Глея, поднимая руку. На ее ладони блестит золотистая метка, и даже отсюда я могу разглядеть, что это – колесо Энефрет. – Магия осталась в нашей правительнице. Она поможет нам, она пришла, чтобы помочь!
Сугрис что-то отвечает ей, и они начинают жарко спорить о магии и времени, которое для некоторых уже подходит к концу, но тут меня окликает Цилиолис:
– Син-фиоарна!
Я смотрю на него, а все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, словно только что осознавая, что вместе с ними в этом заброшенном лагере посреди зимы проведет свои последние мгновения наследник Асморанты.
– Мне не нужна проверка, – говорю я. – Уннатирь делала мне перевязку сегодня, и моя рана была черна, как чарозем.
Но Инетис смотрит на меня и протягивает мне руку.
– Ты и раненые из твоей палатки тоже должны коснуться меня, – говорит она. – Вы все должны, такова воля…
Она замолкает, но мне не нужно ее последнее слово, чтобы понять. Так хочет ребенок – избранный, который и привел их сюда. Мой сын – хоть ни он, ни его мать не вызывают во мне никаких чувств.
Я подхожу к Инетис и протягиваю ей руку. Я подчиняюсь воле ребенка, не потому что верю в его силу – нельзя не верить, когда она заставляет воздух вокруг дрожать – но потому что хочу побыстрее покончить с этим.
Только сейчас я замечаю позади Инетис Кмерлана. Его большие глаза смотрят на меня без малейшего сочувствия. Я недолго успел побыть наследником, теперь он снова вернет себе это имя. Он отворачивается и уходит в палатку, заметив мой взгляд. Полог опускается за ним.
Инетис берет меня за руку – я чувствую прикосновение теплой ладони, и отпускает. Я уступаю место следующему воину – он ранен, рука висит на перевязи, но он услышал слова правительницы и пришел. Люди расступаются, провожая меня взглядами, в которых нет сочувствия. Они, все стоящие вокруг – здоровы. Они мысленно уже в Шине, а не здесь, среди тех, кто вот-вот испустит свой последний вздох.
– Ты здоров, – возвещает голос Инетис позади меня, и я делаю еще несколько шагов, когда истина настигает меня, как удар друса в спину.
Я оборачиваюсь, когда с победным криком воин позади меня поднимает руку. На его ладони блестит колесо, и когда я, наконец, опускаю взгляд на свою ладонь, я вижу на коже тот же знак.
– Как это может быть? – выкрикивает Глея. – Твоя магия ошиблась, правительница! Этот человек ранен, и я сама видела черноту вокруг его раны еще вчера!
Я вижу, как блестят слезы на глазах Унны, которая смотрит на меня с улыбкой, такой счастливой, что мне становится не по себе. Раненого уводят в палатку Инетис, я следую за ним, пока она продолжает проверку, и теперь воины, потерявшие надежду, устремляются к ней сплошным потоком.
Л’Афалия ухватывает меня за руку где-то на входе в палатку и прикладывает мою ладонь к своей, широко улыбаясь.
– Серпетис, – говорит она четко. – Ты спастись. Тебя спасти Инифри.
Но я не понимаю, как это возможно. Ведь еще сегодня из соседней палатки выносили умерших. Ведь еще сегодня я не чувствовал ничего, когда Унна касалась меня.
С раненого снимают повязку, которую так заботливо наложила утром Унна. Чернота вокруг его раны никуда не делась, но Унна качает головой и повторяет снова и снова:
– Днем ее было больше. Ее было больше, Цилиолис, клянусь. Инетис не могла ошибиться, ты же знаешь. Ты же видишь метку. Он выздоравливает, а значит, могут и другие. Наши мази помогают им! Нам надо остаться, чтобы помочь другим!
Ее голос срывается, когда она снова заматывает повязкой рану. Цилиолис подходит ко мне и проделывает то же с моей повязкой, и я вынужден согласиться с Унной, когда она говорит, что стало лучше. Черная полоска едва видна по краю раны, кожа теплая и я чувствую прикосновения и боль.
Смерть снова отступает от меня. Энефрет снова передумала и решила оставить меня в живых.
– Вернись к Инетис, – говорит Цилиолис Унне. – Пусть сюда заходят раненые, которые получат метку, мы с Л’Афалией их осмотрим.
Унна делает шаг к выходу, и в этот момент снаружи доносится крик тревоги. Долгий звук рога разносится над лагерем, заставляя всех на мгновение замереть, чтобы потом разразиться криками.
– Побережники! Побережники идут!
– Мы не сможем вернуться за теми, кого не успели отметить, – говорит Цилиолис, оборачиваясь ко мне. – Нам придется уйти сейчас, чтобы избежать напрасных смертей.
Я хватаю протянутый мне меч правой рукой, которая сразу же отзывается острой болью, и бросаюсь вперед навстречу зеленокожим, несущимся к лагерю со стороны Обводного тракта.
Мне кажется, это зеленая волна гнили и смрада катится на меня, чтобы смести с лица земли. Я чувствую боль в руке, я чувствую страх, взгромоздившийся мне на шею, заставляющий замедлить шаг и повернуть назад, чтобы спрятаться от смерти.
– Уходим! – слышу я крик Цилиолиса. – Инетис, уходим, это конец!
И на мгновение трусливая радость – у меня есть метка, меня заберут – пересиливает мысли о долге. Мне можно не бежать дальше, мне незачем подвергать опасности свою жизнь.
Первые ряды зеленокожих врезаются в нас, и голову наполняет шум боя. Удар, еще удар, и зеленая кровь плещет во все стороны, заливая горячий снег. Я вижу, как отлетает прочь голова воина, которому Инетис только что подарила метку, и перехватываю меч второй рукой, мстя и одновременно спасая свою жизнь.
– Бегите! – кричит кто-то. – Бегите, их слишком много!
Над головой пролетает зеленокожий, и резкий вопль обрывает этот призыв к отступлению. Нас слишком мало, чтобы отбить нападение такого огромного отряда, а ведь за зеленокожими идут побережники, чьи тела крепче, а кровь горячее.
А Инетис все медлит.
Я падаю, поскользнувшись в зеленой крови, и перед глазами вспыхивает яркое золотое сияние, которое на мгновение затмевает все вокруг. Я вижу перед собой лицо побережника, и вдруг словно переношусь в тот день, когда была сожжена моя деревня.
Я знаю это смуглое лицо. Эти руки выпустили в меня отравленную стрелу. Эти пальцы сжимали меч, едва не разрубивший меня напополам. Эти черненые зубы скалились, когда я побежал, выронив оружие, показав врагу спину.
В этой битве, одной из первых, но не последней, которую уже приняла Асморанта, я встретился с тем, кто лишил меня моего дома. И теперь я не хочу, чтобы Инетис забирала меня отсюда.
Я сжимаю меч изо всей силы и выставляю его перед собой в последний миг, острием вверх, превозмогая боль, которая так сильна, что заставляет меня рычать.
Лезвие проходит сквозь одежду и вонзается в плоть, и побережник рычит, взмахивая своим мечом в попытке рассечь мне живот. Я делаю рывок и хватаю врага за шею, и притягиваю к себе в объятье, которое сможет разорвать только смерть. Он кричит и хрипит, но пальцы его разжались и кривой тонкий меч выпал на землю, став бесполезным. Рукоятка меча впивается в мое тело, но я не отпускаю его до конца.
– А-а-а-а-а! – слышу я крик Инетис, и золотое сияние накрывает меня, ослепляет и тащит за собой куда-то в неведомое.
А потом все затихает. Побережник безжизненно смотрит на меня пустыми глазами, и я скидываю его с себя и тяжело дышу, глядя на небо, которое, кажется, не изменилось.
Я слышу стоны воинов вокруг. Я чувствую под руками тающий снег.
– Что ты наделала? – слышу я где-то вдалеке голос Цилиолиса. – Ты же сама сказала, что мы должны отправиться в Шин!
Кто-то подходит ко мне и заглядывает в лицо. Солдат, один из тех, кто оставался раненым в моей палатке.
– Жив?
– Жив, – говорю я, и он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.
Я оглядываюсь вокруг и понимаю, что был прав. Мы не в Шине. Мы все в том же лагере на краю вековечного леса. Но только мы. Только остатки войска Асморанты, забытые в глубоком тылу врага.
Побережники и зеленокожие – все лежат на снегу бездыханными. Их тела усеивают равнину перед лагерем ровными рядами – они умерли прямо на бегу, не успев даже коснуться нас остриями мечей.
– Правительница спасла нас! – слышу я крик, который тут же проносится над лагерем, набирая силу. – Правительница сокрушила врага!
Волна за волной приветственные крики проносятся по лагерю. Я вижу Инетис, растерянную, опирающуюся на Цилиолиса, который выглядит так, словно не рад этой легкой победе. Кмерлан стоит возле матери, крепко сжимая ее руку.
– Ты ранен? – спрашивает Унна, подбегая к нам. В ее руке – короткий меч, похоже, она тоже собиралась сражаться.
– Это не моя кровь, – отвечаю я ей, не сводя с Инетис взгляда.
В этом бою Асморанта потеряла десять человек.
Побережники лишились пяти сотен.
Еще через пять дней к ребенку вернулись силы, и он перенес всех выживших в Шин, и слава о чуде, которое совершила Инетис, стала растекаться из сердца Шинироса подобно весеннему ручью, по всем землям Цветущей долины.
