Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)
– Почему? – спрашивает Цилиолис седого мага, и я тоже спрашиваю вместе с ним.
Почему Энефрет позволила стольким умереть? Почему этот день, эта ночь, это время и место?
Маг смотрит на меня так долго, что и остальные переводят взгляды. Я сжимаю руки в кулаки и тоже смотрю на них, чувствуя, как пульсирует в такт сердцу колесо Энефрет на коже. Знак, который делает меня причастным к тому, что творится. Даже если я не знаю, что именно творится и зачем.
Энефрет знала, что делает. Колесо въелось глубоко в кожу – не вырежешь ножом, не срежешь, не сковырнешь, даже вместе с мясом. Я готов был выжечь его головешкой из костра, но не смог даже коснуться ею кожи. Руку свело судорогой, и я упал на землю, выронив головешку и шипя сквозь зубы от невыносимой боли, пока Цилиолис и маги наблюдали за мной, безучастно и безмолвно, видимо, зная, что справиться с этими чарами мне не под силу.
– Если ты вернешься к нам, Серпетис, сын Мланкина, я расскажу все, что знаю, – говорит маг. – Остальное расскажет вам сама Энефрет. Ее знания многим больше моих. Мне ведомы далеко не все ее планы.
Я возвращаюсь. Подхожу к кострищу, вытягиваю вперед озябшие руки. Маги обступают нас, они безмолвны, как деревья, окружающие поляну. Угли в костре еще горячи, и я бросаю туда прядь своих волос, сорванную с куста. Она с шипением превращается в ничто. Пусть магии здесь больше и нет, но я не стану оставлять им часть себя.
Цилиолис пристально смотрит на мои руки, но ничего не говорит. Но седой маг становится рядом со мной у погасшего костра и ухватывает меня за запястье своей тонкой рукой.
– Твои пальцы еще хранят след неутаимой печати, – говорит он, подняв мою руку ладонью вперед. – Ты видишь, Серпетис…
Я дергаюсь, вырываясь, но все уже увидели то, что должны.
– Тебе не стоит так запросто трогать меня, маг, – говорю я, отступая на шаг.
Он уже не маг, но никто не поправляет меня, и я не знаю, как иначе к нему обращаться. Старик? Халумни? Пусть будет пока так, как есть.
– Я не хочу причинить тебе вред, – говорит Мастер. – Я – последний, кто хотел бы это сделать. Энефрет убила бы меня на месте, если бы я даже помыслил об этом.
– Тебе стоит перестать загадывать и начать давать ответы, маг, – говорю я. Слово снова срывается с моих губ, и на этот раз я улавливаю нечто вроде злорадства в глазах Цилиолиса, устремленных на меня. – Или, может, ты скажешь мне свое имя, чтобы я не называл тебя тем, чем ты больше не являешься?
– Это не загадки, и не игра в вопросы и ответы, – говорит Фраксис за нашими спинами. – Это предназначение. И оно свершилось тогда, когда должно было свершиться.
На этот раз за меня говорит Цилиолис.
– Но предсказатели – лжецы. Предназначения не существует. Никто не может заглянуть в будущее.
– Откуда же тогда мы знаем о тебе? – спрашивает Фраксис. Он смеется и почти сразу обрывает смех, подходя к нам, становясь по правую руку от старика-халумни, которого я отказываюсь называть магом. – Энефрет определила ваши жизни. Она сказала нам, чтобы мы не вмешивались, но наблюдали, не помогали, но охраняли. Сесамрин знала. Она пыталась защитить тебя, Цилиолис, и твою сестру. Знал и Асклакин, фиур Шинироса, и женщина из той деревни, Демерелис.
Я слышу это имя, и во мне вспыхивает гнев.
– Демерелис не была магом, – говорю я, поворачиваясь к Фраксису. – Она бы никогда не нарушила закон.
– Не была, – соглашается он. – Но вам помогали не только маги.
– Ты хочешь сказать, что она знала об Энефрет? – перебиваю я. – Что она знала обо всем этом и молчала?
Я качаю головой. Демерелис была кузнецом. Она подковывала наших лошадей и точила ножи. Она говорила мало и только по делу, и ей мой приемный отец доверял мою жизнь – так, как доверил бы свою собственную, безоговорочно, без вопросов и сомнений. Она не могла быть заодно с этим сборищем бормочущих о предназначении магов. Я не верю.
Чевь закрывают набежавшие тучи, и на поляне становится темно. Лес почти черен, и мне не так уж и хочется уходить сейчас, когда в чаще не видно ни зги. Поднявшийся ветер забирается под рубушу, взметает пепел костра и заставляет огонь ярко вспыхнуть.
– Демерелис знала, – повторяет старик-халумни, не отводя глаз от пламени. Его лицо кажется мне лицом мертвеца – глубокие тени, резкие углы, линии костей. – Она приглядывала за тобой. Но твоя деревня сожжена дотла, и мы больше не получали оттуда вестей. Как видно, Демерелис погибла?
– Ее убили, – говорю я. – У меня на глазах в начале двоелуния. Отравленной стрелой.
– В тебя тоже попадали отравленной стрелой, Серпетис, – продолжает старик. – И ты выжил, хотя должен был умереть.
– Твоя ученица использовала магию, чтобы вылечить меня, – возражаю я, но он качает головой.
– Нет. Она не могла, если ты ее попросил. А ведь ты просил ее, так?
Его слова так похожи на мои мысли. Но они не могут быть правдой.
– Он пытается сказать, что тебя защитила магия Энефрет, – говорит Цилиолис. – И это она сокрыла меня от глаз охотников за магами на целых шесть Цветений, так, халумни?
Старик молчит. На поляне воцаряется тишина, лишь ветер дует, холодя кожу и шелестя ветвями деревьев. Я слышу в его шепоте какой-то звук, но до меня не сразу доходит, что это.
– Лошади! – хрипло вскрикивает Фраксис. – Лошади! Тушите огонь!
Они начинают говорить все вместе, выкрикивать, шептать и свистеть, призывая магию – и тут же замолкают, когда осознают, что ее у них больше нет. В темноте я вижу, как они сбиваются в кучу у костра, словно испуганные дети, и как спрашивают друг у друга, что теперь делать. Они напуганы до полусмерти – все, даже самоуверенный старик.
– У нас нет оружия, – говорит Фраксис. – Но это их не остановит. Это наверняка солдаты наместника, они ищут наследника, которого мы утащили в лес. Мы должны увидеться с Асклакином, но для этого нам надо выбраться из леса живыми.
– Серпетис, ты должен помочь, – говорит старик-халумни, касаясь рукой моего плеча. – На тебя вся надежда. Во имя Энефрет, мы просим твоей помощи.
Они смотрят на меня. Все, даже Цилиолис, которому явно не по сердцу эта затея. Я, Серпетис, сын Мланкина, могу показать солдатам наместника Шинироса свои пальцы, отмеченные прикосновением к неутаимой печати. Каждый в Цветущей долине знает этот знак. Тот, кто помогает наследнику – помогает правителю Асморанты. Солдаты будут только счастливы сопроводить меня в дом наместника, и даже корсы свои одолжат, чтобы укрыть меня от холодного ночного ветра.
Холодное око Чевь снова показывается из-за туч, и одновременно на поляну ступают первые лошади. Четверо вооруженных всадников с решительными злыми лицами. Четыре смертоносных друса, готовых разрезать воздух и вонзиться в трепещущие сердца. Они подъезжают прямо к костру, напирая на нас и оттесняя назад – просто чтобы показать свою силу. И маги отступают – просто потому что не могут не отступить перед лицом этой силы.
– Кто вы такие? – спрашивает первый из всадников, позволяя своей лошади гарцевать в опасной близости от Фраксиса. Тому остается только смиренно опустить голову – наверняка чтобы они не заметили, как на щеках его играют желваки. – Я спрашиваю, кто вы такие?
Я выступаю вперед, поднимая сжатую в кулак руку. Пламя костра оказывается сзади, и всадники не видят моего лица, но они точно увидят знак печати на моих пальцах.
– Меня зовут Серпетис, и я определенный наследник Асморанты, – говорю я, раскрывая ладонь. Золотистые всполохи под кожей напоминают мне об еще одной отметине на моем теле, и я запахиваю ворот корса свободной рукой, пока они все пялятся на другую. – А кто вы такие?
Всадник наклоняется вперед. Он оценивает то, что видит впервые – редко кому в жизни выпадает шанс увидеть наследника дважды – и поднимает руку, давая знак остальным отступить назад. Они беспрекословно подчиняются.
– Не спускайте с них глаз, – говорит он, не оборачиваясь. Легко спрыгнув на землю, всадник оказывается рядом. Он прищуривается, глядя на мою ладонь, и переводит взгляд на мое лицо, когда я сжимаю руку и убираю ее за спину. – Так ты – наследник Асморанты, Серпетис. А мы посланы наместником Шинироса на твои поиски.
Он стоит против огня, и мне хорошо видно его лицо – лицо молодого самоуверенного мужчины, у которого власти чуть больше, чем у остальных. Во взгляде его нет почитания или благоговения. Он послан, чтобы найти меня, но он не собирается верить с первого слова тому, что услышит в вековечном лесу. Пусть и не знает еще о том, что лес отныне потерял свою силу.
– Я знаю, – говорю я.
– И что же ты делаешь в лесу в компании магов, благородный? Тут недавно все трясло и шаталось, но ты, кажется, вовсе не испуган. Знаешь, в чем дело?
Он слишком нахрапист, но я не позволяю себе вспылить. По крайней мере, сразу.
– Эти люди – не маги, – отвечаю я только на первый вопрос. – Разве ты не видишь?
Я отступаю в сторону, позволив Фраксису оказаться перед лицом всадника. Делаю знак рукой.
– Покажите людям наместника ваши шеи.
И они не смеют ослушаться. Я смотрю на магов и сам, но я знаю, что там увижу. Корчась и катаясь по земле, завывая и плача, они срывали с себя подвязанные на ремешки зубы тсыя. Ремешки еще валяются где-то в траве, но самих зубов нет – я видел, как упав на землю, они в мгновение ока истлевали и превращались в прах.
Маги обнажают шеи, подставляют взглядам чужаков свои белеющие в свете костра горла – смотрите и не говорите, что не видели. Их взгляды мечутся, руки неуклюжи, но им больше нечего скрывать, потому что больше ничего они не имеют. Магия ушла по мановению руки Энефрет. Они отдали ее – сами, по своей воле, во имя той, которая назвала себя хозяйкой этого мира, но теперь они как дети, оставленные матерью – беспомощны, беззащитны и растеряны.
Мне не жаль их магии, но я не могу позволить солдатам наместника отнять их жизни.
– Эти люди не маги, они такие же, как вы, – говорю я.
– Они помогли тебе, благородный? – спрашивает всадник. – Как ты сам оказался здесь, посреди глухого леса?
Я прищуриваюсь.
– На все вопросы я отвечу наместнику и мигрису. Он ведь дожидается вашего возвращения, не так ли?
Всадник кривит губы, но сдерживает резкий ответ. Их четверо, и у них есть друсы, но я знаю то, чего не знают эти уверенные в своей силе солдаты. Если магия ушла из этого мира, она ушла и из смертоносных копий. Друс опасен, как копье с железным наконечником, но он больше не поет своей магической песни, пока летит в сердце того, кого должен поразить. Эти солдаты обучены обращаться с магическим оружием, но теперь, когда магии в нем не больше, чем в мышином писке, сохранят ли оно свое мастерство?
– Мигрис и рабрис ждут тебя, наследник, – наконец, говорит всадник. – Мы отправимся в путь утром. Дорога далека, а ночью велик риск заблудиться.
– Как же вы добрались сюда? – спрашиваю я.
Всадник похлопывает себя по складкам корса.
– Наместник разрешил нам использовать дорожную траву, чтобы отыскать тебя в лесу. С ней мы не собьемся с пути.
Его голос звучит так самоуверенно, что я едва сдерживаю смех. Теперь, в лесу, деревья в котором не поменяют своего расположения, а тропинки не будут покорно ложиться под ноги тому, кто несет с собой пучок дорожной травы, мы как раз таки и можем сбиться с пути. Лес замер и не движется. Мы можем сейчас находиться не в Шиниросе и даже не в Асморе. Эта часть леса может оказаться шембученской или вовсе прилегать к горам, отделяющим Цветущую долину от Каменного водопада.
– Мы позволим вам остаться, – говорит Фраксис. – Мы разделим с вами нашу пищу и воду, если вы позволите нам отправиться с вами в Шин.
Всадник сжимает древко друса чуть крепче, но молчит. Я тоже молчу.
Я мог бы рассказать людям Асклакина, как маги напали на нас, как притащили меня в лес бездыханным, как бросили связанным в лачуге вместе с Цилиолисом. Но потом мне пришлось бы рассказать им о том, как я добыл неутаимую печать, перенесшись в одно мгновение в деревеньку у самой Шиниру и обратно. О магии. Об Энефрет.
– Наместник будет рад увидеть тех, кто помог син-фиоарне, – задумчиво отвечает всадник, глядя на Фраксиса. – Тех, кто помог ему добыть… неутаимую печать?
Он не глуп, этот молодой мужчина в запыленном корсе. Поляна, наследник, которого ищут по всему Шиниросу, знак печати и люди – не маги, почему-то живущие посреди вековечного леса – все это вопросы, на которые наместнику будет очень интересно получить ответы.
Но если Фраксис и старик-халумни не врали, часть ответов Асклакину уже известна.
Я чувствую дрожь в сердце раньше, чем начинает дрожать земля. Мне уже знакомо это сотрясение, и магам знакомо, но оно все равно пугает и путает мысли, и заставляет торопливо опуститься на траву, наплевав на гордость.
Лошади фыркают и рвутся прочь с поляны, словно за ее пределами этого землесотрясения нет, и всадникам приходится успокаивать их, выкрикивая что-то голосами, в которых явно слышится страх.
– Что это? Снова? Снова? – спрашивают они друг у друга, спешиваясь и хватая лошадей под уздцы – а те ржут и хотят сбежать, и в панике выкатывают свои блестящие черные глаза.
Тот, что стоял передо мной, задавая вопросы, тоже садится в траву. Он тоже напуган, но не спускает с меня напряженного взгляда. Земля трясется, с деревьев осыпается листва, ночные птицы шумят в ветвях – а он все смотрит на меня, и в глазах его я читаю догадку. Я не испуган так, как следовало бы испугаться. Я дрожу, сердце замирает – но это не страх перед неизведанным. Я знаю…
– Что это за знак у тебя на шее, наследник? – спрашивает всадник, перекрывая голосом крики птиц. Земля перестает дрожать так же внезапно, как и начала. Я чувствую спиной напряжение Фраксиса и остальных – они слышали вопрос и ждут, что я отвечу. – Это солнце? Откуда он взялся?
Прикрывать колесо поздно, и подходящего объяснения придумать я не могу.
– Окружите их! – приказывает всадник, поднимаясь с земли почти одновременно со мной. В его взгляде удовлетворение – он искал причину, и он нашел ее. – Мы сопроводим их к наместнику. Всех!
Я готов рвануться вперед, выхватить из его руки друс и попытаться убить, но меня останавливает рука Фраксиса, ухватившаяся за ворот моего корса.
– Нет, – тихо говорит он.
И я замираю.
Мы стоим неподвижно, пока всадники тушат костер, обыскивают лачугу и совещаются. Их четыре человека против восьми – старика я в расчет не беру. И пусть у них есть друсы, у нас есть внезапность. Я оглядываю остальных в темноте, накрывшей поляну после того, как потухает костер. Цилиолис обхватил себя руками и смотрит прямо перед собой, Фраксис покорно понурил голову, старик, кажется, едва держится на ногах. Остальные тоже не похожи на людей, готовых сражаться.
– Позволь им сопроводить нас, – едва слышно говорит Фраксис мне в затылок. – Из леса скоро полезут звери. Нам нужна защита. Пусть они приведут нас к Асклакину. Нам все равно нужно туда попасть.
– Они заблудятся и заведут нас на погибель, – отвечаю я тоже еле слышно.
– Энефрет не позволит, – говорит он уверенно. – Не позволит.
Знак на шее покалывает, словно Энефрет услышала эти слова и решила напомнить мне о том, что теперь этот мир принадлежит ей. Она могла бы перенести нас к Асклакину за промежуток между двумя вдохами. Или убить этих размахивающих друсами самоуверенных глупцов движением своей смуглой руки. Но она позволяет событиям идти своим чередом. И хоть я и скриплю зубами от осознания того, что полагаюсь сейчас на волю той, что чуть не сломала мне шею еще этим вечером, я чувствую, что Фраксис прав, и что позволить событиям идти своим чередом – лучший выход.
– Укладывайтесь спать! – слышу я резкий голос. – И не пытайтесь сбежать. Друсы догонят вас в два счета, а за краем поляны вас ждет вековечный лес. Если вы не маги…
Всадник многозначительно замолкает.
Но не только он умеет молчать многозначительно.
23. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Если магии нет больше в моем теле, то почему я чувствую? Почему слышу голоса там, где их нет, почему вижу людские силуэты где-то далеко за деревьями, почему знаю, что уже совсем скоро сюда придут?
Унна стоит рядом со мной у края поляны и смотрит в лес – туда же, куда смотрю и я. Кажется, она тоже это чувствует. Я хочу спросить ее, но почему-то не решаюсь.
Я больше не могу приказывать ветру.
Я больше не могу заставить воду повиноваться моим словам.
Но знак Энефрет на моем запястье пульсирует едва заметной болью, возвещая о том, что что-то все-таки во мне осталось. Она забрала у нас магию или нет? Я растеряна.
Глаза опухли от слез и у меня, и у той, что стоит рядом. Но мне жизнь без магии уже знакома, а вот Унна не знает, что теперь будет: с лесом, с ней самой, с Мастером, который должен скоро вернуться.
Вернуться… а я ведь тоже теперь могу вернуться домой. Мланкин не сможет обвинить меня – потому что теперь я такая же, как и остальные. Ему придется объяснить все сыну. Придется – потому что я намерена прийти в дом правителя Асморанты и спросить у своего мужа, что нам делать теперь. И повидаться с сыном, который считает свою мать умершей, потому что так захотел ненавидящий магию отец. Магия пропала, а значит, замысел правителя так или иначе удался, не так ли? И совсем нет необходимости держать мать вдали от сына и жену вдали от мужа.
Я не знаю, что и как, но я знаю, что должна вернуться в Асмору. И как можно скорее.
– Я чувствую людей, – говорит Унна, вглядываясь в предутреннюю тьму леса.
Чевь уже скрылась, уплыла на другой конец мира, отдав Цветущую долину во власть солнцу, но оно еще не проснулось, еще спит, и потому в вековечном лесу темнота такая, что белого волоса не отличить от черного. Я едва вижу Унну, а ведь она стоит в паре шагов от меня.
Унна поворачивает руку запястьем кверху и показывает мне метку. Она светится, как и моя.
– Она болит.
– Как и моя, – говорю я почему-то шепотом.
Мы смотрим на запястья друг друга. В темноте они – как два глаза, два ока Энефрет – темные с золотистыми ободками. Мерцают, подмигивают нам, словно говоря, что знают что-то, чего не знаем мы.
– Я чувствую, что кто-то идет сюда, – говорю я. – Нам лучше дождаться. Что бы это ни было, это связано с Энефрет. Это не просто так.
Унна кивает. На поляне пусто и тихо, и огонь за занавешенными окнами домика не виден. Мы провели бессонную ночь, но сна у меня ни в одном глазу. Мне словно дали пощечину и окатили холодной водой. Мысли в голове пляшут и мечутся, но они ясны.
– Вековечный лес больше не движется, – говорит Унна. – Ты заметила?
– Да, – говорю я. – И тем, кто идет сюда, ничего не помешает ступить на поляну.
Она отступает куда-то во тьму и через пару мгновений возвращается. В руке Унны – оброненный дневными незваными гостями друс, и она берет его в руку так, словно готова метнуть прямо сейчас.
– В нем больше нет силы, – говорит она, – но я умею обращаться с таким оружием. Мастер… я… Мне доводилось метать копье в человека.
– Ты убивала? – спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.
– Нет. Но я могла, если бы тот, в кого я целилась, не отпрыгнул бы в траву с тропы. Я потеряла друс, он улетел тогда за край поляны. Мастер не смог добыть новый. Они стоят дорого. Очень дорого.
Я знала, сколько в Тмиру стоил хороший друс. Цена, которую дают за породистого скакуна. Кузнецов-магов, ковавших друсы, можно было пересчитать по пальцам в моей земле. Все остальные работали с уже заговоренным железом, с чужой магией – и не всегда удачно. Перекупщики, конечно, уверяли, что вот этот друс – самый что ни на есть настоящий. Но фиуры обычно доверяли это дело магам – или брали магов с собой, если ехали на ярмарку сами.
Жившие в вековечном лесу маги редко пользовались таким дорогим оружием – было незачем. Неужели после запрета Мланкина все так изменилось?
– Откуда у твоего Мастера был друс? – спрашиваю я просто из любопытства.
Она пожимает плечами – едва заметное в темноте движение.
– Он появился вскоре после того, как у Мастера появилась я. Но он не рассказывал мне. Такими вещами не делятся с учениками.
Метка на запястье вспыхивает острой болью, и мы одновременно охаем. Я гляжу на знак, но он не изменился, по-прежнему мягко светится во мраке. Но теперь я слышу голоса. В лесу, совсем рядом с нами. Мужские голоса, которые говорят о том, что «наместник дал фальшивую траву, и теперь мы сгинем в этом лесу на веки вечные». Голоса становятся все ближе, я слышу сквозь них мягкое ржание лошадей.
Унна напрягается, ее взгляд не отрывается от края поляны. Она отставляет назад ногу и покачивается, устраивая поудобнее вес, чтобы метнуть копье с большей силой. Я не думаю, что смогла бы послать это оружие в чье-то сердце. Но она уже делала это – пусть и неудачно, и она знает, что сможет.
Из-за деревьев показывается группа людей, и мы замечаем их одновременно с тем, как они замечают нас. Кромешная тьма сменяется серым мраком, возвещающим о том, что солнце открыло, наконец, свой яркий глаз и уже готовится выбраться из теплой постели на остывший после Чеви небосвод. Если приглядеться, далеко на восходе небо уже стало светлее. Но я гляжу не на небо. Я гляжу на людей.
Их много… один… четыре… восемь…
Я скольжу глазами по силуэтам. Четверо мужчин с друсами, четыре лошади, и маги, среди которых Мастер, Фраксис…
Этого не может быть. Над воротником распахнутого корса светится крошечное колесо – такое же, как у меня и у Унны. Я делаю шаг навстречу человеку с белыми волосами, заплетенными в две неряшливые косы, и тут же слышу два имени.
Одно, произнесенное дрожащим шепотом Унны.
Второе – сказанное знакомым до боли голосом моего родного брата.
– Серпетис, – говорит она.
– Инетис, – говорит он.
Мой взгляд мечется, пытаясь отыскать Цили, и я с трудом нахожу его в этой толпе хмурых, покорных судьбе магов. Он вроде бы совсем не изменился, и все же он другой. Не такой, каким я его знала.
Со знаком Энефрет, горящим на шее.
– Инетис! – Он спешит мне навстречу, но два скрещенных друса преграждают ему путь.
– Не так быстро! – Этот голос я не знаю, но он мне уже не нравится. Слишком высокомерный, слишком уверенный. Человек, который четко понимает, что перевес сил на его стороне, и который не погнушается этим воспользоваться. – Опусти оружие, маг! – Он обращается к Унне, которая замерла с занесенной для броска рукой. – Опусти. После удара друсом не выживают, но нас четверо, а ты одна.
– В лесу незваных гостей встречают только с оружием, – говорит Унна. Ее голос странно звенит, практически срывается, но друса она не опускает. – Проходите мимо, путники. Я не собираюсь драться с вами.
Я вижу за спиной одного из людей с друсами быстрое движение мужчины с белыми волосами. Унна отвлекла их внимание на достаточное время. Беловолосый обхватывает шею ближайшего к нему человека рукой – и Цили вынимает из ослабевших пальцев жертвы друс. Я отворачиваюсь, когда поляну оглашают крики боли и смерти. Унна же отводит назад руку и бесстрастно бросает копье – в сумерки за краем поляны, где не различить своих и чужих.
Схватка короткая. Лошади вылетают на поляну, они испуганы и готовы топтать, и мы с Унной пытаемся их успокоить. Запах крови такой сильный, что меня тошнит. Я хватаю под уздцы ближайшую лошадь и утыкаюсь лицом ей в гриву. Она от неожиданности замирает, и я глажу ее по морде и бормочу успокаивающие слова – для нее или для себя, не знаю. Но во мне нет магии, и животное не готово подчиняться чужачке с незнакомым запахом. Лошадь всхрапывает и кидается прочь, отшвырнув меня на землю – в траву у края поляны. Ко мне почти сразу подбегают – Цили с испуганным лицом и Фраксис, не менее обеспокоенный, но почему-то пытающийся это скрыть.
– Инетис! Инетис! – зовет меня Цили.
Я протягиваю руку, когда он падает рядом со мной на колени – как подстреленный, словно не держат ноги. Он притягивает меня к себе, и мы обнимаемся, вот так, сидя на траве, гладя друг друга по волосам и шепча имена.
Я плачу, горько и навзрыд. Меня словно прорвало. Я утыкаюсь брату в плечо и позволяю себе разреветься, как девчонка. Я глажу его по спине и не верю тому, что вижу снова. Мы оба живы, и мы вместе.
– Инетис, ты не ранена? – спрашивает Фраксис спустя пару мгновений, и я поднимаю глаза. Маги окружили нас плотным кольцом, они все пялятся на меня, буквально не сводят глаз. Фраксис рассказал им, кто я?
Я отстраняюсь, слезы все еще текут по моим щекам. Это в самом деле Цили, и он со мной. Я держусь за плечи брата, боясь его отпустить. Он тоже не отпускает меня.
– Я так счастлива тебя видеть, – говорю я Цили. И Фраксису: – Нет, не ранена. Просто ушиблась, когда упала.
– Помогите Инетис встать, – бросает Фраксис, даже не оглянувшись, и несколько пар рук сразу протягиваются ко мне.
Цили отстраняет помощников плечом.
– Я сам помогу своей сестре встать.
Он не называет меня син-фирой Асморанты, и я ему благодарна.
– Успокойте лошадей! – слышу я голос Фраксиса, пока поднимаюсь с земли. – Животные напуганы, смотрите, чтобы не убежали. Еще пригодятся нам.
Я держусь за плечи брата, озираясь вокруг. Дверь домика уже открыта, и в нем я вижу Мастера и еще одного мага, они хлопочут, готовясь разметить гостей.
Унна. Где Унна?
Я почти схожу с ума от страха при одной только мысли о том, что ее могли ранить или убить, хотя понимаю, что это невозможно. И тут же нахожу ее. Она стоит у края поляны, пытаясь выдернуть друс из тела мужчины, которого им убила. Копье засело глубоко, и я не знаю, зачем ей это, и мне противно даже смотреть в ту сторону. Но она стоит там и упорно дергает копье. Снова и снова, с упорством ребенка, решившего сделать то, что ему точно не под силу, просто из упрямства.
Никто не обращает на Унну внимания. Я позволяю Цили покорно вести себя к дому, откуда нас уже зовет Фраксис. Маги на поляне занимаются лошадьми, среди них нет убитых, есть только один легко раненный древком друса – я вижу его уже в доме, и Мастер перематывает ему голову повязкой.
На пороге я оглядываюсь. Светловолосый мужчина, тот самый Серпетис, о котором Унна думает и который почему-то оказался этой ночью именно здесь, в сердце вековечного леса, да еще и не один, а с моим братом и в компании магов, стоит рядом с ней. Он что-то ей говорит, и она отстраняется – так быстро, словно боится обжечься.
Серпетис протягивает руку, обхватывает древко ладонью и легко выдергивает друс из тела мертвеца.
Унна не благодарит его. Она опрометью бросается прочь, в лес, и спустя мгновение я слышу, как ее выворачивает наизнанку где-то под нависшими кронами.
Серпетис смотрит в мою сторону, но я уже внутри и не успеваю заметить выражения его глаз. Зато я замечаю кое-что другое. Его пальцы, сжимающие древко копья.
Они светятся.
В сонной, которую мы делили с Унной еще вчера, толпа народу. Раненого мага, совсем молоденького, укладывают на постель. Кажется, удар был сильнее, чем мне показалось. Я слышу, как он стонет и просит оставить его в покое, пока остальные суетятся вокруг, помогая ему устроиться поудобнее.
Без магической помощи ему придется справляться только своими силами, и это пугает не только меня.
– Дом не вместит всех, – говорит Мастер, вешая над огнем железную решетку для жарки мяса. В большом ведре все еще шевелятся набранные Унной крабы, и он подставляет его поближе к очагу. – Фраксис, выдели тех, кто будет охранять дом. Остальные пусть поедят и ложатся отдыхать. Сменятся к полудню. И вынесите из дома стол и лавку. Места будет больше.
Фраксис что-то говорит одному из магов, высокому и худому, и тот выходит за дверь, в утренний сумрак.
– Инетис, ты и моя ученица поможете мне, – говорит Мастер. Я не вижу его за стоящими рядом со столом людьми. – Нам надо накормить этих людей. А потом они должны отдохнуть перед дорогой.
Я слушаю его, но не киваю в знак согласия. Он не может приказывать мне. Я сама решу, помогать его людям или нет.
– Что случилось, и почему ты оказался с ними? – спрашиваю я у Цилиолиса, но ответа он мне не успевает дать – нас отстраняют, чтобы вынести стол и лавку наружу, как и сказал Мастер.
В домике слишком много народу. Раненому магу становится плохо, я слышу звуки рвоты, за которыми следует звук хлопнувшей двери. Высокий маг возвращается, с ним Унна и Серпетис. В маленькой комнатке мы слишком близко друг к другу, чтобы можно было отвести взгляды. Я вижу, как внимательно Унна смотрит на знак на шее Цилиолиса, и как не отводит взгляда от моего запястья Серпетис.
И золотистые огоньки на пальцах светловолосого воина мне не привиделись. Они и в самом деле там.
Из сонной Мастера выносят циновки, сплетенные из жестких дудуков, и маги один за другим расстилают их прямо на полу, пока Мастер жарит на решетке мясо краба-пискуна.
– Нарви плашмянки, девочка, – бросает он через плечо. – Нам нужно всех накормить.
Унна смотрит на меня, но не говорит ни слова. Она молча выходит из дома, подчиняясь словам того, кто больше не имеет права ей приказывать.
– Мне не хочется спать, – говорю я Цили. – А ты ложись.
Я подхожу к Мастеру и беру с полки двузубые роги – ими удобно есть жесткое мясо краба. Рогов всего пара, но, думаю, остальные запросто поедят руками. Маги выглядят усталыми. Два человека растягиваются на полу и сразу же начинают храпеть.
– Я немного отдохну, – говорит мне Цили, когда я поворачиваюсь, чтобы последовать за Унной. – Не спали мы всего лишь ночь. Ты расскажешь мне, откуда на тебе знак Энефрет?
Желающие поесть тоже выходят из дома. Фраксис отдает команды где-то снаружи, и вот уже в домике остаемся лишь мы четверо да храпящие маги. Я замечаю, что в сонной тихо. Видимо, раненый тоже уснул или потерял сознание.
– Полагаю, что оттуда же, откуда и у тебя, – замечает стоящий до этого молча Серпетис, и враждебность в его голосе нескрываема. Он смотрит на меня, чуть приподняв бровь – такую же белую, как и волосы. – Ведь так?
– Я не знаю вашей истории, – отвечаю я, неосознанно подобравшись от того, что слышу в его голосе. Слишком знакомая интонация, но я не могу понять, откуда. Я не видела его. Никогда не встречалась, и все же…
– Откуда на твоих пальцах знак неутаимой печати? – спрашиваю я.
– Он – наследник, – говорят одновременно Цили и Мастер. – Определенный наследник Асморанты и сын Мланкина, – продолжает Цили, пока Мастер накладывает на единственную в доме доску для еды прожаренное мясо. – Твой пасынок, Инетис.
Я молчу. Мысль эта слишком странна, чтобы я смогла принять ее сразу. Я забираю у Мастера доску и выхожу на улицу, не оглядываясь и не ожидая, что кто-то последует за мной.
Я занимаю себя мыслями о Серпетисе-наследнике, чтобы не думать о Серпетисе – сыне моего мужа. По крайней мере, стараюсь. Я не готова увидеть в этом юноше сына Мланкина и прекрасной Лилеин – потому что это слишком много для меня меняет. Потому что я начинаю видеть в нем черты, которые предпочла бы не замечать и слышать в его голосе интонации, о которых хотела бы забыть навсегда.
