Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)
Кровь исчезает с неба, и вокруг остается только снег и на землю темной тканью снова падают серые сумерки. Мы все оказываемся свалены друг на друга – я, Унна, охающая и держащаяся за живот Инетис, Л’Афалия, холодная и неподвижная, кричащий от страха и боли Кмерлан.
Я поднимаюсь и тут же бросаюсь на помощь сестре, обжигаясь смертельным холодом исходящей от ее живота магии. На несколько мгновений Инетис кажется окутана золотистым светом – тем же, что жжет сейчас мою кожу в том месте, где оставила метку Энефрет. Потом оно исчезает. Быть может, мне просто привиделось.
Рядом со мной Унна помогает встать Кмерлану. Л’Афалия замерла на земле, и на мгновение мне кажется, что она мертва, но губы ее разжимаются, чтобы выпустить свистящий выдох, и я понимаю, что ошибся. Пальцы ее скребут, загребая снег, когда она пытается перевернуться и подняться. Унна подбегает к ней.
– Где мы? – тихо спрашивает Инетис. Она прижимается ко мне – на пронизывающем зимнем ветру мы все оказались без теплой одежды. – Цили, что это впереди?
Серая длинная полоса прорезает землю в трех десятках шагов от нас. Я открываю рот, чтобы сказать, что не знаю, но тут Унна подает голос:
– Это Шиниру.
Серая река. Граница Шинироса, граница всей Асморанты – и место, где вчера случилась первая кровопролитная битва между побережниками и людьми Цветущей долины.
Но почему здесь так тихо? Где войско, где люди?
– Нам надо уходить отсюда, – говорит Инетис, и в голосе ее я слышу ужас. – Надо уйти отсюда как можно быстрее.
Унна подхватывает Л’Афалию под спину и помогает сесть, но встать сама акрай не может. Она прислоняется мокрой головой к плечу Унны и тихо стонет, и этот стон и наши голоса – единственные звуки в этой белой пустоте.
– Мне холодно, – говорит Кмерлан, прижимаясь к матери, и я наклоняюсь и подхватываю его на руки.
Не время и не место играть в сына правителя, на таком холоде он в два счета подхватит лихорадку. Мы обнимаемся, чтобы согреть друг друга, я вижу, как стремительно синеют губы Инетис на морозе.
– Где мы, мама? – шепчет Кмерлан. – Почему мы тут оказались?
– Чтобы найти Серпетиса, – выстукивают зубы Инетис. – Нам нужно найти его, пока он… еще жив.
Унна оглядывается вокруг, все еще удерживая Л’Афалию, но снежная долина пуста и холодна. Здесь нет тел, и это не то место, где кипела вчера битва. Ребенок перенес нас не туда, куда нужно. Здесь ничего нет.
– Держитесь! – кричит Инетис, и мир вокруг снова колеблется, а белоснежное покрывало под ногами вдруг становится грязно-коричневым.
– Мама! – вскрикивает Кмерлан, прижимаясь лицом к моему плечу, и мне тоже хочется закрыть глаза.
Теперь мы точно там, где была битва, и лучше бы мне не видеть того, что я вижу.
Повсюду на грязном снегу лежат тела. Кучи тел, из которых сложены настоящие горы, и среди них я вижу женские, с темно-фиолетовой кожей и безжизненными круглыми глазами, и какие-то странные зелено-желтые, тянущие к небу длинные руки с большими когтями. Мертвые. Так много мертвых, которых некому предать земле или вековечному лесу.
Я вижу, как Унна отчаянно пытается поднять с земли Л’Афалию – и возношу хвалу Энефрет, когда ей это удается. Глаза Л’Афалии расширены от ужаса, она озирается вокруг и, кажется, с трудом удерживается от обморока. Она что-то бормочет и делает шаг вперед, к телам таких же, как она, лежащим вперемешку с телами воинов Асморанты, и долго кричит, мотая головой, как безумная.
– Инифри! – рыдает она. – Инифри!
Но Энефрет не вернет их к жизни. Не после того, как предрекла большую смерть.
– Унна, прошу тебя, ищи его, пока не поздно! – выкрикивает Инетис как будто через силу, и я понимаю, что эти слова – не ее, а ребенка, отчаянно пытающегося спасти своего отца.
Плач Л’Афалии разносится вокруг, как крик одинокой птицы. Инетис бьет дрожь, Кмерлан так сильно прикусил губу, что я боюсь, что он ее прокусит.
Унна перебегает от тела к телу, оглядывается вокруг, а мир снова начинает колебаться, и я понимаю, что магия ребенка снова готова нас переместить.
– Он устал, – шепчет Инетис. – Он сможет сделать это еще один раз. Унна, пожалуйста. Пожалуйста, найди его, пока мы не остались здесь!
Унна бросается туда-сюда, наклоняется к телам, заставляет себя коснуться их, поднять руку или ногу, чтобы разглядеть, кто лежит под ними. Безрезультатно. В этой куче тел, в этих десятках и сотнях найти белокурого наследника Асморанты просто невозможно.
– Здесь! – вдруг выкрикивает она, и я вздрагиваю от эха, раскатившегося по этой безмолвно-тихой пустоте и на мгновение заглушившего вой Л’Афалии. – Здесь, это он! Это он, но я не смогу поднять его… Он слишком…
– Держи его за руку, – говорит Инетис, и в этот момент мы оказываемся в нигде.
Магия ребенка перемещает нас снова, и тут же мир наполняется звуками, и они ударяют в нас с таким грохотом, что едва не оглушают. Вой ветра, стук дерева о дерево, людские голоса, топот множества ног.
Унна сидит на земле в десяти шагах от меня, держа за руку лежащего навзничь Серпетиса. Его волосы разметались по снегу и кажутся пятнистыми от грязи и крови. Рука разодрана от плеча до локтя, но кровь уже не течет, хоть рана и огромная.
Л’Афалия стоит на четвереньках, ее глаза полны безумия и боли, кажется, она пытается удержаться за землю, чтобы не упасть. Она успела взять кого-то из мертвых за руку, и магия перенесла сюда и его тоже – а точнее, ее, обнаженную женщину, проткнутую насквозь друсом.
Я оглядываюсь вокруг, утопая в этом море звуков – и вижу палатки, выстроившиеся вдоль кромки вековечного леса. Над одними реет красно-коричневое полотно – знак целителей. Над другими – светло-серый знак кухни, чуть дальше – желтое знамя обоза с припасами. Вокруг разбросаны палатки поменьше, горят костры и слышатся голоса.
Мы оказались в самом сердце войска Асморанты.
Мы не успеваем сделать и движения – нас замечают. Вокруг слишком много людей, и нас окружают в два счета, и особенно много желающих поглазеть собирается вокруг Серпетиса и Унны, все еще держащей его за руку. Его поднимают и тащат в палатку, и она спешит за ним, даже не оглянувшись.
– Наследник жив! – Эта весть облегает лагерь в мгновение ока.
Я поднимаю обессилевшую Л’Афалию и помогаю ей дойти до палатки лекаря, пока Инетис и Кмерлана ведут в сторону кухни, где, как мне тут же сообщают, находятся фиур Шинироса и выжившие сугрисы. Инетис оборачивается, и я машу ей рукой. Я присоединюсь к ним сразу же, как узнаю, что с Серпетисом.
Я замираю на мгновение, оказавшись под пологом, рядом с горящим очагом, в окружении алманэфретских женщин с длинными глазами, суетящихся вокруг раненых солдат. Раненых не так много, как я ожидал. Мертвых гораздо больше.
Л’Афалию тут же уводят за собой, не выказав ни малейшего удивления. Я объясняю. что она служит правительнице, и этого достаточно для этих быстрых и тихих целительниц с мягкими телами и большими глазами. Я вижу, как в углу быстро ставят ограждение и Л’Афалию уводят туда.
Я почему-то уверен, что с ней все будет в порядке.
Серпетиса укладывают на свободное место у дальнего конца палатки, и одна из женщин быстро осматривает рану и ощупывает ее своими тонкими пальцами, так ловко, что я едва замечаю эти движения.
– Принести горячей воды и мыла! – отдает приказание женщина. – Все хорошо, син-фиоарна, ты у лекарей. Мы поставим тебя на ноги.
Она поднимает голову, и на мгновение я оказываюсь во власти ее темных глаз. Она чем-то напоминает мне Энефрет, хотя в их лицах нет ничего похожего. Женщина кивает, и я понимаю, что она не врет. Они и в самом деле могут его вылечить, хоть рана и кажется страшной.
– Ему очень повезло, что не лопнул большой сосуд, – говорит женщина, поглаживая Серпетиса по голове. Унна не отрывает от его лица взгляда, похоже, она не слышит ни слова. – Тут разодрано мясо, но кровь не выбежала из его тела. Мы все это зашьем. Но меч ему придется держать другой рукой.
Она начинает промывать рану теплой водой из большой чаши, когда Серпетис вскрикивает от боли и начинает что-то говорить.
– Серпетис, – повторяет он снова и снова. – Серпетис, Серпетис, Серпетис.
Он мечется по постели, не позволяя себя коснуться, и я уже готов ринуться на помощь, когда слышу голос Унны.
– Я здесь, я всегда здесь, – говорит она сквозь слезы, и Серпетис поворачивает голову на голос и хватает ее здоровой рукой за предплечье, сразу же замирая и успокаиваясь.
Похоже, моя помощь не нужна.
– Держи его за руку, – говорит женщина Унне, и та послушно сжимает его руку в своей. – Сейчас будет очень больно.
– Мы в кухне через две палатки, – говорю я. – Л’Афалия тоже здесь, я передал ее лекарям.
Она едва кивает мне, и я отворачиваюсь от выражения безоговорочной любви на ее лице и иду прочь, но успеваю услышать то, что говорит ей Серпетис.
– Нет, – произносит он громко и отчетливо. – Только не снова. Только не снова!
41. ОТШЕЛЬНИЦА
Он еще очень молод, но совсем сед, и волосы у него длинные, и глаза синие, как ночное небо, и голос тихий, как шепот. Он прижимает мою руку к своему лицу и повторяет беспрестанно одно слово, смысл которого я понимаю и в то же время понять не могу.
– Серпетис.
Я знаю его имя, но зачем он снова и снова называет его мне?
– Серпетис.
Торопливо, горячо, словно боясь, что этот раз будет для него последним.
– Серпетис.
– Я здесь, я всегда здесь, – говорю я, сжимая его пальцы, и он сжимает мои в ответ.
А потом его пальцы крепко смыкаются на моей руке, и он притягивает меня к себе. Ближе. Еще ближе. Так, чтобы я смогла заглянуть в синь его глаз и увидеть там свое собственное отражение, искаженное языками пламени горячей ненависти.
– Ты снова пришла. Ты снова чего-то от меня хочешь… Убирайся!
Серпетис отшвыривает меня прочь – в который раз – и я отлетаю в сторону, едва сдерживая вскрик. Глея смотрит на меня с другого конца палатки, и я качаю головой, ловя ее взгляд.
Все хорошо. Он вовсе не пытается меня ударить.
Просто ему снова мерещится Энефрет.
Уже темнеет, и в палатке зажгли свечи и растопили огненную яму. Палатка опустела наполовину с тех пор, как мы прибыли сюда пять дней назад, и я могу передохнуть и присесть рядом с Серпетисом, который все еще страдает от раны и лихорадки, которую подхватил, пока лежал в снегу.
Целую ночь и почти целый день.
С дырой в руке, в которой были видны кости.
Если это не магия спасла его, то что? Как может человек пролежать целые сутки на снегу, без еды и воды, пока кровь вытекает из огромной раны – и не умереть?
– Серпетис, – снова начинает он, задыхаясь от жгущего его жара. – Серпетис.
И я подхожу, опускаюсь на колени у его постели и протягиваю руку, и он хватает ее и успокаивается.
Он не зря думает об Энефрет. Я уверена, что это она спасла его нашими руками.
Вот уже пять дней я не отхожу от Серпетиса. Он то держит меня за руку, прижимая ладонь к огненно-горячей щеке, то отталкивает изо всех сил, резко и сквозь зубы выплевывая слова ненависти. Он ни разу не пришел в сознание дольше, чем на два вдоха. Глея говорит, что так и должно быть. Ему было бы слишком больно терпеть перевязки, и потому лекарки дают Серпетису снадобье, заглушающее разум.
А пока наследник Асморанты мечется на пропитанной потом постели, за стенами палатки меняется знакомый нам мир.
Как мы узнали, побережники начали наступление сразу в нескольких местах. Оборона была прорвана на восходе, ближе к границе с Алманэфретом, где позиции удерживали объединенные войска, и в центре – там, где стояла армия Шинироса. Побережники привели с собой подкрепление – и сугрисы, все до одного получившие в этой битве ранения, считают, что именно прибытие подкрепления определило начало атаки.
Инетис рассказывает нам новости. Каждое утро шембученец Рыбнадек провожает ее в палатку сугрисов и обратно, и каждый раз ее лицо кажется мне все более мрачным.
– Отступают, – говорит она. – Сражаются, но отступают.
В тот день, следующий за днем первой битвы, войска Асморанты совершили отчаянную контратаку и отбросили войска врага на тот берег Шиниру, потеряв более двух сотен бойцов. Но даже так они оказались бессильны удержать границу. Им пришлось отступить, и теперь они в нескольких мересах к северу от нас, сдерживают продвижение врага вглубь Асморанты.
Иногда мне кажется, что я слышу их крики даже отсюда.
Наш лагерь остался в тылу врага, но Глее и другим лекаркам, денно и нощно успокаивающим раненых и облегчающих страдания тем, кто испускает последний вздох, будто все равно.
– Не тронемся с места, пока раненые немного не поправятся, – говорит Инетис, возвращаясь из палатки сугрисов. – Они сегодня чихвостили старшую лекарку, но она не разрешает перевозить тяжелобольных. Предлагает оставить ее палатку здесь и самим уходить. Тракт перекрыт войсками, повозками к нам пока не пробраться. Остается ждать.
Если побережники нападут на нас, битва будет короткой. У нас только раненые, десяток разведчиков и та небольшая часть войска, что осталась в качестве личного отряда сугрисов и наследника. Два сугриса уже залатали свои раны и уехали к войскам. Оставшиеся должны отправиться в путь со дня на день, и тогда нашими защитниками станут только те раненые, которые уже могут держать в руках оружие, но еще слишком слабы, чтобы совершить переход по лесу в обход врага.
– Уннантирь! Подержи, пожалуйста! – зовет меня Глея.
Я поднимаюсь с колен и иду к раненому, которому она хочет перевязать голову. Он тоже не приходит в себя, как и Серпетис, и тоже совсем молод – не больше восемнадцати Цветений. Ударом меча ему отрубило ухо, но не потому его поят лишающими разума снадобьями и держат в палатке. Левая рука его распухла и стала багрово-черной, и Глея смотрит на эту выползшую из-под повязки красно-черную опухоль и качает головой.
– Его укусил один из зеленокожих, – говорит она мне, когда я спрашиваю, что она думает делать. Я знаю такие знаки. Земля и кровь, кровь и земля. Красное и черное переплетаются между собой, пока кровь не превращается в землю, а земля не становится похожей на кровь. – Надо отрезать руку, иначе мы его не спасем.
Я смотрю на бледное лицо юноши, впервые вышедшего против настоящего врага. Сколько раз он успел взмахнуть мечом? Для него война не успела начаться – и уже закончилась.
– Что ты делала? – спрашиваю я, поддерживая голову, пока Глея меняет повязку на том месте, где у юноши было ухо. – Дымнихмарник? Цветы олудара? У вас он растет? Если измельчить и приложить к ране, может, получится вытянуть кровь.
– Я пробовала все, что у меня было, – говорит она. – У него нет лихорадки, потому я тянула до последнего. Но заражение уже дошло до локтя. Если не схватить его здесь, оно перекинется на плечо.
Я ощупываю руку юноши, осторожно касаясь красно-черной кожи, и он морщится во сне. Рука холодная, словно ее только что вытащили из ледяной воды. Она должна быть горячей, но она холодная, и это меня пугает.
– Все те, кто остался здесь, укушены, – говорит Глея тихо, чтобы не слышали другие раненые. – Кроме наследника и еще двоих раненых мечами в живот. У всех одинаковые знаки, и это даже несмотря на то, что я очень хорошо промывала раны. У некоторых раны совсем маленькие, но…
Она качает головой.
– Похоже, это какая-то зараза в слюне зеленокожих. Все до единой укушенные раны почернели. Я боюсь, что им всем придется отрезать руки и ноги. Я еще никогда такого не видела, и я не отправила даже легкораненых в Шин потому что не знаю, с чем мы имеем дело.
«Темволд не нужны ваши жизни, они зачнут новую жизнь с вашими женщинами. Им не нужна ваша земля, они родились в Первородном океане. Темволд принесут мор, которого Асморанта еще не знала. Они начинят землю заразой и разнесут ее по земле от неба до моря и до гор и превратят ее в обитель смрада и болезни. Асморанта больше не будет зваться Цветущей долиной. Она станет домом матери всех смертей».
Глея смотрит на меня, не отрывая глаз, и я понимаю, что произнесла эти слова вслух. Слова, которые сказал ребенок, и которые уже начали сбываться – и сбудутся, потому что так предопределила Энефрет.
Она хватает меня за руку, когда я хочу подняться. Ее лицо с длинными, тянущимися от носа до самых висков глазами оказывается совсем близко к моему, и шепот кажется едва слышным, как дыхание.
– Откуда у тебя эти слова, Уннатирь? Кто сказал их тебе и когда? – Она замирает, но потом все же решается сказать то, о чем еще пять дней назад наверняка не могла и подумать. – Это же… прорицание? Это же слова о будущем, сказанные в прошлом, ведь так?
Прорицание. За одно это слово в Асморанте предавали огню. Никому не дано видеть будущее. Никому не подвластно заглянуть в то, что будет… кроме ребенка Инетис, который привел нас сюда, чтобы спасти своего отца.
Глея опасливо оглядывается вокруг, боясь, что ее еле слышный шепот услышат. Она наклоняется еще ближе и губами почти касается моей перечеркнутой шрамом щеки.
– Что еще было в этом прорицании, Уннатирь? Скажи мне. Если хоть что-то может нам помочь…
Но я отстраняюсь и качаю головой. За эти пять дней ребенок Инетис не сказал ни слова. Он слишком устал. Инетис спала мертвым сном дни и ночи напролет, просыпаясь только для утреннего разговора с сугрисами и по нужде. Еду я приносила ей в палатку, которую со вчерашнего дня занимали я, она и выздоравливающая Л’Афалия.
– Нет. Ничего не было, – говорю я быстро и все-таки поднимаюсь, оставляя Глею возле раненого.
Я не хочу отвечать на ее вопросы, потому что рассказать о пророчестве, не рассказывая о ребенке Инетис, об Энефрет и Серпетисе, нельзя. Я и так уже сказала больше, чем положено. Но слова эти вырвались из меня как будто сами. Может, Энефрет так захотела? Может, мне нужно было рассказать Глее обо всем?
Я опускаюсь на подстилку, которую устроила для себя подле Серпетиса, чтобы не сидеть на холодной земле, и наклоняюсь, чтобы пощупать его лоб, пока мысли бегают в голове туда-сюда. Внезапно от слов Глеи меня прошибает холодный пот.
Все укушенные раны опухли. А что если Серпетиса тоже укусили?
Я быстро осматриваю и ощупываю его, чувствуя, как горит лицо от этих словно украденных у него прикосновений. Гладкая кожа кажется слишком нежной для воина. Кончики пальцев покалывает, как будто я касаюсь льда или кристалликов муксы. Вот только мне не больно и не холодно, наоборот: не хочется убирать руки, не хочется разрывать это прикосновение.
Я бы делала это вечно.
Я заставляю себя думать только об укусах. На шее ничего, на руках ничего, на ногах тоже. Я откидываю одеяло и приглядываюсь к плечам и груди, неровно вздымающейся в беспокойном сне.
Вдруг Глея пропустила что-нибудь, когда осматривала раны наследника? Какой-нибудь крошечный след, который уже начал чернеть…
Неожиданно моя рука оказывается в железных тисках его хватки, и я замираю, пискнув, как полузадушенная мышь, от силы, с которой пальцы сжимают мое запястье.
Я не сразу нахожу в себе силы оторвать взгляд от его обнаженной груди и перевести на лицо. Синие глаза впиваются в мои едва ли не сильнее, чем пальцы.
– Что ты делаешь? – спрашивает он так спокойно, словно не застал меня почти лежащей на себе.
– Смотрю, – говорю я. Лицу становится так жарко, словно его окунули в перечный сок, и приподнятые брови Серпетиса говорят мне, что ответ его более чем удивил.
Но я ничего больше не могу придумать. Язык отнялся, я просто смотрю на него и молчу, пока он не отпускает, наконец, мою руку. Пока я растираю запястье, он повторяет вопрос:
– Что ты делала? Почему ты прикасалась ко мне, пока я спал?
К перечному соку добавляется рой дзур. Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то вразумительное, но тут на помощь приходит услышавшая голос Серпетиса лекарка из числа помощниц Глеи.
– Син-фиоарна! – Она тут же опускается рядом с ним на колени и подносит к его губам мех с вином. – Мы рады видеть тебя! Выпей вина, после успокаивающего бальзама всегда хочется пить.
Серпетис отпивает вина, оглядывается вокруг, то и дело возвращаясь взглядом ко мне, и, наконец, начинает задавать вопросы, на которые я могу отвечать, не краснея.
– Где я?
– Ты в лекарской палатке, – говорю я. – Ты пять дней лежал в беспамятстве. Ты ранен.
– Ранен? – Он почти сразу натыкается взглядом на замотанную повязкой руку и откидывается назад, закрывая глаза. – Рука цела?
– Да, – говорю я. – Но рана глубокая.
– Если бы не Уннатирь, ты бы умер, син-фиоарна, – говорит рядом со мной медовый голос Глеи, и Серпетис открывает глаза, чтобы увидеть ее. Алманэфретка присаживается рядом с нами, жестом отослав свою помощницу прочь, и ловко ощупывает повязку, не тревожа рану. – Какой силы боль, син-фиоарна? Сможешь терпеть?
Серпетис сжимает зубы, когда она чуть надавливает на повязку, но кивает.
– Да. Ты собралась меня чем-то напоить? – Она кивает. – Не надо. Я справлюсь. Теперь я хочу знать, что произошло и происходит. Пришли ко мне Рыбнадека, – говорит он мне, и синие глаза подергиваются коркой льда, когда я снова смотрю на него.
«Син-фиоарна», – вспоминаю я его последние слова, сказанные мне еще в Асме, и покорно киваю. Ему уже неинтересно, почему я рядом и почему я трогала его, он просто хочет, чтобы я ушла. Он снова напоминает мне, что наша короткая связь разорвана, и что со мной, исполнительницей воли Энефрет, у него нет ничего общего.
Я зову Рыбнадека и возвращаюсь в палатку, где спит, чуть похрапывая, Инетис. Кмерлан и Цилиолис живут с воинами, хоть Кмерлан и спит ночами здесь, не желая расставаться с матерью и братом, который с ним иногда говорит. Я провожу весь день с ней и Л’Афалией, которая выздоравливает буквально на глазах, но пока боится выходить из палатки слишком часто. Не может смотреть в сторону леса, уже принявшего тела первых погибших в войне.
Вечером за мной и Цилиолисом присылает Глея. Я завязываю теплый корс и поднимаю воротник, пока лекарка из числа помощниц рассказывает мне, что случилось.
Юноша с прокушенной рукой умер, и воины вынесли его тело на снег, чтобы утром отдать лесу. Глея хочет осмотреть его раны, а поскольку и я, и Цилиолис знаем болезни и лекарства, она посчитала, что мы можем быть ей полезны.
Вся палатка лекарей и мы втроем рассматриваем обнаженное тело при свете полной луны Черь. Оно кажется мне распухшим, и не мне одной, и пока мы оглядываем черноту вокруг еще сочащейся гноем раны на его руке, распухает еще больше.
Опухоль на руке едва дошла до локтя. Глея сказала, что юноша просто не проснулся, перестал дышать, и заметили они его смерть далеко не сразу. Я молчу, думая о ее словах, о том, что все в палатке, кроме троих – укушенные, а значит, смертей будет больше, если мы не поймем, с чем имеем дело.
Цилиолис первым замечает неладное. Он дергает меня за плечо и заставляет отступить от тела, из-под которого течет какая-то темная жидкость. Запах стоит такой, что мне приходится зажать рот рукавом, чтобы не окатить вечерней трапезой стоящих вокруг.
– Что это такое? – успевает спросить одна из лекарок, когда с громким хлопком тело лопается, выпуская облако желтого дыма. В безветренной ночи вонь мгновенно накрывает нас удушливой волной, заставляя задохнуться.
Я оказываюсь в числе тех лекарок, чьи желудки все-таки не выдержали и сдались. И пока я жую снег, чтобы прогнать терпкую горечь во рту, и не дышу, чтобы снова не вывернуться наизнанку, обладатели желудков покрепче видят первые признаки надвигающейся беды.
– Зовите воинов, которые могут держать в руках лопаты. Быстро! – отдает указание Цилиолис, и я поворачиваюсь к телу, от которого торопливо и испуганно отступают пришедшие за разгадкой этой смерти.
Из сдувшегося, словно лишившегося костей тела выползают на белый снег светящиеся зеленые черви. Я их знаю. Я слишком хорошо знакома со смертью, которую они несут.
Это черви-шмису, а значит, в Асморанту пришла настоящая беда.
Лопаты быстро разбрасывают снег, так же быстро воины разводят костер, в который бросают отвратительно мягкое тело. Червей собирают в большое ведро и тоже засыпают в огонь, и я слышу, как они трещат, лопаясь в жаре.
– Нам надо сжечь и остальные тела, – говорю я, и Рыбнадек, оттирая со лба пот, кивает и громко поддерживает меня. Уж он-то знает о шмису не понаслышке. Южный край Шембучени пострадал от последнего нашествия сильнее всех. Я слышала, в тех местах костры не угасали целый черьский круг, а смрад стоял такой, что некоторые деревни потом просто покинули. Так и стоят с тех пор опустевшие, с кучами пепла, разбросанными по улицам. – Если шмису добрались до мертвых, жди беды.
– Где лекарка? – спрашивает один из сугрисов. – Ты ничего не скрываешь от нас, благородная? Это не те зеленокожие твари их принесли с собой?
Глея оглядывается вокруг. Весь лагерь высыпал на наши крики, все раненые, сугрисы, даже Инетис стоит у своей палатки, прислушиваясь к разговору. Я вижу у лекарской палатки Серпетиса. Он бледен как смерть, но тоже здесь, и не сводит с Глеи пристального взгляда.
– Мы не знаем, – говорит она, склонив голову в знак уважения. – Я от тебя ничего не скрываю, благородный, потому что сама не знаю, откуда взялись эти черви.
Шмису приходят на мертвых, но не на живых, говорю я себе, глядя на сгорающее в огне тело юноши, едва ли познавшего жизнь. То же самое повторяем мы с Рыбнадеком в палатке сугрисов, когда они начинают расспрашивать нас о том, что мы видели. Но мертвые привлекают червей или живые – юношу уже не вернуть, а в палатке Глею ждет еще десяток с лишним укушенных, которым со дня на день грозит такая же участь.
– От чего он умер? – спрашивают сугрисы. – Сколько еще умрет за следующий день?
Нет ответа. Может быть, все, кто был укушен, может, ни одного. А может, зараза сидит не в укусе, и все мы, весь наш лагерь вскоре станет кучей червей, выбирающихся из остывших тел.
– Отправить в Шин скорохода, – отдает один из сугрисов приказание. – Немедленно.
– Нам надо подождать хотя бы несколько дней, – говорит Глея. – Если смерти повторятся среди тех, кто не был укушен, значит, все раны наполнены заразой. Нам надо знать наверняка.
– Ты думаешь, те воины, что сражаются за нашими спинами во славу Шинироса и Асморанты, уже не узнали об этом? – перебивает ее другой сугрис. – Мы должны доложить фиуру Шинироса – это наш первейший долг. Иди в палатку и следи за теми, кто приходит к тебе, лекарка. И если люди начнут умирать, сразу же доложи нам.
– И если найдется лекарство, тоже доложи, – подхватывает тот, что отдал приказ.
Глея выходит, мы с Цилиолисом – следом за ней. Сугрисы правы, и мы оба это понимаем. Сражения на севере идут постоянно, а это значит, что становится все больше раненых и все больше укушенных зеленокожими воинов. Другие лекари наверняка уже знают о том, что мы узнали сегодня.
Костер все еще горит и будет гореть всю ночь. Мертвых, пролежавших пять дней на холодном снегу леса, сжечь не так-то легко. Тела кажутся одеревеневшими, когда их складывают в костер, и только спустя какое-то время пламя растапливает лед и начинает лизать застывшую плоть. Я стою у костра рядом с Цилиолисом и смотрю. Запах от огня исходит мерзкий, но я стараюсь отрешиться от него и не отводить взгляда. Я вижу то же, что и он. Я слышу то же, что и все вокруг.
Треск лопающихся в огне шмису. Облака желтоватого вонючего пара, поднимающиеся от некоторых тел. Были ли они укушены, или зараза проникла в их тела через обычные раны? Шмису зеленой кучей вываливаются из тел, и грозят затушить пламя. Дым поднимается к небу длинным столбом, указывая на нас возможному врагу, но сугрисы решили пойти на этот риск. Во имя жизни.
Солдаты ходят по лагерю словно пришибленные. Те, что совсем мрачны, имеют, как видно, все основания опасаться. К Глее уже выстроилась очередь из тех, кто почувствовал себя плохо – и это притом, что эти воины уже на второй день после жесточайшего ранения отказывались от снадобий и требовали отправить их сражаться за правое дело.
– Ты осматривала Серпетиса, – говорит Цилиолис, отвлекая меня от мыслей. – Он не укушен?
Я качаю головой.
– Нет. Но ты видел его рану. И ты знаешь, что он провел в грязи на поле боя целые сутки.
Я знаю, что Энефрет спасла Серпетиса силой своей магии, но защитит ли она его от того, что предрек Асморанте избранный? Я не хочу думать об этом, но мысли все лезут в голову и жужжат там, как растревоженные дзуры.
Серпетис, Серпетис, Серпетис…
Я возвращаюсь в палатку, где Инетис греет ноги в большом тазу, наполненном горячей водой. Воздух в палатке влажный, и волосы моментально прилипают ко лбу. Л’Афалия чувствует себя плохо от такой влажности и жара, и просит позволения выйти наружу. Мы с Инетис остаемся вдвоем, и она смотрит на меня, ожидая, что я скажу. Она не ходила к сугрисам вместе с нами. Сказала, что чувствует себя плохо. Может, тоже боится заразы?
– Нам надо добраться до Шина, – говорит она, выслушав меня. – Что только от прорицания, если мы будем сидеть в тылу врага? Кому мы сможем помочь?
– Как только станет ясно… – начинаю я, но она качает головой.
– Ты слышала, что сказал Избранный. Мы спасли Серпетиса. Теперь у нас другие дела. Ребенок готов двигаться дальше.
Оставить его? Оставить лагерь сейчас, когда мы не знаем, с чем имеем дело, когда жизни десятков людей висят на волоске, когда мы только что встретились с угрозой, которая может стать еще более страшной, чем война?
– Пожалуйста, – говорю я. – Инетис, давай подождем хотя бы еще день. Здесь людям нужна наша помощь. Пожалуйста, я прошу тебя.
Инетис убирает ноги из таза. Кусок мягкой ткани, которым она хотела вытереться, сползает с ее колен и падает. Из-за живота ей тяжело наклониться, и я помогаю ей – думая о своем и почти не замечая золотистых полос, вспыхивающих на ее коже при каждом моем прикосновении.
Она забирается под теплую шкуру и накрывается почти с головой, готовая снова погрузиться в свой неестественный сон.
– У нас другой путь, – говорит уже еле слышно. – Нам втроем еще много нужно сделать до момента, пока избранный появится на свет. А он уже совсем скоро родится…
– Ребенок хочет перенести нас? – спрашиваю я. – Как перенес сюда? Нам ведь не придется ехать в Шин через линию сражений?
– Да, – отвечает он. – Нам больше не нужны ни лошади, ни повозка. Только магия. Только…
Инетис всхрапывает, и я понимаю, что он уснула на полуслове. Я выношу воду на улицу и открываю тканевый клапан, чтобы выпустить влажный воздух наружу. Закрыв его снова, я ворошу угли в яме и выхожу на улицу, чтобы позвать Л’Афалию и Кмерлана. Ноги сами несут меня в сторону палатки Глеи, где, кажется, собрался уже весь лагерь. В платках целителей царить оживление, я вижу суетящихся вокруг лекарок, воинов, озабоченно поглядывающих в сторону костра, кто-то из сугрисов дает какие-то указания и уходит прочь. Глея видит меня и машет рукой, прося подойти ближе, а когда я подхожу, отводит в сторону.
