Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)
Их все еще толпа вокруг нас, и я злюсь:
– Вы не можете справиться с одной, что же будете делать с тысячей? И что, остальным больше нечем заняться? Разойдитесь! По местам!
Это оказывает действие. В темноте слышен крик, быстро сменившийся стоном боли, и после короткой борьбы пленницу все-таки связывают – только так ее удается подтащить к огню, при свете которого становится видно то, что скрывала тьма.
– На мертвячку похожа, – замечает Эдзура, но я пропускаю его слова мимо ушей. Я слишком поражен тем, что вижу. Как и другие. Как и сам старый воин, которого, казалось, ничто не могло удивить.
Кожа женщины кажется синеватой, губы – фиолетовыми, как у выловленного из воды мертвеца. Кончики пальцев заострены, а между пальцами я вижу короткую, почти незаметную перепонку. Я не ощутил ее, когда она схватила меня за запястье, да и сейчас вижу только потому, что пленница растопырила пальцы и пытается, правда, безуспешно, заслонить лицо. Боевая игла уже указывает свое действие. Я вижу, как постепенно расслабляются руки и ноги, как тускнеют темно-карие глаза – слишком круглые для человеческих, слишком долго не моргающие. На ее лице написан страх, но теперь она боится не нас. Ее пугает пламя.
Она что-то шепчет, глядя на огонь расширенными от ужаса глазами, и когда поворачивает голову, я вижу на шее у нее какой-то рисунок, полускрытый прилипшими к коже мокрыми волосами. Я прошу воина приподнять волосы. Это метка, явно нарисованная человеком. Силуэт рыбы, вокруг которого – крошечные круги. Их пять, и мне кажется, что это не просто так.
– Надеюсь, она не из рыболюдов, – говорит Эдзура. – Я слышал про людей, которые живут в океане. Они могут дышать под водой, и у них холодная кожа.
Я делаю знак, и воин отпускает волосы женщины, и она заваливается набок, больше не в силах сидеть из-за слабости, вызванной ядом иглы. Я почти ожидал увидеть жабры, как у рыбы, и то, что мои ожидания не оправдались, считаю самым большим благом за эту еще не начавшуюся войну. Но меня беспокоит другое. Те люди, что напали на деревню отца и сожгли ее – они явно не боялись огня. Они выглядели, как мы, говорили, как мы, так почему же она – другая? Неужели побережники привели с собой тех, кто может жить под водой? Если так, все намного хуже, чем мы думали. Сколько их может быть там, в мутной воде Шиниру? Кто знает?
– Ты уверен, что она пришла с того берега?
Воины расступаются, пропуская вперед разведчика. Он склоняет голову, когда я к нему обращаюсь, и тут же утвердительно кивает.
– Да, син-фиоарна. Откуда же ей еще прийти? В Шиниру не водятся синекожие женщины. Иначе вокруг уже бегали бы синекожие дети.
Вокруг раздаются снисходительные смешки. Но воины могут сколько угодно усмехаться и паясничать. Нам нужно выяснить, кто она такая и сколько их здесь.
– Да какая разница, кто она, – говорит Эдзура, словно читая мои мысли. – Ее надо убить, и дело с концом. Всех их надо убивать.
Я смотрю на женщину. Она уже обмякла под действием яда, который на нее, похоже, действует сильнее, чем на нас. Круглые глаза все не закрываются и смотрят на меня, и только становятся все тусклее и как будто мутнеют. Я присаживаюсь рядом на корточки и пристально смотрю женщине в лицо.
Она похожа на нас, но она – другая. И она не побережники, потому что побережники – это один с нами народ, и у них такая же, только чуть темнее и грубее, кожа. А ее кожа не похожа на нашу. Я провожу пальцем по голому плечу женщины. Оно холодное, но не похоже, чтобы она мерзла в своей крошечной повязке.
– Так что делать с ней? – назойливый, как жужжание мушек-дзур, голос Эдзуры раздражает меня, но его вопрос уместен.
За все время здесь мы не видели никого, похожего на нее. Но судя по всему, она все-таки пришла с того берега, и она убила нашего воина, а значит, намерения были не мирные. И я бы убил ее в бою, но сейчас, когда подернувшиеся непрозрачной пленкой глаза все смотрят на меня, когда на пальце после прикосновения к ее коже остался легкий след – словно пыльца с крыла бабочки-чорки, я не могу.
– Мы подождем до утра, – говорю я. – Пока усилить дозор. Глядите в воду, смотрите в оба, чтобы не пропустить еще одного такого же лазутчика. Завтра, когда она придет в себя, мы попробуем ее допросить.
Я смотрю на воинов, отыскивая глазами скорохода, одного из десяти, следующих за отрядами. Он понимает, что я ищу его, и подходит ближе. Совсем мальчик – едва ли старше меня, но отец послал со мной только самых лучших, и я знаю, что через три дня вести уже будут в Асме.
– Отправишься с поручением, – говорю я. Поеживаясь в легком корсе под дуновением прохладного ветра, молодой скороход начинает бежать на месте, разминаясь перед долгим путешествием. – Доложи правителю о пленнице. Расскажи обо всем, что случилось. Это важно. Скажи, мы попробуем выяснить, откуда она взялась.
– Может, лучше отправить скорохода утром, – замечает Эдзура. – Когда будет, что доложить.
По глазам скорохода я вижу, что ему тоже не очень хочется бежать сквозь ночь и холод. Я обдумываю слова Эдзуры и киваю, сожалея, что снова поспешил с приказом и снова продемонстрировал свою неопытность.
– Хорошо, – говорю я невозмутимо. – Ты прав, Эдзура. Отправишься утром. Попробуем что-то узнать.
Я отворачиваюсь к костру. Женщина глубоко и часто дышит, лежа поодаль, и изредка по ее лицу пробегает судорога, как будто она пытается справиться с действием иглы. Один за другим огни гаснут, солдаты укладываются спать. Я остаюсь караулить пленницу, хоть Эдзура и пытается уговорить меня поручить это кому-то другому.
Я смыкаю глаза, кажется, всего на мгновение, а когда открываю, вижу, что женщина смотрит на меня широко открытыми глазами в предрассветном полумраке. Костер почти погас, и только угли еще тлеют в яме, согревая теплом лежащих вокруг. С реки тянет холодом, и я ежусь и пытаюсь протереть глаза. Я так и заснул сидя, опершись на друс.
В лагере уже движение, воины разминают затекшие за ночь ноги и руки, кто-то отправился к реке за водой, дозорные у берега меняются, сдают друг другу посты. Над рекой слышен гомон голосов – и на том берегу тоже движение и звон котелков, и вскоре и там над кострами вздымается к небу дым.
– Темволд, – повторяет женщина тихо.
Она лежит на боку на холодной земле и смотрит на меня. Волосы ее покрылись инеем и кажутся почти седыми.
– Что это значит? – спрашиваю я, хоть и знаю, что она не может меня понять.
Она поднимает свои связанные руки и смотрит на них так, словно видит в первый раз.
– Значит… – выговаривает она. – Это. Что.
– Без магии бесполезно, син-фиоарна, – говорит Эдзура позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, что он вытирает заспанное лицо рукой, усаживаясь на месте. Похоже, его разбудил мой голос, а может, он и не спал уже. – Если бы была магия, мы бы могли ее допросить. Есть такая травка, которая, если положить ее под язык, позволяет говорить на языке другого народа. Но без магии она не работает.
– Магии нет, – говорю я резко.
Мысли об Энефрет, об Инетис, об Унне – те, что я гнал от себя ночами, снова приходят ко мне в утреннем тумане. И мысли о матери, с которой я встретился в Шине, которую обнял – крепко, слыша ее глухие рыдания и чувствуя, как в груди кипит злость. Побережники были не просто врагами Асморанты. Они сожгли мой дом, превратили мою деревню в кучу пепла, разрушили то, что создавалось десятками Цветений.
Я вынимаю из-за пазухи нож, и женщина пищит и пытается отползти прочь, почуяв близкую смерть. Повязка сбивается, позволяя мне увидеть то место, где сходятся ее ноги, и я отвожу взгляд.
– Серпетис, – говорит она, и я вздрагиваю при звуке своего имени.
Я снова смотрю на нее. В свете утра я вижу, что кожа ее – землистого оттенка, а там, куда пришлись удары – почти черная. Я поднимаюсь и подхожу к ней с ножом в руке, поддеваю лезвием узел веревки и разрезаю его резким движением. Она тут же начинает растирать почерневшие запястья, но вскрикивает от боли, едва прикоснувшись к коже. Я вижу, что кожа треснула, и из ран выступает почти прозрачная кровь.
Эдзура сказал о магии. Он сказал о том, что только магия могла бы помочь нам допросить эту женщину. Во всем мире сейчас остался только один маг – Энефрет, и если кто и может нам помочь, то только она.
Я приказываю поднять пленницу на ноги. Она не может стоять из-за веревки, связавшей щиколотки, и я прошу подошедшего воина взвалить ее на плечо и последовать за мной.
Мы спускаемся к берегу, туда, где стоят дозорные. Они видят меня, но молчат, только провожают взглядами. Воин по моему знаку опускает женщину на землю и отходит в сторону. Мы у самого обрыва, и когда я хватаю женщину за волосы и приставляю к горлу нож, она, наконец, понимает, что это утро – ее последнее. Она не пытается сопротивляться, просто дрожит такой крупной дрожью, что, кажется, по телу пробегают волны.
Я оглядываюсь. Воин стоит поодаль, но он не слышит меня. Восходящее солнце показывается из-за края горизонта, и на мгновение оно кажется мне таким похожим на колесо.
– Энефрет, – произношу я почти про себя. Она не появилась ни разу с тех пор, как оставила нас на пороге дома моего отца. Она не пришла тогда, когда я звал ее, лишившись метки, чувствуя себя обманутым той, которая так много обещала. Ее помощь могла бы сохранить этой женщине жизнь, но я больше никогда не буду ее просить.
Я делаю воину знак, чтобы он приблизился и взял нож. Я не могу убить ее, пусть это сделает он.
– Инифри? – неожиданно говорит женщина, и я замираю, не уверенный в том, что услышал. – Инифри?
Она услышала, что я сказал, но почему она повторяет это так, словно знает, о ком речь?
– Погоди, – снова останавливаю я воина. Наклонившись к женщине, я вглядываюсь в ее круглые глаза, и она быстро кивает и снова тянется к моей руке, чтобы ухватить за запястье. Она отводит рукой волосы с шеи и показывает мне рыбу, которую я уже видел вчера.
– Инифри, – говорит она. Изображает пальцем, как будто кто-то рисует на коже, говорит что-то еще, нетерпеливо качает головой. – Инифри. Акрай.
Берег под нами песчаный, и женщина понимает это одновременно со мной. Она быстро наклоняется и начинает чертить пальцем, и я наблюдаю за ней, не понимая, что она рисует, но понимая, для чего.
Человеческие силуэты. Один, два, пять – столько, сколько кругов вокруг рыбы на ее шее. В центре – еще один силуэт с четко нарисованной грудью, и нарисовав его, женщина указывает на себя.
– Акрай, – говорит она, и я знаю, что это не имя.
От женского силуэта расходятся к другим, судя по всему, мужским, короткие линии. Женщина взмахивает руками, снова и снова, помешивает что-то в воздухе, пьет, срывает травинку и бросает прочь, трет свое запястье, берет в руку горсть земли и тоже бросает прочь. С трудом я понимаю, что она изображает магию: воздух, воду, траву, кровь, землю.
– Акрай, – снова говорит она, ткнув пальцем в женский силуэт. Проводит по лучам, ведущим к мужчинам.
Еще одна похожая на предыдущую пантомима, и я понимаю, что она хочет сказать. Акрай – женщина, владеет магией. От акрай магия передается мужчинам.
– Инифри, – повторяет женщина, пытаясь поймать мой взгляд. Медленно, одну за одной, она стирает линии, ведущие от женщины к мужчинам. – Инифри.
– Энефрет отняла магию и у вас, – говорю я, и она внимательно слушает и медленно кивает, как будто поняла, что я говорю. Последний луч исчезает под ее рукой, и женщина и мужчины больше не связаны.
Их магия исчезла, как и наша.
А потом она поднимает руку к волосам и наклоняет голову, откидывая их с затылка. Я почти знаю, что там увижу, и все же золотое колесо на затылке у той, которую я чуть не убил, заставляет меня замереть.
В воздухе разносится тихий женский смех, и следующие слова женщина произносит голосом той, которую я хотел бы больше никогда не видеть.
– Неужели ты думал, что я так просто забуду о тебе, Серпетис?
Я отступаю на шаг и жду, что она скажет дальше, но в воздухе слышны только голоса воинов. Мгновение – и замирают и они. Мир вокруг накрывает безмолвие, равное тому, что окружало нас с Цилиолисом тогда, в ту самую первую нашу с Энефрет встречу. Я понимаю, что она снова заставила время замедлить свой ход. Женщина поднимает голову – у нее лицо Энефрет, и темные глаза ее снова искрятся золотым пламенем, готовым вырваться наружу.
– Зачем ты пришла?
– Я хочу помочь тебе, – говорит она. – Хочу только помочь.
Я качаю головой.
– Мне не нужна твоя помощь.
– Серпетис, – Энефрет делает шаг вперед, ее губы растягиваются в понимающей улыбке. – Ты злишься на меня за то, что я отняла у тебя метку. Но тебе не нужно больше быть связанным с Цилиолисом, Унныфирь и Инетис. У тебя другой путь. Путь воина. Путь того, кто своими глазами увидит крушение одного мира и рождение другого, и для этого тебе не нужно носить мой знак.
– Мой путь – путь наследника Асморанты, – говорю я.
– У Асморанты не останется наследников, если ты не выслушаешь меня, – говорит она.
Я не даю воли чувствам.
– Говори.
И Энефрет кивает.
– Эта женщина, – она указывает на себя, – должна остаться в живых и быть отправлена в Асму как можно скорее. Она уже рассказала тебе об акраях – магических сосудах, которые хранили в себя силу для того, чтобы ею могли пользоваться другие?
Я опускаю взгляд на песок, где еще видны следы ее рисунков, и киваю.
– Акраи жили на островах, охотились в океане, ловили рыбу и всяких морских тварей, – продолжает Энефрет. – Мирный народ, который никому не желал зла. Пока не пришли захватчики – темволд, мужчины из сильного и могущественного племени, которому я отказала в магии из-за их злобы и гнева. Они убивали друг друга и других людей просто так, потому что завидовали магической силе более слабых племен. Темволд напали на острова, где жили акраи. Они убили всех мужчин и поработили женщин. Насилуя и принуждая акраев к сожительству, они пользовались их магией, а когда магия ушла из этого мира, стали убивать и их, чтобы дать выход своей бессильной ярости.
Ее передергивает – совсем как человека, который вспомни что-то неприятное.
– Та ночь останется в памяти океана. Тогда вода была окрашена кровью, а небо наполняли жалобные крики. Темволд убивали всех, кто попадался им под руку.
– Что означает «темволд»? – спрашиваю я у Энефрет.
– Милость, – отвечает она с усмешкой. – На языке акраев это милость, ибо милости у своих хозяев они чаще всего и просили. Но теперь акраев осталось очень мало. Женщины их племени не могут рождать детей от темволд, многих они покалечили, убили. Эта женщина – одна из последних акраев в здешних местах. Другие живут очень далеко, на другом материке за морями. Ей не добраться туда в одиночку.
Я качаю головой. Мы в Асморанте мало знаем о тех, кто живет на берегу или в океане. Слишком много ушло туда, чтобы не вернуться никогда. Акраи, темволд – имена щиплют язык, как кислятник. Там тоже жили люди, и они тоже умирали и страдали за магию и без нее.
Магия покинула нас – и там тоже все изменилось.
– Зачем она здесь? – спрашиваю я у Энефрет, имея в виду женщину.
– Темволд привели оставшихся женщин с собой, чтобы те готовили пищу и могли лечь с ними, когда им заблагорассудится. Она сбежала из лагеря на той стороне реки.
Я смотрю на силуэты мужчин вокруг женщины на песке.
– Ты хочешь, чтобы я отправил ее в Асморанту. Почему? Почему не в ближайшую деревню, где она сможет остаться и жить свободной, не опасаясь за свою жизнь? – Я задаю главный вопрос. – И почему на ней – твой знак?
Энефрет поднимает истертые веревками запястья женщины к лицу и смотрит на них. На моих глазах раны затягиваются, чернота уходит. Она опускает взгляд на ноги, и веревки падают с них, не оставив после себя и следа.
– Эта акрай будет той, кто примет в себя магию твоего ребенка, когда он родится, – говорит она, глядя прямо на восходящее солнце. Кажется, ее глаза не боятся его яркого света. – Если ее не будет рядом, Инетис, Унныфирь и все те, кто будет находиться в одном доме с Инетис во время родов, умрут.
Передо мной возникает лицо отшельницы, озаренное вспышкой нанесенной мной обиды, лицо Инетис, искаженное страхом за своего сына, лицо отца, потемневшее от беспокойства. Всех их может убить новорожденный ребенок?
Но у меня нет причин не верить Энефрет.
– Твой сын, Серпетис, сильнейший маг, которого когда-либо знал этот мир, – говорит Энефрет. – А еще он – ребенок, который еще не умеет распоряжаться силой, которой обладает. Уже сейчас Инетис чувствует его силу, и с каждым днем ее становится все больше.
Она смотрит на меня.
– С болью и кровью приходим мы в этот мир. Боль избранного будет сильнее, если он убьет свою мать. Я не хочу, чтобы рождение сопровождала смерть, тем более что Инетис нужна своему другому ребенку. Л’Афалия сможет принять в себя его магию и сохранить ее до тех пор, пока не придет время ее отдать. Это ее путь, и потому и послала я ее сюда.
Я обдумываю ее слова недолго.
– Что должен сделать я? Я даже не понимаю ее.
– Я исправлю это, – говорит Энефрет. – Отныне и до своей смерти она будет понимать язык Асморанты. Но ты должен будешь отправить ее в Асмору как можно скорее. Время Инетис бежит.
– Ты даешь ей способность понимать меня, но не даешь мне способность понимать ее, – говорю я с усмешкой. – Ты снова делаешь меня просто исполнителем своей воли, на этот раз даже не прикрывая это каким-то предназначением. Чем ты отплатила мне за то, что я был так покорен тебе? Хозяин награждает верных слуг, а что ты дала мне?
Энефрет, казалось, обдумывает, мои слова. Ее полные губы снова растягивает улыбка, когда она делает шаг вперед и кладет свою мягкую руку мне на плечо. Ее голос может согреть даже в самую холодную ночь.
– А чего бы ты хотел, Серпетис? Попроси у меня что угодно, и я дам тебе это. Власть? После своего отца ты станешь одним из величайших правителей Асморанты. Процветание? Поля Асморы будут приносить богатый урожай каждое Цветение до твоей смерти. Любовь? Красивейшая из женщин Асморанты отдаст тебе свое сердце.
Что-то отзывается во мне в ответ на ее слова, и я отвожу взгляд. Рука Энефрет сжимается на моем плече, словно она слышит мои мысли.
– Ты не хочешь, чтобы выбирали за тебя, – говорит она. – Ты не готов идти по проторенной мной тропе, ты не хочешь знать, что будет завтра.
Рука Энефрет касается моей щеки. Пальцы холодны как лед, и я неосознанно отдергиваю голову от ее прикосновения.
– Потому тебе и не нужен мой знак, – говорит она. – Ты не готов подчиниться моей воле. Ты идешь по своему собственному пути и пойдешь до конца, даже если этот путь приведет тебя в никуда.
Энефрет отступает и отворачивается от меня, снова закрывая волосами лицо, и я понимаю, что разговор окончен.
– Я отправлю ее в Асмору, – говорю я. – И я выбираю процветание. Я хочу, чтобы Асмора снова стала Цветущей долиной. Я хочу, чтобы в Хазоире снова забили источники, чтоб в реки вернулась рыба, а в вековечный лес – зверье.
Она чуть поворачивает лицо, золотистым вспыхивает глаз.
– Я думала, ты выберешь любовь. – Колени Энефрет подламываются, и с жалобным криком Л’Афалия падает на землю.
Она и воин, не понимающий, когда это пленница успела освободиться от веревки – оба одинаково ошеломлены. Акрай приходит в себя первой, оглядывает свои запястья, поднимает на меня полный благоговения взгляд.
– Инифри! – восклицает она, воздевая руки к солнцу. – Инифри!
Она готова целовать места, где были раны. Снова и снова смотрит акрай на свои руки и снова и снова повторяет имя Энефрет. Она счастлива. Стоя на коленях в пыли, почти голая и едва избежавшая смерти, она рада не тому, что все еще жива. Она рада милости, которой одарила ее богиня.
– Отойди, – говорю я воину, и акрай вскидывает голову, услышав мой голос. Глаза ее становятся огромными, закрывая едва ли не пол-лица. Она осознает, что понимает мои слова, и открывает рот, видимо, для очередной хвалы богине, когда я продолжаю:
– Энефрет говорила со мной через тебя. Ты теперь понимаешь меня и сможешь понимать наш язык в том месте, куда я тебя отправлю.
Я поднимаю руку, когда она все-таки пытается заговорить.
– Я не пойму тебя, так что выслушай. Ты отправишься в Асму, в город, где живет мой отец, владетель этих земель. Ты станешь хранителем магии у моего… у ребенка, которого родит женщина по имени Инетис. Так повелела Энефрет. Так повелеваю я.
Она слушает меня очень внимательно, только покусывает губу. И когда я замолкаю, акрай склоняет голову и кланяется мне, касаясь лбом земли.
Даже не зная ее языка, я понимаю этот ответ.
35. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
– Прибыл скороход, – говорит Унна, входя в сонную с ведром горячей воды для мытья. – Я видела через окно. Кажется, это из Шинироса.
Я скидываю с кровати грязное белье и отпихиваю ногой в сторону. Пока Унна собирает его, чтобы отнести для стирки, я расстилаю новое. Взбиваю валик под шею, складываю одеяло, кладу поверх него еще одно для тепла. Ночи все холоднее, а ребенку нужно тепло.
– В последнее время все скороходы идут только оттуда, – говорю я, не глядя на нее. – Нам все равно никто ничего не скажет. Даже если началась война.
Я жду, пока Унна выльет воду в таз, и скидываю с себя одежду, оставаясь совершенно голой. Она отводит взгляд, хоть уже видела мое тело, и краснеет до ушей, когда я поднимаю ногу, чтобы кончиком пальца попробовать воду в тазу.
Достаточно горячая. Тело уже ломит от предвкушения, и я нетерпеливо забираюсь ногами в таз.
– Я заберу, – говорит Унна, когда я наклоняюсь, чтобы собрать с пола одежду. – Купайся. Я отнесу одежду и белье и принесу нам трапезу. Ты ведь голодна?
Я киваю, глажу рукой живот и молчу. Ребенок тянет из меня много сил, и мне приходится есть за двоих – так много, что Унну, похоже, это пугает. Но плод растет очень быстро и требует много еды. Я уже ела сегодня трижды, но не откажусь еще раз, хоть солнце еще и не пересекло верхушку неба.
– И попроси девушек, чтобы принесли вечером молока, – напоминаю я, когда она выходит. – Мне хочется молока.
– Скажу, – отвечает Унна.
Она выскальзывает за шкуру, оставляя меня одну, и я усаживаюсь в таз. Горячая вода приятно освежает вспотевшее тело, и я набираю ее в ладони и умываюсь, прежде чем начать мылиться. Мыло, которое передала мне травница Мланкина, сделано из каких-то целебных цветов. Я ставлю чашку рядом и зачерпываю немного, чтобы растереть между пальцами и нанести на тело – и на живот, который становится все больше.
Еще несколько дней назад я могла влезть в свои сокрис. Вчера я отдала их девушкам, чтобы расшили в талии.
После рождения Кмерлана я приказала сжечь всю одежду, которую носила во время беременности – все сокрис и корсы, пропахшие дымом костров, на которых казнили магов. Мланкин отнесся к этому холодно, просто молча позвал девушек, чтобы с меня снова сняли мерки. Эту одежду я тоже прикажу сжечь. Мне не нужно напоминание о ребенке, которого у меня заберут сразу после рождения. Я не хочу привязываться к нему, не хочу давать ему имя, не хочу думать о том, на кого он будет похож.
– Мам, к тебе можно? – спрашивает за шкурой Кмерлан, и я вздрагиваю от неожиданности, услышав его голос, а потом быстро смываю с тела мыло и выбираюсь из таза, расплескивая воду.
– Погоди! – кричу я, и он послушно ждет, пока я оденусь. Ради Кмерлана я готова прервать мытье. Воду можно согреть снова, а сына я вижу так редко. Я вытираюсь куском ткани, надеваю через голову рубушу и забираюсь под одеяло, укрывшись до пояса. – Все, можно.
Он поднимает шкуру и проскальзывает внутрь. Я замираю, увидев сына, потом развожу руками и качаю головой.
– Ну, надо же. – Волосы Кмерлана совсем по-взрослому заплетены в косу. Пухлые щеки его красны от удовольствия, ему явно нравится его новый вид и мое удивление. – Очень красиво. Тебя отец пустил?
Он пожимает плечами.
– Нет. Я не спрашивал, ему не до этого. Пришел скороход из Шинироса. Серпетис прислал вести.
Я не спрашиваю, что за вести он прислал, мне неприятно даже слышать его имя. Кмерлан разделяет мою неприязнь, и упоминает о брате редко. Мланкин совсем позабыл о своем младшем сыне в те дни, пока Серпетис был в Асме. Вспомнил только тогда, когда тот уехал в Шин.
Кмерлан – ребенок, но он запомнил. Он по-прежнему предан отцу, и мне больно сознавать это, но навещает он меня еще и потому, что хочет ему досадить. Как-то еще в начале Холодов, сразу после нашего с Мланкином памятного разговора, Кмерлан прибежал в мою сонную со слезами на глазах. Он так долго плакал у меня на груди, так долго повторял «Я теперь только твой сын», что я расплакалась вместе с ним. Ребенок пяти Цветений от роду не должен расти так – лишенный матери, ставшей пленницей в собственном доме, лишенный отца, который просто заменил его другим ребенком. Кмерлан уже успел проститься со мной и встретиться снова. И в том, что происходит сейчас с его мамой и папой, он винит не Мланкина и не меня.
Он считает, что во всем виноват Серпетис.
И я боюсь его разубеждать в этом, потому что вера его в отца слишком слепа, и он, скорее, решит тогда, что виновата во всем я. Я не хочу его потерять снова. Серпетису все равно, ему не нужна любовь брата, которого он никогда не знал. А мне нужен сын.
– Где твоя Уннатирь? – спрашивает Кмерлан, оглядываясь вокруг. Он замечает таз с водой и мыло. – Ты собралась купаться? Я прервал тебя?
– Я никуда не тороплюсь, – говорю я с улыбкой. – Позволь мне посмотреть на твою косу поближе.
Он садится рядом со мной на постель и поворачивается спиной, и я провожу пальцами по темным волосам, таким же, как мои. Коса заплетена крепко, ни волоса не выбивается из сплетения. Я наклоняюсь и целую Кмерлана в макушку совсем легким поцелуем, и тут же охаю. Ребенок толкается в животе, сильно, почти до боли, словно ощутил совсем рядом присутствие своего брата.
– Ты чего, мам? – спрашивает Кмерлан, поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня.
– Ничего, – говорю я. – Ничего, неловко наклонилась.
Я слышу голос Унны за шкурой, и вот она оказывается в сонной со стопкой свежих покрывал и одеждой в руках. Она склоняет голову при виде Кмерлана:
– Фиоарна.
– Оставь нас, – говорю я ей, и, положив белье на постель, Унна выскальзывает из сонной, не сказав ни слова. Она не любопытна.
Я снова чувствую, как толкается ребенок, но теперь успеваю сдержать удивленный возглас. Кмерлан рассказывает мне, как попросил одну из девушек заплести ему косу, и как ловко и быстро она это сделала, он даже не заметил.
За шкурой снова голоса, и на этот раз я это кто-то чужой. Я едва успеваю накрыться одеялом до шеи, чтобы спрятать тело, как шкура поднимается. Унна кажется разъяренной квочкой, у которой пытаются украсть цыплят, она заступает дорогу воину в два раза больше себя и пытается заслонить дорогу.
– Разве ты не знаешь, что в сонную син-фиры запрещено заходить мужчинам? – спрашивает она, глядя в лицо ошарашенного солдата. Его лицо мне знакомо, это кто-то из охраны Шудлы. – Ты должен выйти и передать послание через меня!
Воин отодвигает ее и отступает в сторону, давая дорогу самому Шудле и почти вталкивая в сонную какую-то незнакомую женщину, которую я пока не успеваю разглядеть. Кмерлан соскакивает с моей постели в мгновение ока, отступает к окну, держась подальше от советника отца, но не покидает сонной.
Заметив фиоарну, воин тушуется. Одно дело – опальная правительница, совсем другое – любимый сын нисфиура Асморанты. Он оглядывается на Шудлу, и тот милостиво разрешает ему уйти.
– Жди за шкурой, – и воин исчезает, оставив нас.
Правая рука владетеля земли от неба до моря и до гор, Щудла мог пройти мимо охраны у моего порога без малейшего сопротивления. Этот натиск, эта сила были демонстрацией – чтобы еще раз напомнить мне, какое положение я теперь занимаю. Женщина, которую он привел с собой, жмется к стене за его спиной и, кажется, даже плачет. Кто она и зачем он ее привел? И почему он вошел в мою сонную в дни, когда это запрещено делать мужчинам?
– Ты нарушаешь запрет правителя, – говорю я.
– Правитель и послал меня к тебе, – отвечает Шудла, склонив седую голову и глядя в пол. – Син-фиоарна и определенный наследник Асморанты Серпетис передал послание с южной границы Шинироса. Оно срочное. Прости, что пришлось потревожить тебя, син-фира. Но дело важное и касается благополучия – твоего и твоего ребенка.
Я неосознанно подтягиваю колени к груди, не зная, что сказать в ответ.
Серпетис передал послание мне? Он говорил о ребенке – об избранном, которого зачал по воле Энефрет с женой своего отца? Нет, этого не может быть. Он не обменялся со мной и парой слов с тех пор, как мы пришли в Асму, а про ту ночь вообще словно забыл, как будто ее и не было.
– Что за послание? – спрашивает Кмерлан, разрывая повисшую тишину.
Шудла склоняет голову теперь уже перед ним.
– Повитуха для син-фиры, – говорит он, и я чувствую, как кровь бросается мне в лицо.
Серпетис прислал мне повитуху? Он сам решил поиздеваться надо мной по примеру своего отца или они сговорились?
Я едва сдерживаю гнев.
– Повитуха? – повторяю я. – Повитуха? Но у меня есть повитуха, мне прислуживает Уннатирь из Шинироса!
Мланкин разрешил Унне остаться, если это означало, что я не буду его беспокоить и не буду покидать сонную. Неужели он решил нарушить данное им слово? Неужели ко мне решили приставить нового соглядатая, раз старый покинул Асмору, чтобы присоединиться к войскам на границе?
Шудла оборачивается и делает женщине знак выступить вперед. Я удивленно вздыхаю, разглядев ее, Кмерлан и Унна тоже.
Темные волосы. Сероватая, как выбеленный солнцем камень, кожа. Темные круглые, как у рыбы, глаза. Она одета в одежду с чужого плеча и кажется моей ровесницей или чуть постарше. Женщина находит меня взглядом и тут же падает на колени и лбом касается пола. Шудла подпрыгивает на месте от неожиданности, но не пытается ее поднять. Кажется, он вообще избегает касаться ее.
– Встань! – говорю я резко и громко. – Встань и назови свое имя!
Она послушно поднимается, оглядываясь вокруг, и прижимает руку к груди.
– Л’Афалия, – женщина снова падает на пол и снова касается камня лбом.
Это странное имя для наших краев, но я уже поняла, что она – не из Асмы и, скорее всего, даже не из Асморанты. Почему Серпетис прислал мне чужеземку? В голове крутятся одни вопросы, на которые у меня пока нет ответов.
– Поднимись же, – нетерпеливо говорю я. – Ты пришла от Серпетиса?
Она кивает.
– Зачем он тебя послал?
Женщина что-то говорит и запускает руку в волосы, поворачиваясь ко мне спиной – неслыханное неуважение, поскольку я не закончила разговор. И я уже готова вспылить, когда Л’Афалия снова падает на колени и обнажает затылок.
На шее женщины горит знак Энефрет – такое же колесо, как у меня и Унны. Шудла наклоняется, чтобы разглядеть поближе, но женщина отскакивает от него так быстро, что мы едва замечаем ее движение. Вот она стоит на коленях на полу – а вот уже почти рядом с Кмерланом, замершим у окна. Она отшатывается и от него и растерянно замирает, встретившись со мной взглядом.
