Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"

Автор книги: София Андреевич

Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

– Сколько людей, – говорит Унна.

На подходе к городу мы видим большую толпу. Со стороны Обводного тракта все еще течет человеческая река, и, кажется, мы догнали тех, кого провожали взглядами в тот день у дома наместника. Людей много, некоторые одеты в настоящие лохмотья и едва держатся на ногах, но большинство здоровы и крепки, и не отводят взгляда. Охранный отряд у ведущей в город большой дороги выглядит неприветливо. Рослые воины с друсами хмуро оглядывают проходящих мимо, но не препятствуют – пока не препятствуют, потому что Мланкин еще не понял, с чем будет иметь дело. Я вижу еще солдат и еще. Подступы к городу охраняются в этот день сильнее, чем обычно. Но сегодня не совсем обычный день.

– Твой муж мудр, – говорит Энефрет, вместе с нами разглядывая толпу. – Солдаты следят, чтобы не было беспорядков, но не мешают людям возвращаться домой. Я начинаю думать, что сделала хороший выбор.

При этих словах она смотрит на Серпетиса, но он не отвечает на ее взгляд, сделав вид, что не заметил.

– Этих людей мы видели еще в Шиниросе, – говорит Унна. – И их было так много.

– Асма – большой город, – спокойно отвечает Энефрет. – Она примет всех своих детей, если позволит правитель.

Энефрет спешивается, и мы спешиваемся вслед за ней. Мы неторопливо подымаемся на холм. где наш путь сливается с Обводным трактом, и оказываемся посреди большой толпы. Мало кто знает Инетис в лицо, но многие в этой толпе могли бы углядеть сходство Серпетиса с Мланкином. Эти люди жили в Асме, они знают, как выглядит их правитель, а некоторые из них помнят еще времена прекрасной Лилеин.

Но им сейчас не до нас. Кто-то замечает, как хорош конь Энефрет, и она с улыбкой и легким асморийским акцентом благодарит. Она мгновенно становится своей в этой толпе, и нам остается только следовать за ней – за той, что забрала магию у тех, с кем идет рядом. Мы не торопимся, но и не медлим. Мы просто течем с этой рекой, позволяя ей нести нас туда, куда она течет.

– Ты хочешь сразу идти… к нему? – спрашиваю я сестру.

– Да. – И больше ни слова.

Толпа несет нас все ближе к городу. Солдаты уже совсем близко, и я замечаю, как дрожит Инетис и как сжимает руки в кулаки Унна. Холодные глаза стражников равнодушно оглядывают меня и Серпетиса, но расширяются, когда натыкаются на Инетис. Они явно узнали ее. Один из воинов говорит что-то другому, и тот тоже смотрит на Инетис, так, словно увидел величайшее чудо или ужаснейший морок.

– Стойте!

Но Энефрет выступает вперед и проводит рукой по воздуху перед лицами солдат.

– Идите своей дорогой, – говорит она нам. – А вы забудьте о тех, кто прошел.

Инетис побледнела, почти позеленела под взглядами солдат, и я беру ее за руку, чтобы ободрить. Она так напугана, что не сопротивляется. Мы идем мимо воинов, которые зорко оглядывают толпу позади нас, но теперь не замечают тех, кто прошел у них под носом.

Это не деревенька в глуши Шинироса, где умершей и ожившей син-фире можно говорить все, что вздумается. Это Асма, и люди правителя точно знают, кому положено быть живым, а кому – нет.

Мы идем дальше. Охрана невозмутимо смотрит вперед, когда я оборачиваюсь, кажется, они уже забыли о том, что видели.

– Спасибо тебе, – говорит Инетис.

– Мне следовало бы позволить им проводить нас в дом твоего мужа, – улыбаются полные губы. – Но я не хочу присутствия посторонних на встрече.

Мы ступаем на выложенную камнем дорогу, и вот, мы в городе, на главной улице, идущей от рынка через весь город до выгребных ям. Мы в самом сердце Цветущей долины, в гостеприимной Асме – и я уже забыл, как она выглядит при свете дня. Я еще не привык к тому, что можно не прятаться за запахом мозильника и не опускать глаз, заметив на себе чей-то слишком пристальный взгляд.

– Мигрис и рабрис будут ждать нас у дверей дома, – говорит Энефрет, остановившись.

Людской поток обтекает нас, но не задевает. Мы словно в оке бури, вокруг нас бушует ураган, а мы стоим в его сердце и не чувствуем ни дуновения.

Дом Мланкина еще не виден, так как мы зашли со стороны тракта, но Инетис, кажется, готова развернуться и бежать из Асмы без оглядки. Она выдергивает мою руку из своей, словно только что заметила, что я держу ее.

– Что теперь будет? – спрашивает она.

– Я останусь с тобой, – говорит ей Энефрет. – Я буду с тобой.

Глаза ее пылают огнем – всего мгновение, но наши метки отзываются на этот огонь вспышками тепла. Я вижу, как хватается за шею Серпетис, как вскрикивает и прижимает к груди запястье Унна, как морщится Инетис.

– На этот раз вы сделали все правильно, – говорит она.

– Что мы сделали правильно? – спрашиваю я.

Энефрет улыбается.

– Спроси у своей сестры и наследника Асморанты, – говорит она.

Я молчу и смотрю на Инетис. Лицо ее медленно покрывается румянцем, тогда как Серпетис сжимает зубы – все сильнее, пока желваки не надуваются на его челюсти твердокаменными буграми.

Серпетис делает к Энефрет шаг.

– Что ты сделала?

Она смеется.

– Я не делала ничего, сын прекрасной Лилеин. Это была твоя ночь. Твоя страсть и твое желание.

Инетис вскрикивает и почти падает, и Серпетис протягивает руки, чтобы подхватить ее, но я перекрываю ему путь. Инетис опускается на колени на грязную каменную улицу Асмы. Она закрывает глаза, и когда Унна опускается рядом с ней, чтобы попытаться поднять, стряхивает со своего плеча ее руку.

– Ты сделала это, – говорит она, не поднимая головы. – Ты все-таки сделала так, как сказала.

– Я же говорил, – слышу я голос Серпетиса. – Инетис знает больше нас. Она – тот самый избранный, я угадал? Отвечай, Энефрет!

И, как будто он имеет право требовать, а она не может не подчиняться его требованию, Энефрет отвечает.

29. ОТШЕЛЬНИЦА

– Я обещала этому миру избранного, – кивает Энефрет. Инетис дрожит, но снова отталкивает мою руку, когда я хочу помочь ей подняться на ноги. Она плачет, и я слышу ее тихие всхлипы даже сквозь людской гомон вокруг нас. – Я выбрала вас – самых достойных. Мужчину, воина с благородной кровью, женщину, мага с благородной кровью, и двух невинных…

– Невинных? – Серпетис перебивает ее так резко, что это звучит как щелчок кнута. – Ты, должно быть, плохо разбираешься в невинности, Энефрет. Не знаю, что с парнем, но девушка не невинна. Это я знаю точно.

Я почти не слышу его слов – в голове шумит, как будто кто-то ударил оглушающим заклятьем. Он говорит обо мне, но почему так, и почему в его голосе столько злости? Я выпрямляюсь и смотрю на Серпетиса, и сердце колотится, и в груди щемит и что-то словно хочет сломаться.

Энефрет смеется – звонко, заразительно.

– И откуда же ты это знаешь? – спрашивает она.

Прежде чем Серпетис успевает ответить, Инетис поднимается с земли. Ее лицо красно от слез, но глаза мечут молнии.

– Почему ты решила, что можешь распоряжаться чужими жизнями? – спрашивает она. – Кто дал тебе это право? Кто позволил тебе?

Энефрет смеется снова, еще заразительнее. Ее смех эхом разносится вокруг, и стая птиц испуганно слетает с крыши одного из домов в ответ на этот резкий звук. Но чары Энефрет защищают нас лучше, чем мог бы защитить аромат мозильника. Люди нас не замечают. Их невидящие взгляды равнодушно скользят по нашим лицам, их уши глухи к смеху Энефрет и слезам в голосе Инетис.

– Когда у тебя была магия, ты не задавала себе этого вопроса, Инетис, дочь Сесамрин, – говорит она. – Разве ты спрашивала себя об этом, когда накладывала поветрие любви на женатого мужчину? Или когда помогала своей матери делать пусточревье для той, которая хотела избавиться от нежеланного ребенка? Спрашивали ли себя об этом маги, что свели с ума Суорнкина, Несчастного Шиниросца?

Энефрет качает головой.

– Многие из вас бездумно распоряжались магией, Инетис. Но многие ли задумывались о том, что однажды сами могут стать ее жертвой?

Инетис задыхается, но не может сказать ни слова. Цилиолис протягивает ей руку, и она подходит к нему и позволяет ему себя обнять. Толпа обтекает нас, пока мы молча внимаем Энефрет, пока мы слушаем – и наконец-то узнаем, зачем она поставила нам свои метки.

– Я дам этому миру бессмертного, который будет владеть магией и распоряжаться ей так, как хочу этого я, ее создатель, – говорит она медленно. – Я не зря выбрала тебя, Инетис. Ты – сильная, ты пережила собственную смерть и не ожесточилась против своего убийцы.

Она смотрит на Серпетиса.

– Серпетис. Ты ненавидел магию, но не потерял разума за этой ненавистью. Я знаю, вернувшись к отцу, ты поддержишь Инетис, ты станешь ей опорой – потому что бывшие маги нужны этой стране, чтобы противостоять врагу на границе. Вам будут нужны все люди Цветущей долины, если вы хотите продержаться до времени, пока избранный не вырастет и не примет от меня во владение этот мир.

Энефрет смотрит на меня.

– Унныфирь. Ты веришь в людей и у тебя доброе сердце. Ты сможешь противостоять искушению и не станешь просить у избранного силы для себя самой. Как и ты, Цилиолис, сын Сесамрин. Ты сможешь защитить Унныфирь на пути в город, который станет сердцем Пустыни и этого мира, когда избранный займет свое место.

Ее глаза загораются золотистым пламенем. Ее губы шепчут – но я слышу слова так четко, словно она произносит их у меня над ухом:

– По моей воле Серпетис и Инетис были опутаны любовными чарами. По моей воле они станут отцом и матерью избранного, которого я дам Асморанте и всему этому миру. Вы двое, Цилиолис и Унныфирь, будете его спутниками до конца ваших жизней. Вы покинете Асморанту вскоре после его рождения и уйдете в пустыню, где будете служить ему и оберегать, пока не настанет его время. Вы будете его наставниками и друзьями, первыми в числе многих, которые займут ваше место, когда вы умрете. – Глаза Энефрет гаснут, она обводит пространство вокруг нас рукой. – Теперь вы знаете всю правду.

Шум толпы снова накрывает нас, и я вижу, как оглядываются на нас люди, спешащие мимо, слышу, как осыпают нас руганью за то, что мешаем пройти.

– Идемте, – говорит Энефрет.

Инетис кажется белее снега. Серпетис смотрит на меня, потом переводит взгляд на нее, снова на меня…

– Так это была не ты, – говорит он. – Это Энефрет заставила меня подумать…

Его лицо вспыхивает яростью, наливаются кровью синие глаза, и он готов наброситься на Энефрет, но на этот раз его останавливает Инетис. Она преграждает Серпетису дорогу, положив руку ему на грудь, удерживает его на месте.

– Не здесь, – говорит она, глядя ему прямо в глаза. – Не у дома своего отца, не теперь. Не у всех на виду.

И Серпетис подчиняется. Выплевывает ругательство, сжимает зубы, но подчиняется. Отступив на шаг, он разворачивается и шагает прочь – так быстро, что нам приходится бежать за ним, проталкиваясь через толпу, запрудившую улицы.

Я сбита с толку его словами, но больше сбита с толку тем, что сказала Энефрет.

Инетис и Серпетис станут отцом и матерью человека, который будет нести в себе всю магию этого мира. Я и Цилиолис будем помогать ему, мы должны будем посвятить ему всю жизнь. Уйти с ним в пустыню. Стать ему учителями и друзьями.

А значит, оставить Асморанту, возможно, навсегда.

Дом Мланкина вырастает перед нами, неприступный, окруженный воинами, сжимающими друсы до хруста в пальцах. Вокруг него вьется роем назойливых дзур растревоженная толпа. Все хотят увидеть Мланкина, все требуют его – но солдаты отгоняют тех, что понахальнее, прочь и снова и снова повторяют одни и те же слова:

– Правитель скоро выйдет к вам. Отходите, отходите. Правитель скоро выйдет к вам.

Я никогда не была в таком большом городе и не видела столько людей разом. Мне душно под сотнями пристальных взглядов и хочется убежать и спрятаться под сенью деревьев, остаться хоть ненадолго одной. Я случайно придвигаюсь к Серпетису, но тут же отступаю, опуская лицо. Его слова все еще грохочут в моих ушах. Его голос, наполненный растерянностью, все еще отзывается эхом в моем сердце.

Его голос, полный решимости, звучит рядом, перекрывая гомон толпы.

– Чормала-мигрис! – Усатый мигрис и в самом деле здесь, и он спешит к нам навстречу под удивленными взглядами воинов. За ним семенит рабрис, оглядываясь по сторонам с легким удивлением на лице, как будто не может понять, как здесь оказался.

Энефрет не обманула нас: подойдя, ни первый, ни второй, не спрашивают о магии и о прошлой ночи.

Мигрис кивает Серпетису, кивает нам, поворачивается к воинам. Его голос звучит надо толпой, перекрывая ее гомон.

– Опустите друсы, воины.

– Правитель приказал никого не пускать в дом, – говорит один, таращась на Инетис так, словно у нее выросли рога. Он узнал ее, но слишком поражен, чтобы озвучить свою догадку вслух.

– Ты что, не видишь, с кем говоришь? – рявкает мигрис, шагая к нему. – Немедленно!

Солдат запоздало узнает стоящего позади рабриса, потом переводит взгляд на Серпетиса, и на его лице одно за другим сменяются страх, удивление и неверие.

– Пропустить! – раздается оклик из дома, и в дверях показывается высокий седой старик в легком, богато расшитом корсе. – Пропустить, олухи! Это мигрис, рабрис и определенный наследник, вы что, ослепли?!

Народ позади нас начинает волноваться. Выкрики из толпы злые – я не слышу ни одного радостного, а ведь возвращение наследника должно ознаменоваться большим празднеством. Вся Асморанта должна была песнями и веселой пляской встречать того, кто займет место правителя. Молодого, красивого, статного, так похожего на свою мать Лилеин – я слышала об этом уже несколько раз от Инетис – Серпетиса будет трудно не полюбить. Любая девушка будет рада связать с ним свою жизнь. Любой дочери фиура будет лестно оказаться его женой. Наверняка уже после Холодов в дом Мланкина придут скороходы с заочным согласием от пары десятков фиуров.

Я опускаю глаза, когда понимаю, что уже долго смотрю на Серпетиса. Замираю, когда понимаю, что Энефрет заметила этот взгляд – и сочувственно глядит на меня, словно зная, о чем я думаю. Я верю, что она знает.

– Проходите же! – снова раздается голос высокого старика.

Воины расступаются, и нам дают пройти, чтобы тут же снова сомкнуться за нашими спинами плотным рядом. Толпа беснуется, рвется вперед, но смертоносные друсы уже снова на страже. И пока еще память об их магии удерживает людей на месте.

Дом Мланкина огромен, я никогда не видела таких домов. Тяжелые двери из камня уже открыты, седой старик скользит по нам равнодушным взглядом и скрывается в темном пространстве коридора, из которого доносится тяжелый запах ароматных трав.

Мы идем вслед за мигрисом и рабрисом в дом, ступаем на каменный холодный пол, вдыхаем холодный воздух, чувствуем на себе холодные взгляды снующих по коридорам работников. Серпетиса мигрис и рабрис ведут под руки, мы четверо молча идем позади. Нас не спрашивают ни о чем – вид Инетис лишает дара речи, и когда в этом холодном воздухе слышится вдруг детский голос, мне кажется на мгновение, что это морок.

– Кого вы привели? – спрашивает ребенок. – Мне сказали, что это мой брат, это правда?

По знаку мигриса мы останавливаемся посреди пустого зала, из которого в три разных стороны ведут длинные темные коридоры. Высокие окна зала пропускают свет и свежий воздух. У стен стоят солдаты, и они тоже смотрят на Инетис – смотрят и молчат, потому что не знают, как себя вести, и потому что с ней мигрис, и если кто и должен решать, жить или умирать их правительнице, то только он или сам нисфиур.

Так было во веки веков.

Инетис же при звуке голоса своего сына буквально преображается. Выпрямляет спину. Сжимает руки в кулаки и изо всех сил сжимает губы – так, что они белеют и превращаются в тонкую линию. Она тоже слышит звук торопливых шагов, спешащих в зал, и она знает о том, что сейчас, через мгновение, ее жизнь изменится навсегда.

– Мне сказали, что вы привели наследника. – Из бокового входа в зал ступает мужчина, и время вокруг нас замирает.

Замирают пылинки, кружащие в воздухе. Замирает дыхание, вырвавшееся из груди.

– Инетис, – выдыхает Мланкин, правитель Асморанты и владетель земель от неба до моря и до гор. Его темные глаза расширяются, рот приоткрывается в удивлении, и на какое-то мгновение мне кажется, что он готов сделать шаг к своей жене и заключить ее в объятья.

Но он оборачивается к воинам.

– Схватить ее! Сейчас же!

Солдаты поднимают оружие. Серпетис дергает меня за руку, заставив встать позади себя, я вижу, что то же делает для своей сестры и Цили.

– Стойте! – говорит Серпетис, поднимая руку. – Я приказываю вам!

Все видят сияние на кончиках его пальцев, все понимают, что это значит, и нужно быть полным слепцом, чтобы не заметить сходства Серпетиса со своим отцом теперь, когда они стоят почти рядом.

– Отец, скажи мне… – из другого входа в зал выбегает мальчик. Он темноволос и темноглаз, и сначала кажется мне похожим на Инетис, но потом выражение его лица меняется, и я вижу Мланкина – того самого Мланкина, который только сейчас отдал приказ схватить свою жену.

– Кто это? – спрашивает он. – Это мой брат?

Он видит Инетис и от неожиданности пятится назад. В больших темных глазах – неверие и упрек. Он переводит взгляд с отца на неподвижно стоящую посреди зала мать, и почти шепчет:

– А это… это моя мама? Вы привели мою маму?

На последнем слове его голос взмывает вверх. Инетис срывается с места с громким всхлипом, идущим, кажется, из самого ее сердца. Воины бросаются вперед одновременно, повинуясь реву Мланкина: «Схватить!», и теперь Серпетису не успеть вмешаться. Я закрываю лицо руками, не в силах смотреть в ту сторону, не в силах слышать крики Инетис, которую оттаскивают от сына.

– Кмерлан! Мланкин, прикажи им! – кричит она. – Прикажи им отпустить меня! Я син-фира Асморанты, отпустите меня! Я вам приказываю!

Я открываю глаза и вижу направленные на нас друсы. Мигрис и рабрис словно испарились, как и Энефрет. Мланкин стоит рядом со своим младшим сыном, положив руку ему на плечо и глядя в глаза другому своему сыну, наследнику Асморанты.

Крики Инетис доносятся уже из коридора. Мы бессильны без магии и без оружия, и вынуждены подчиниться силе друсов, направленных в наши сердца.

– Я прощаю тебе твою ошибку, – говорит Мланкин Серпетису.

– Это не ошибка, – вызывающе говорит тот.

– Твоя мама умерла, Кмерлан, – тон правителя становится мягким, когда он наклоняется и смотрит на мальчика, в глазах которого стоят слезы. На слова Серпетиса он не обращает внимания. – Это не она. Она самозванка, которая одурачила твоего брата. Она очень похожа, я знаю. Но это не она.

– Отец, – начинает Кмерлан, но его голос срывается. – Прости меня, отец. Я больше не позволю себя одурачить, прости.

Он плачет, уткнувшись Мланкину в живот, но правитель Асморанты больше не слушает его. Он отстраняет мальчика и кивает взявшим нас в кольцо воинам.

– Не спускать с них глаз. А ты, наследник, подойди сюда. Выпустите его. – Последний взгляд на плачущего ребенка. – Кмерлан, не лей слезы на виду. Иди к себе в сонную. Я позову тебя позже.

– Прости, – снова повторяет Кмерлан. Он не смотрит на нас, он, наверное, даже не запомнил наших лиц. Я пытаюсь поймать его взгляд, как-то подбодрить его, но это так трудно сделать, когда острие друса почти упирается в грудь.

Мое сердце разрывается от жалости. Почему Энефрет не помогла нам? Почему позволила увести Инетис, почему не вмешалась?

Мальчик скрывается из виду в коридоре, и внимание правителя снова обращено к нам. Серпетис так и стоит на месте, несмотря на то, что стража расступилась, и на его лице – то же выражение, что и на лице его отца.

– Ты должен отпустить Инетис.

И даже голос его звучит так же, как голос Мланкина.

– Ты должен отпустить ее, если хочешь сохранить Асморанту.

Мланкин усмехается.

– Ты уже почувствовал себя сыном своего отца, син-фиоарна, – говорит он. – Но твое Цветение мужества еще не наступило, и не тебе давать мне советы.

– Тогда позволь, совет дам я, – говорит рядом с нами Энефрет.

Я не заметила, когда она появилась. Она обводит рукой пространство вокруг – и друсы вылетают из рук воинов, со свистом вонзаясь в каменные стены. Мланкин не успевает отдать другого приказа – Энефрет становится в два раза, в три раза выше обычного человека, и воины бросаются прочь, когда ее волосы рекой темных змей начинают растекаться по полу. Они шевелятся как живые. Они шипят как живые.

– Куда? – вопит Мланкин, прижимаясь к стене и выхватывая из-за пояса короткий кинжал. – Вернитесь! Это приказ!

Но кроме правителя никто не решается вступить в схватку с обладателем такой сильной магии.

– Оставайтесь на месте, люди Мланкина! – говорит Энефрет, и ее голос похож на рев рога. – Если хотите сохранить свою жизнь, стойте на месте!

В зале становится темнее, и мрак собирается в углах, шепчет о чем-то на странном непонятном языке, пока волосы у меня на затылке не поднимаются дыбом. Мланкин набрасывается на Энефрет и вонзает в кинжал в ее голень – единственное место, до которого он может дотянуться. Из моей груди вырывается резкий вздох, но Энефрет, кажется, даже не почувствовала удара. Она выдергивает из раны кинжал и отбрасывает его прочь – и темная, черная кровь брызгает на пол и стены из этой раны.

– Ты действительно хочешь умереть, владетель земель от неба до моря и до гор?

Мланкин напуган – я вижу это по его взгляду. Но он не опускается на колени и не молит о пощаде. Он стоит у стены, рядом с тем коридором, в котором скрылся его сын, и я откуда-то знаю, что он отдаст жизнь за него, даже если ему придется схватиться с Энефрет голыми руками.

– Что тебе нужно, маг? – выкрикивает он. – Запрет снят, возвращайся к себе домой!

– Я и так у себя дома, правитель, – отвечает она. – Весь этот мир – мой дом. Вся Цветущая долина – мой дом, и мне очень не понравилось, когда ты стал убивать тех, кто живет в моем доме по моей же воле.

Энефрет снова становится обычной женщиной – в мгновение ока, стоило лишь моргнуть. Ее улыбка холодна, а глаза горят серебристо-холодным светом луны Чевь. Она протягивает руку и касается ей руки Серпетиса, и его глаза тоже вспыхивают этим светом, как будто она поделилась с ним частью своей магии. Она вытягивает перед собой другую руку, и над ней начинают кружиться в танце два ярких шара – один желтый, другой серебристый.

Чевь и Черь. Две луны нашего мира.

– Твоя жена родит на исходе Холодов ребенка, – говорит она. – Этот ребенок принесет славу твоему роду и станет величайшим магом на века и века вперед. Ты, Мланкин, можешь выбрать свою участь прямо сейчас. Твой наследник Серпетис здоров рассудком и уже достаточно мужчина, чтобы принять правление страной, но ему понадобятся твоя мудрость и твой опыт, чтобы победить в войне, которую несут с собой люди с того берега серой реки Шиниру. Ты можешь умереть прямо сейчас, если пойдешь против моей воли.

Желтый шар накаляется, на него становится больно смотреть, и Мланкин хватается за грудь, его лицо искажается от острой боли.

Голос Энефрет звучит спокойно, тихо:

– Ты можешь помочь своей земле, нисфиур Асморанты. Вы с Серпетисом сможете объединить силу и мудрость и продержаться до тех пор, пока сын Инетис не станет взрослым. Обещаю, ему для этого понадобится не много времени.

Желтый шар тускнеет, и теперь белый сияет нестерпимым светом.

– Вам не победить в этой войне без магии, Мланкин, – говорит Энефрет. – Ты обрек свою страну на два Цветения кровопролития и боли. Это плата за то, что ты нарушил естественный ход вещей. Это цена, которую люди Цветущей долины заплатят за то, что разрешили тебе это сделать. Твой народ будет страдать – потому что теперь я подарила вам то, чего вы так упорно добивались. В мире не осталось магии. Я забрала ее, и теперь вы от нее свободны.

– Ты убьешь меня, если я не соглашусь? – спрашивает Мланкин, заслонившись рукой от сияния шара.

– Да, – говорит она.

– Что я получу, если освобожу Инетис и позволю ей остаться?

– Славу в веках, – говорит она. – Долгую жизнь. Красивую смерть.

Мланкин думает недолго. Он почти готов согласиться, когда решается задать последний вопрос:

– Ты сказала, что участь этого мира решит ребенок, которого родит Инетис. – Он впивается взглядом в ее лицо, и глаза его темнеют, становясь чернее самого чарозема. – Кто станет его отцом?

30. ВОИН

Мне не верится, что кончился этот день. Это был самый длинный из дней моей жизни, самый странный и один из самых тяжелых дней. Энефрет сказала отцу всю правду. Она сказала ему о том, что я обрюхатил свою мачеху, и что этот ребенок будет фактически его внуком, хотя родит его никто иной, как его собственная жена.

Рука Мланкина сжималась и разжималась, ища кинжал или горло Инетис – что сможет нащупать. В пустом зале его слова звучали почти как шепот.

– Мне придется признать его своим сыном, чтобы избежать позора, – сказал он. – Иначе вся Асморанта будет смеяться надо мной. И над мужем, похоронившим свою жену.

– Если попытаешься избавиться от них, я наполню твое нутро тварями, живущими в чароземе, и они съедят твое тело заживо, – недобро усмехнулась Энефрет. – Этот ребенок должен родиться здесь, в этих стенах. От этого зависит твое будущее, Мланкин. Твое – и страны, которой ты управляешь. Помни об этом.

– Асморанта не станет смеяться над мужем, простившим свою жену, – подал голос Цилиолис. Он не смотрел на Мланкина, когда говорил. Обращался только к Энефрет. – Ты не сможешь показать более явно свое намерение справедливо отнестись к бывшим магам. Это было бы разумно.

– Смерть одной жены положила начало запрету. Воскрешение другой ознаменует его конец, – кивнула Энефрет. – Подумай об этом.

Я лежу на постели и думаю о том, что с моим возвращением к отцу ничего еще не кончилось. Все только начинается, и завтра утром мне придется принять на свои плечи часть груза, который несет на себе отец. И война на границе будет первым, с чем мне придется иметь дело. Завтра днем все мы соберемся и обсудим, как быть. Мне нужно хорошо отдохнуть. Завтра долгий день.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. В сонной пахнет травами – непривычный тяжелый запах. Простыни из оштанского полотна такие тонкие, что я боюсь их порвать, лишний раз повернувшись на постели. Одеяло легко скользит по телу, лаская кожу, как руки женщины, и я скидываю его прочь – в сонной натоплено, я могу спать без него.

Перед мысленным взором снова встает лицо отшельницы, каким оно было в ту ночь, когда нас свели чары Энефрет. Ее глаза, голос, шрам, пересекающий лицо. Все было так похоже. У меня не было никаких сомнений в том, что я был с ней.

Я все еще не могу поверить, хоть и понимаю, что Энефрет не было смысла лгать. Это не Унна пришла ко мне тогда, это Инетис. И это была не настоящая страсть, а всего лишь морок – вроде тех, что накладывали на нашу деревню маги, чтобы отвлечь врагов. Но я бы не поддался ей так легко, если бы видел перед собой лицо своей мачехи. С отшельницей оказалось проще.

Но почему именно она, а не Нуталея? Не та, с которой я уже однажды нарушил законы гостеприимства, не та, чье тело я уже знал?

Меня охватывает тяжелая злость: на себя, на Энефрет, на Инетис, на весь мир. Спать невозможно, от запаха трав раскалывается голова, болит в носу. Я поднимаюсь с постели и иду к окну, из которого тянет прохладой последних ночей Цветения. Узкий серп Чеви едва светится на небосклоне. Скоро ее сменит Черь.

Соседнее окно тоже открывается, я вижу, как тонкие руки Инетис поднимают шкуру и заправляют ее в желоб. Я отступаю вглубь сонной, чтобы она не заметила меня. Нас обоих поселили в той части дома, где спит сам Мланкин. Цилиолису отдали сонную для приезжих. Что стало с отшельницей, я не знаю. Отец ухватил меня за рукав уже на выходе из зала, после того, как ушла Энефрет и был отдан приказ освободить син-фиру Инетис.

– Это твоя девка? – спросил он.

– Нет, – ответил я, высвобождая руку.

– Она нужна тебе? Почему она с вами?

– Она… служит Энефрет, – сказал я. – Она должна быть рядом, пока не родится ребенок, такова воля Энефрет.

В сонной Инетис слышится голос Кмерлана. До меня доносится смех мальчика – счастливый смех ребенка, который обрел свою мать.

Мланкин может придумать только одно правдоподобное объяснение ее чудесному возвращению из мертвых. Инетис не умерла. Она была по ошибке принята за мертвую и увезена в вековечный лес. Магия леса вернула ей силы и помогла вылечить болезнь, и великодушный муж решил принять обратно жену, спасенную магией – простив этой магии то, что предыдущую жену она убила.

Кмерлан снова смеется, к его смеху присоединяется легкий смех Инетис. Я закрываю окно шкурой и возвращаюсь в постель. Сонная немного проветрилась, уже не так тепло и не так воняет травами. Мне удается заснуть.

На утренней трапезе собираемся вместе я, отец, Инетис, Кмерлан и Цилиолис. Толстая работница ставит на стол горшок с кашей, блюдо с мелко нарезанным копченым мясом, кладет доску с зеленым луком. Темное вино в чашах кажется черным. Кухонная накладывает в плошки кашу, мясо, кладет на стол стопку пресных лепешек только что из печи.

– Скройся, – говорит Мланкин, когда она спрашивает, принести ли киселя. – Будешь нужна, позовем.

Мне недостает присутствия отшельницы, ведь она не меньше нас связана с тем, что происходит, но я молчу и ем, зачерпывая ложкой кашу с мясом. У отца готовят вкусно, вкуснее, чем у Асклакина. Но не так вкусно, как готовила моя названая мать.

Я прошу отца перевезти ее сюда. Ей нечего делать в Шиниросе: наш дом разрушен, я здесь. Да и на юге становится все опаснее. Я думаю о том, что она уже дважды избежала смерти за последний чевьский круг, а я так и не поговорил с ней, не увидел, не обнял.

– Я послал за ней через Асклакина, – говорит отец. – Мигрис передал мне твою просьбу еще вчера.

Я искренне благодарю его. Мы заканчиваем трапезу в тишине. Инетис излишне тороплива, она отставляет плошку с кашей и почти выбегает из кухни, схватившись за живот. Я не знаю, что с ней, но ее муж, похоже, знает. Лицо правителя наливается кровью, он ударяет кулаком по столу, отшвыривает полупустую плошку прочь и поднимается, заставив кухонную и ее помощницу, быстроглазую девушку с длинной тоненькой косой по пояс, вжаться в стену у очага.

– Придешь в зал после отдыха, – рявкает он и выходит из кухни.

Я не могу понять, что разозлило отца, и Цилиолис смотрит на меня с таким же непониманием. По столу разбросаны остатки каши, рукав рубуши Цилиолиса забрызган ею.

– Ему что, мышь в каше попалась? – спрашивает он, отряхивая рукав. Смотрит на замерших неподвижно работниц. – И часто такое бывает?

Они молчат, только смотрят на меня. Я замечаю, что у девушки еле заметно косит один глаз, и это же видит Цилиолис.

– Погоди-ка, – говорит он, – ты – дочка старой Сминис? Ты приехала сюда из Тмиру.

Девушка кивает. Она тоже узнает Цилиолиса, ее глаза расширяются.