Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)
Я слышал, как Инетис звала Энефрет, слышал, как имя Инифи шептала Л’Афалия, виновато отводя взгляд. Они зовут ее, но она не приходит. Она не собирается помогать, не собирается облегчать Инетис ее участь – и все же они зовут ее, но потому ли, что верят в ее силу или потому что больше просто некого звать?
Раненых с линии укреплений все привозят и привозят. Мне приходится уступить свою постель воину с отрубленной рукой. Вокруг его раны к вечеру начинает расползаться уже знакомая мне чернота. Мази Унны и Цилиолиса на всех не хватает, и ее используют только на самых страшных ранах. Но раненых слишком много.
Я подумываю о том, чтобы возвратиться к укреплениям, но Инетис со слезами на глазах умоляет меня остаться.
– Если я умру, кто защитит ребенка? Кто у него останется, если я погибну?
И я не знаю, что с отцом. Вести о правителе пришли лишь раз, когда воины рассказали мне о гибели Барлиса и Асклакина – их обоих окружили и буквально разорвали на куски зеленокожие твари. Правитель жив и перебрался в центр города. Укрепления держатся из последних сил. Скоро падут и они, и тогда Шин захлестнет зеленая волна, и в этом наводнении погибнем мы все.
Я обещаю Инетис позаботиться о ней и Кмерлане, если потребуется. Обещаю собственноручно убить их, если зеленокожие нагрянут сюда, облегчить их смерть. Я клянусь клятвой, нарушить которую еще в прошлое Цветение мне не позволила бы магия. Но теперь эти клятвы – пустые слова.
Я провожу остаток дня, тренируясь с ножом, который держу в левой руке. Кажется, я все-таки смогу убить им человека – хотя бы ребенка. От этого немного, но спокойнее.
Кмерлан забивается в угол полной народу сонной и весь день сидит там, наблюдая за ранеными, которых становится все больше. Вскоре их начинают класть уже в коридоре, и те, чьи ранения не так тяжелы, уступают свои места тем, кому совсем худо. И таких много. Я знаю, что уже завтра здесь пройдется своей темной поступью смерть, и раненых станет меньше. А потом еще меньше, потому что лихорадка первыми расправится с теми, кому досталось больше, а потом доест и легкораненых. И даже тех, кого только царапнул кривой зуб зеленокожей твари, пришедшей из-за реки.
Раненые рассказывают о страшной бойне, которая закончилась прорывом обороны у северной стороны, возле дома фиура. Зеленокожих было много, они грызли, кусали и рвали на части, не замечая ни друсов в груди, ни мечей в животах. Их можно было остановить, только отрубив голову. В наступающих сумерках люди Асморанты бежали до первых домов, где укрылись от холода – но не укрылись от врага.
– Когда все закончилось, и мы вышли из дома, земля была желтая и зеленая от их крови. Мы тыкали в них друсами из окон, а они все лезли и лезли… Пока побережники не дали команду отступить.
– Они с ними? – спрашиваю я. – Идут сзади, как и тогда?
Воины кивают.
– Сначала спускают зеленых с цепи, как собак, – говорит один.
– А потом, когда они прорываются, то идут сами, – добавляет другой.
Я оглядываюсь на сонную Инетис, откуда не доносится ни звука. Ее магия могла бы убить их всех. Один миг – и Шину была бы дана передышка. И мы бы смогли подготовиться, смогли бы что-нибудь придумать, будь у нас время.
Время…
Закатное солнце заглядывает в окно, озаряя меня золотистыми лучами, и лицу становится жарко. Я отворачиваюсь, прикрыв глаза, но темнее не становится. Золотистое сияние лишь усиливается, наполняет собой воздух, заставляя кровь биться в жилах все быстрее.
Я уже знаю это сияние и этот жар.
Я вскакиваю на ноги вслед за встревоженными воинами, и сердце подпрыгивает к горлу, собираясь совершить головокружительный толчок и выскочить из груди. Глаза застит красный туман, и только благодаря тому, что я уже так хорошо изучил и коридор, и расположение сонных, я могу найти путь.
– Инетис! – я распахиваю дверь и падаю на колени, когда из носа начинает течь кровь. Магия пронзает меня сотней нагретых добела солнечных копий, сердце бьется так быстро, что я даже не могу вздохнуть. – Инетис, останови его! Останови!
Я не вижу ее, не вижу Л’Афалии рядом с ней – только нестерпимое сияние, только стук крови в ушах, становящийся все сильнее… сильнее…
Я слышу крик и падаю на пол, погружаясь в темно-красное марево.
Не знаю, сколько я лежу в нем, пока сердце не замедляется и не возвращается обратно в грудь. Я чувствую, как меня поднимают и укладывают на бок, как омывают ледяной водой лицо.
Я открываю глаза. На висках – тряпки, смоченные холодной с травами водой, у кровати – внимательная лекарка. Я вскакиваю, и она испуганно вскрикивает и пытается уложить меня обратно.
– С правительницей все хорошо?
Она кивает.
– С ней одна из целительниц.
Я спускаю с постели ноги и твердо ставлю их на пол. Как и в прошлый раз все кончилось сразу же, как погасло сияние, но меня тревожит эта вспышка и то, что она принесла.
Я заглядываю в сонную, где лежит и смотрит в потолок пустыми глазами Цилиолис. На какое-то мгновение я от души желаю, чтобы это был он, но сразу же корю себя за малодушие. Он страдает так же, как и его сестра. Он чувствует ту же боль.
Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в реку, и открываю дверь в сонную Инетис. Лекарка лежит на полу возле ее кровати без сознания, я вижу на ее ладони ярко-алый ожог. Л’Афалии нет нигде, и теперь меня никто не может удержать.
Я подскакиваю к Инетис и хватаю ее за плечи. Ладони словно погружаются в кипяток, но я успеваю встряхнуть ее достаточно сильно и ударить по щеке, чтобы заставить прийти в себя и закричать прямо в растерянное лицо:
– Где Л’Афалия? Где Л’Афалия, куда ты ее перенесла?!
На мой крик прибегают лекарки. Они быстро уносят потерявшую сознание женщину прочь и закрывают за собой дверь, не сказав мне ни слова. Кажется, они напуганы – так сильно, что даже не подумали о том, что оставляют рожающую женщину наедине с мужчиной. Я отмечаю это краем ума, когда поворачиваюсь к Инетис снова и смотрю в ее переливающееся золотыми всполохами лицо.
Она перенесла Л’Афалию, и теперь ее магию некому будет подавить, если она проснется. Руки горят, на ладонях вспухает красная, обожженная кожа – к Инетис нельзя прикоснуться уже сейчас, а что будет дальше?
– Ты умрешь, когда родишься, – говорю я, и мне все равно сейчас, слышит меня сама Инетис или нет. – Ты злишься не на тех, ты делаешь больно людям, которые хотят тебе помочь. Твоя мать умрет, если к ней нельзя будет прикоснуться. Ты умрешь. Сразу же после рождения умрешь, потому что сюда вот-вот нагрянут зеленокожие люди с мордами вместо лиц, и они убьют нас всех.
Я жду очень долго, но по телу Инетис только пробегает длинная судорога – и все. Мне никто не отвечает. Быть может, эта вспышка была последней, и ребенок и вправду уже умер, а скоро умрет и сама Инетис.
Проклятая Энефрет.
Проклятые зеленкожие.
Проклятая магия.
Я выхожу из сонной, оставляя Инетис одну, совсем одну впервые за три дня, и мне не жалко ее и не жаль того, кто сидит у нее внутри.
Воины снуют по коридору туда-сюда, кто-то выбегает наружу и тут же возвращается, и все они слушают – и слышат то, что слышу я, когда повинуюсь этой общей суматохе и выхожу на холод, в сумерки, заполненные гомоном голосов. Небо ясное и кажется черным. Чевь уже убывает и похожа на прилепленный на темное сукно кусок грязи. Она темного, почти серого цвета, как старое денежное кольцо, и едва разгоняет сгустившийся над домами мрак.
– Слышите? Слышите? – говорят голоса вокруг. – Слышите?
– Что происходит? Что происходит?
Вокруг начинают цыкать, шикать и всячески призывать к тишине. Наконец, она воцаряется. Я не слышу сначала ничего, но потом ветер с южной стороны доносит до меня крики. Но это не крики с укреплений, это как будто ближе.
– Они прорвались, – шепчет кто-то.
Но этого не может быть. Если зеленокожие прошли так далеко, это значит, что на юге стена пала окончательно, и Шин практически в руках врага – спустя всего три дня боя против войска Асморанты, спустя целых три дня мучений Инетис.
– Нам нужно готовиться, – говорит кто-то громко, чтобы его слышали в обоих домах. – Забивайте окна деревом. Не выходите на улицу одни. Нам нужно готовиться к бою!
Я возвращаюсь в дом, меня пробирает дрожь. Мне кажется, я слышу шелест незнакомой речи даже здесь, в стенах дома, где лекарки с бледными лицами готовятся к вечерним перевязкам.
И, как будто, привороженного, меня снова тянет в сонную, где рожает Инетис.
Очаг в ней еле горит, и одна из лекарок подкладывает орфусу, чтобы затопить пожарче. Похлебка на куже стоит нетронутой, кувшин с водой – тоже. Лицо Инетис кажется влажным, на ворот рубуши натекла вода.
– Я пыталась ее напоить… – начинает женщина.
– Что с правительницей? – перебиваю я.
– Она умирает, син-фиоарна, – отвечает женщина. По телу Инетис пробегает золотистая молния, следом – схватка, но сколько бы она ни длилась, правительница Асморанты не издает ни вздоха, ни стона. Наконец, тело ее расслабляется. – Я хотела бы поменять постель, но…
– Лучше к ней не прикасаться, – говорю я, и женщина кивает. – Оставьте ее. Я побуду здесь.
Она приподнимает брови, но от вопроса воздерживается. Я уже провел здесь так много времени, что о любых приличиях можно забыть. Я открываю пока еще не забитое окно, снова впуская в сонную холодный воздух, когда позади раздается голос:
– Она не слышит меня.
Я не оборачиваюсь, хотя руки сжимаются в кулаки.
– Она умирает. И ты умрешь вместе с ней.
– Она забирала у меня магию. – И он не об Инетис.
– Поэтому ты отправил ее прочь? А что тебе сделала Унна?
– Она жалела меня. Я отправил ее далеко отсюда. Я не хочу, чтобы она жалела меня.
Я поворачиваю голову и смотрю на Инетис. Она лежит спокойно и даже как-то умиротворенно. Вот только закрытые глаза светятся изнутри золотым, как будто из них хочет прорваться солнце.
– Зеленокожие могут прийти сюда, – говорю я. – Они убьют тебя.
– Я убью их сначала.
– Но тебе некому будет помочь потом. Ты останешься совсем один.
– Со мной будешь ты и Цилиолис.
Я качаю головой и ухмыляюсь ему, зная, что он меня не видит. Я? Нет. Если Инетис умрет, нам всем недолго останется, и судьба какого-то не рожденного ребенка – последнее, что будет меня волновать.
– Я ухожу, – говорю я. – Тебя не может коснуться ни один человек. Ты уже обжег мне руки, а мне еще нужно сражаться.
– Ты не можешь меня бросить, ты мой отец!
– Твоя мать сейчас при смерти, но тебя ее жизнь не беспокоит. А меня не беспокоит твоя.
Он долго молчит. Еще одна схватка – и Инетис как-то сдавленно вскрикивает, но глаз не открывает.
– Смотри же, отец, – говорит Избранный, и вокруг меня все исчезает.
Исчезают стены дома, исчезает снег и небо. Мы оказываемся в никогда и в нигде, несемся навстречу бесцветной пустоте, ибо даже тьма – уже не пустота. Я ничего не вижу, но я не слеп. Я ничего не слышу, но я не глух.
Я не чувствую времени, не знаю, сколько его прошло. День, Цветение, сотня Цветений?
Постепенно в пустоте проступают голоса и образы, рожденные снегом: серые птицы, которых уже видел вчера, несут в черных клювах белоснежные ветки каких-то неизвестных мне деревьев. Кроваво-красные камни – глаза птиц – смотрят на меня, клювы разеваются – и ветки летят вниз с огромной высоты.
Мы где-то высоко над Цветущей долиной. Я вижу под собой тонкую ленточку Шиниру, блестящую прозрачным ледяным одеянием, зелено-черный сожженный лес у ее берега, убегающую вдаль дорогу – Обводной тракт.
Я вижу идущие к Шину войска, вижу стоящие вокруг Шина войска, вижу войска, направившиеся дальше на север, в Асмору. Побережники привели с собой большой отряд зеленокожих. Я слышу их дыхание, чувствую его смрад – губительный для людей суши, отвратительный, полный заразы смрад.
– Темволд выводят их для охоты в океане, – говорит мне тонкий голос Инетис – Избранного. – Они живут в воде, редко выбираются на сушу, и темволд пришлось постараться, чтобы привести их сюда. Этих они растили пять Цветений. Они не живут долго и не выживут долго в снегу Асморанты, но Жизнь уже скоро начнется. Те из них, кто замерз на пути сюда, дадут жизнь шмису уже с первыми лучами солнца. В Асморанту придет мор, и Шиниросу придется несладко.
– Ты ведь можешь остановить их.
– Мне больно. Я не могу удержать в себе столько магии, я не могу справиться с ней. И моя мама не помогает мне. И ты мне не хочешь помочь. Почему я должен помогать вам?
– Если ты видишь так далеко, ты должен видеть и совсем близко, – говорю я. – Зеленокожие убьют всех вокруг тебя. Ты останешься здесь один, если не постараешься нам помочь. Мы не сможем тебя спасти, если умрем.
Я вижу кольцо воинов, окружившее Шин. У городских стен со всех сторон идет ожесточенная битва, но один отряд врага пробился с юга, сметя с лица земли палатки лекарей, и уже несется сюда, следуя за повозками, везущими в лекарский дом раненых. Они скоро будут здесь.
– Ты видишь их? – спрашиваю я. – Они идут сюда. Здесь нас только горстка раненых воинов, и нам их не удержать.
Избранный спускает нас вниз, и мы оказываемся над крышей дома, в котором сейчас находимся. С севера поднимается холодный ветер, и я знаю, что он предвещает беду.
– Твой отец сделал мне больно. Твой отец сделал больно маме. Это из-за него я теперь не могу справиться с магией. Я унесу маму отсюда, я не стану вам помогать.
– Куда ты перенес Унну? – спрашиваю я, и вдруг резкий удар отшвыривает меня на землю в сонной правительницы Асморанты.
Ее корчит от боли, но Инетис снова не кричит и не приходит в себя. Я вижу растекшуюся под ней лужу крови, слышу сбивающееся дыхание. Она борется за каждый вздох, но ее надолго не хватит.
Что убьет ее раньше – роды или клинок побережника?
– Маме плохо. Я заберу ее отсюда, и заберу тебя, чтобы ты нам помог, – говорит Инетис хриплым голосом. – И все останутся живы.
Если он перенесет нас в Асмору, я смогу сжечь одеяло – я надеюсь на то, что слова Цилиолиса правда – и помогу ему родиться. Но Инетис без Л’Афалии придет конец. И Шину придет конец. А через несколько дней войско побережников доберется до Асмы, и бой там будет очень короткий, потому что у Асморанты больше не останется ее воинов.
– Я не стану тебе помогать, если ты не поможешь мне.
Золотистые глаза Инетис открываются и широко смотрят на меня.
В дверь что-то громко бухает, и я слышу крики. Кажется, мое путешествие заняло много времени, я вдруг начинаю осознавать, что за окном уже снова темнеет, и что с улицы доносятся совсем не наши, не шиниросские голоса. Как будто в ответ на мои слова, шкура резко приподнимается, и я едва успеваю увернуться от руки с мечом, зубья которого жадно ощерились в надежде попить свежей крови.
Они уже здесь. Они уже пришли сюда.
Я бездумно хватаюсь за нож и вонзаю его в зеленую морду, заглянувшую следом, и жуткий вопль дает мне понять, что удар достиг цели. Нож снова входит в плоть, как в масло, но я не успеваю его вытащить – он остается там, в голове зеленокожей твари, которая визжит от боли и мечется снаружи. Но их там так много, и следующий удар мне отразить нечем. Я поворачиваюсь к кровати, где Инетис выгнулась дугой в следующей схватке, ищу глазами что-то, что можно использовать, как оружие, но почти сразу понимаю, что все бесполезно.
Это конец.
– Спасии-и-и-ите! – кричит кто-то совсем рядом. – Зеленокожие! Они идут! Они повсюду!
Я в растерянности бросаюсь к двери и прижимаюсь к ней спиной, хотя понимаю, что удержать ее долго вряд ли смогу. Зеленокожие в окне, зеленокожие за спиной, и, похоже, нам все-таки пришел конец.
– Помоги нам! – рычу я на Инетис. – Ведь ты же Избранный, ведь ты же можешь спасти нас всех! Инетис, приди же в себя, прикажи ему, ведь мы все здесь умрем!
Снаружи доносятся отчаянные крики лошадей и людей и звуки удара о плетеную дверь. Я выскакиваю из сонной только на мгновение. В мешанине тел и голосов так трудно найти то, что нужно, но я пробиваюсь в дальнюю сонную, хватаю за руку смертельно испуганного Кмерлана и тащу за собой. Я успеваю заметить навалившихся на наружную дверь лекарок и воинов. Они держат оборону, но долго все это не продлится… и они уже не надеются на Инетис так же, как уже не надеюсь на нее я.
О, мама. О, отец. Я надеюсь, все случится быстро. Я надеюсь, это будет удар мечом в сердце, лишающий жизни в одно мгновение.
– Мама! – плачет Кмерлан. – Мне страшно!
– Сядь на пол и закрой голову руками! – кричу я, толкая его в сонную, где в очередном приступе боли бьется его мать.
Плотнее прижавшись к двери, я закрываю глаза, готовясь встретить смерть. Стук в дверь просто не может быть настоящим. Кто стучит в дверь во время войны?
– Серпетис! – Мне чудится, или я слышу голос Л’Афалии? – Серпетис, открыть, это я!
Этого просто не может быть, но она кричит снова, и когда я открываю дверь, это на самом деле она – залитая чужой кровью, с рваной раной в боку, но все же живая и здесь. Я никогда еще не был так рад ее видеть.
– Там зеленокож! – рыдает Л’Афалия у меня на груди, и слезы льются ручьем по ее темному лицу. – Они убил моя лошадь! Убил моя красивыя лошадь! О, Кмерлана, ты тут!
Она бросается к нему и целует в лоб, а звуки смерти снаружи тем временем становятся все сильнее.
– Где ты была? – спрашиваю я, но она только мотает головой и кричит, когда в окно пролезает рука с мечом.
И еще одна.
И еще.
Руки с мечами шарят по стене, головы пытаются протиснуться в окно, и спустя короткое время я слышу, как истошно кричат девушки-лекарки.
– Прощай, Серпетис! – кричит Л’Афалия, обхватив Кмерлана руками. – Прощай!
Толчок в дверь заставляет меня упасть на колени. Я едва успею вскочить, как он повторяется, и теперь его сила отбрасывает меня на кровать, прямо на живот Инетис, и это прикосновение снова обжигает меня – сильно, так, что наверняка останется яркий, горящий след.
На мгновение передо мной оказывается лицо Инетис, и на этот раз на меня действительно смотрит она, а не Избранный.
– Помоги, – шепчу я.
Л’Афалия визжит, прижимаясь к стене, закрывая Кмерлана своим телом а я падаю и только успеваю заметить, как в сонную врывается пара смуглокожих воинов. Один подбегает к ней и заносит над ее головой меч…
Затем все заслоняет золотистый свет.
На этот раз в нем холод – смертный холод, уничтожающий все живое, замораживающий сердце, пробирающийся в кровь, заставляющий ее застыть льдом прямо в жилах. Я пытаюсь выдохнуть – но воздух замерз в груди. Я гляжу на свою руку, которую успел вытянуть вперед, заслоняясь от света – и вижу, как ее медленно начинает покрывать иней.
Сердце с пугающей плавностью совершает толчок, и свет пропадает так же внезапно, как и появился.
Я вижу склонившееся над собой зеленокожее лицо, и кричу, когда понимаю, что эти зубы готовы вонзиться мне в шею. Но зеленокожий застыл неподвижно и только смотрит на меня. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что с остальными случилось то же. Застыли. Замерли. Заледенели. Затихли.
И только Кмерлан скулит у стены, а Л’Афалия повторяет «темволд, темволд», обхватив его руками.
Ей вторит Инетис, корчась на постели в новой схватке.
– Больно, больно, больно!
Она спасла нас. Я нащупываю ее руку и сжимаю, принимая боль с благодарностью. Я жив. Мы живы.
– Я здесь, – говорю я ей слова, которые приходят откуда-то из темной глубины моего разума. – Я здесь, Инетис, я здесь.
И она пожимает мою руку в ответ.
Я поднимаюсь. Крики по-прежнему отдаются у меня в ушах, но теперь они другие. Я слышу звуки боя снаружи и внутри, но теперь и они другие.
Зеленые и смуглые фигуры застыли, готовые напасть – но им уже не суждено напасть никогда, не суждено больше убить ни одного человека.
– Я не смогла убить их, – говорит мне Инетис, когда я медленно подхожу к одной из фигур, той, что занесла меч над самой Инетис. – Я больше не хочу убивать…
Она не может, но я смогу.
Я поднимаю с пола выпавший из руки смуглокожего воина меч и приказываю Инетис, Л’Афалии и Избранному закрыть глаза.
Вскоре все оказывается кончено.
Все воины неприятеля – отсюда и насколько хватило глаз, замерзли. Они разлетаются на мелкие кусочки от единственного удара меча, и девушкам-лекаркам остается только собрать эту груду зелено-коричневого отвратительного снега и вынести из дома. Я приказываю сжечь эти останки, предать огню эту заразную плоть, не разбирая, зеленую ли или смуглую. Я помню слова Избранного о том, что весной из погребенных под снегом тел полезут шмису. Я приказываю передать всем, разнести по Асморанте весть о том, что тела врагов надлежит сжигать, чтобы Цветущую долину не постиг страшный мор.
Но я знаю, что слова Избранного сбудутся. Я знаю.
Когда серебристо-медная от доплеснувшей до неба крови Чевь озаряет своим сиянием Шин, который сегодня благодаря милости правительницы мог спать спокойно, мы: я, Цилиолис, Инетис, Л’Афалия и Кмерлан, переносимся в Асмору.
Настало время Избранного.
50. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Запах тлеющих трав наполняет воздух. Я открываю глаза. Боль ушла. Впервые за долгое время она действительно ушла, а не притаилась, не спряталась в темном углу, чтобы выскочить исподтишка в миг, когда я буду к ней не готова.
Я смотрю по сторонам, и сонная кажется мне странно знакомой. Моя кровать. Мой сын рядом. Где-то плачет ребенок, и этот плач одновременно наполняет сердце радостью и грустью.
– Ты в Асморе, Инетис, – слышу я мягкий голос. Это Елалальте, целительница Мланкина. – У тебя родился ребенок, родился Избранный, которого мы так долго ждали.
Откуда она знает? Почему она называет меня по имени? Я поворачиваю голову и вижу всех: Цилиолиса, Серпетиса, Л’Афалию. Они смотрят на женщину, держащую на руках маленький плачущий сверток. Я ошиблась, это не Елалальте. Это Энефрет, и она пришла, чтобы забрать у меня моего ребенка.
Я протягиваю руки, но сразу же роняю их на постель. Нет. Я не хочу видеть его, не хочу брать на руки того, кто с рождения мне не принадлежит. Но слезы текут по моим щекам, и слова срываются с губ сами собой:
– Оставь его мне. Не забирай у меня ребенка, пожалуйста.
– У тебя есть другой ребенок, – говорит Энефрет. – Сколько раз ты вспомнила о нем, пока была в Шине, Инетис?
Я смотрю на Кмерлана, прижавшегося к Л’Афалии, которая нежно поглаживает его голову своей рукой. Он здесь, он жив. Все хорошо. С ним была Л’Афалия, я не бросила его, я взяла его с собой, когда бежала из Асморы.
– Л’Афалия здесь, чтобы заботиться об Избранном, а не чтобы заменить Кмерлану мать, – говорит Энефрет, качая головой. Она пришла, чтобы упрекать меня? После того, как заставила меня выносить и родить ребенка, который мне был не нужен?
Но теперь он нужен мне, и я хочу увидеть его личико и взять его на руки. И я хнычу:
– Дай мне подержать его. Пожалуйста. В последний раз.
– Без Уннатирь мы не сможем уехать, – говорит Цилиолис. – Ты еще сможешь подержать его.
Его голос – как сухой шип надломленной тростинки, которую колышет ветер. Я смотрю на него: Цили бледен, губы сливаются по цвету с лицом. Я вспоминаю то видение перед ударом магии, несущиеся под нами поля, стену, палатки целителей у края укреплений, сметенные зеленокожими, растоптанные ими по пути в город.
– Глея погибла, – говорю я. Тут же спохватываюсь, когда он отворачивается от меня к окну. – Ох. Цили, прости. Прости, я не хотела.
Энефрет протягивает мне ребенка, и все мысли тут же исчезают. Сверток кажется маленьким, таким маленьким, что мне почти не верится в то, что в нем может быть что-то настоящее, живое. Мои слабые руки едва способны его удержать. Я откидываюсь на подушку и кладу ребенка себе на грудь, откидывая с головки ткань.
Я вижу красное от крика личико и темные волосики. Ребенок чихает, раскрыв маленький беззубый рот, и я улыбаюсь.
– Он похож на тебя, – говорит Энефрет, и в ее голосе тоже улыбка. Разве похож? Он уродлив, как все маленькие дети.
Ребенок открывает глаза, и я вижу перед собой темную ночную синеву. Ту же, что вижу в глазах Серпетиса, когда встречаюсь с ним взглядом. Я оглаживаю пухлые щеки мальчика, позволяю ему ухватить себя за палец, потянуть его в рот.
– Я твоя мама, – говорю я, и сердце так остро колет от осознания правды этих слов, что я ахаю. По лицу льются слезы, и я сама не знаю, в чем их причина. – Я твоя мама.
Синие глаза блуждают по моему лицу, в темных больших зрачках пляшет отсвет пламени. Я снова касаюсь пальцами щеки ребенка, и он поворачивает голову и чмокает, вытягивая губы. Он голоден.
– Мне нужно его покормить, – говорю я.
– Инетис, – начинает Серпетис. – Тебе нужно кое-что знать.
Я почти не замечаю их, я хочу поскорее приложить ребенка к груди.
– Выйдите, – прошу я. – Я хочу его покормить.
– Инетис. Ты заметила, что он слеп? – спрашивает Серпетис, и я замираю и так сильно сжимаю ребенка в руках, что он кряхтит и снова плачет. Энефрет забирает его, и я покорно ей это позволяю. Взгляд Серпетиса устремлен прямо на меня, и он повторяет: Ты заметила?..
Но я уже качаю головой, отмахиваюсь от его слов, закрываюсь до самой макушки одеялом.
– Ты лжешь! – кричу я. – Мой ребенок не может быть слепым! Не может! Отдай мне его обратно, верни его!
Я срываю с себя одеяло и соскакиваю на пол в приступе какого-то зверского безумия. На мне только тонкая рубуша, едва закрывающая колени, но мне все равно. Я готова подскочить к Энефрет, готова вонзить ногти в ее лицо, готова царапать ее собственные глаза, пока она не скажет мне, что это неправда.
– Мама! – вскрикивает Кмерлан.
– Уведи его! – рявкает Серпетис.
Л’Афалия быстро кивает и, со страхом глядя на меня, уводит моего старшего сына прочь.
Цили ухватывает меня за руки и пытается вернуть на постель. Но мне нужно еще раз посмотреть в глаза ребенку, я хочу посмотреть в их темную синь и сказать Серпетису и им всем, что они неправы. Он видит. Все дети сначала смотрят так, блуждают глазами, но потом учатся узнавать и смотреть, и мой ребенок, мой сын тоже, обязательно тоже научится.
Но они не пускают меня.
– Да дайте же вы мне моего ребенка! – кричу я, захлебываясь рыданиями.
Энефрет без слов отодвигает Цилиолиса в сторону и протягивает мне сверток. Я хватаю его и прикладываю его к груди и смотрю в синие глаза, замирая от нового укола в сердце. Это мой ребенок. Я его мама. Я его мама, хоть и не хотела его, хоть и не ждала, хоть и должна ненавидеть.
– Я поговорю с ней, – говорит Энефрет мужчинам. – Серпетис, нам нужна Унна и поскорее. Отправь кого-нибудь за ней в дом ее отца. Она там.
– Что делать мне? – спрашивает Цилиолис.
Она смотрит на него.
– Поправляйся. Путешествие будет долгим.
Энефрет усаживается на край кровати, и, пока я кормлю ребенка, молчит и лишь изредка касается меня пальцами, с которых слетают почти неощутимые золотистые всполохи.
– Это поможет тебе поправиться побыстрее. Твои внутренние раны скоро заживут. Но из-за долгих родов ты больше не сможешь иметь детей, Инетис, прости. Этот ребенок – твой последний.
Ребенок сосет грудь, сжимает пальчики в кулаки, и я смотрю на него и не хочу пока думать о том, что будет дальше. Но придется. Придется совсем скоро, ведь если враг разгромлен, это значит, Мланкин вернется в Асмору, и тогда мне придется сделать то, что я ему обещала. Уйти из Асморы, забрать Кмерлана и уйти. Прожить два Цветения до возвращения Унны и Цилиолиса, позволить Серпетису разорвать брачные узы, связавшие меня и его отца, а потом стать вдовой при живом муже и навсегда забыть о том, что я когда-то звалась син-фирой и правительницей.
– Почему он… – я сглатываю, но все-таки выговариваю это слово, – слеп?
– Твоему ребенку не нужны глаза, он будет видеть с помощью магии, – говорит она, успокаивающе поглаживая меня по плечу. – Не бойся, Инетис, никто и не заметит, что он ничего не видит. Унна и Цили помогут ему.
– Куда они пойдут? – всхлипываю я. – Зачем им вообще уходить? Почему им нельзя остаться?
Энефрет качает головой.
– Цилиолис и Унна должны рассказать миру об Избранном. Они должны добраться до самого сердца мира и вернуться обратно. Это их участь, которую я определила. И будет так.
– Но я еще его увижу? – спрашиваю я.
Она кивает. Ребенок довольно сосет грудь – самый обычный мальчик, мой сын, шепчу себе я – и кажется, даже не подозревает о том, что станет самым могущественным магом этого мира. Мне и самой трудно это себе представить. Но если Энефрет так сказала, значит, я доживу и увижу.
– Он вернется к тебе, – говорит Энефрет. – Он не забудет тебя за эти два Цветения, я тебе обещаю. Он будет любить тебя.
Я наклоняюсь и касаюсь губами вспотевшего от усилий – мальчик так усердно ест – лобика. Ребенку нужно имя, и я в растерянности начинаю перебирать имена, которые перебирали когда-то мы с Мланкином, когда ждали Кмерлана. Тогда он решил, какое имя дать сыну. Но этот мальчик только мой. Серпетису он не нужен, он для него – только напоминание о том, что хочется поскорее забыть.
Я думаю о своем отце, и имя само приходит и срывается с моих губ, когда я с улыбкой шепчу его:
– Эза.
– Эзарис, – повторяет Энефрет. – Хорошее тмирунское имя. Мне нравится.
– Здравствуй, Эза, – говорю я ребенку, и он выпускает из крошечного рта сосок и говорит отчетливое «а».
– Положи-ка пока его на постель, – говорит Энефрет, когда ребенок выпускает сосок изо рта и мирно закрывает глаза. Кажется, он засыпает уже через миг. – Он растет быстро, Инетис, и уже через несколько дней сможет сидеть. Через два Цветения к тебе вернется юноша, и я хочу, чтобы ты знала: убить его будут пытаться не единожды, и быть может, даже при тебе и люди, которых ты знаешь. Но тебе не стоит переживать. Эза бессмертен. Твой сын запомнит тебя и пронесет память о тебе через вечность. Ты запомнишься как мать Бессмертного Избранного, Инетис, дочь Эзы из Тмиру и Сесамрин.
Я кладу ребенка на постель, и он тут же открывает глаза, распихивает пеленки и тащит ногу себе в рот.
– Он… обычный, – говорю я Энефрет, и она кивает.
– Он лишен магии, и он только что родился, разве что растет чуть быстрее других детей. Он самый обычный ребенок. На ближайшие два Цветения это так. А теперь помолчи.
Энефрет закрывает глаза, и следующие ее слова разносятся по всему дому. По всей Асморе. По всей Асморанте. Плывут по воздуху, как звон вестной чаши, несут, разносят по миру весть о рождении Избранного.
Ее голосом говорят женщины и дети. Ее слова повторяют старики и молодые воины, мечущиеся на постелях в лихорадке. Она касается каждого, проникает в его сердце, зарождает в нем золотистую искру, которая будет постепенно расти и расти, пока имя Энефрет или Инифри или кто знает как еще ее назовут не станет известно всему миру.
– Вы – мои дети, – говорит она. – Избранный, рожденный правительницей Асморанты – мой суженый и брат, отец и муж, сын и внук. Его магия будет хранить вас и защищать, его сила будет питать ваши поля и наполнять рыбой ваши реки. Великое испытание послала я вашему миру, забрав у него магию, но магия эта никуда не делась. Она вернется в Избранном. Она вернется.
