Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)
Я еще не готова.
Если Серпетис – наследник, ему надлежит в течение самого ближайшего времени явиться в Асму. Знак на пальцах не держится долго. Он пропадет – и тогда ничто в Цветущей долине не сможет подтвердить его родство с Мланкином. Не потому ли искали его люди наместника? Не потому ли дал он им дорожную траву, отправив по магическим кривым дорожкам в самое сердце опасного вековечного леса?
– Ты видела его пальцы? – тихо спрашивает у меня Унна, принимая у меня доску, ставя ее на стол и начиная ловко раскладывать еще горячее жирное мясо на темно-зеленые листья плашмянки.
Кто забирает роги, я не вижу. Большинство ест руками, торопливо обдирая мясо с толстых костей. Сколько же дней они не ели? Или это ушедшая магия лишила их сил?
– Видела, – говорю я.
– Он – наследник, – говорит она, возвращая мне доску. – Наследник со знаком Энефрет на шее, как и твой брат. Что задумала Энефрет?
Унна качает головой.
– Мне не по себе. Тут слишком много всего, и мне не по себе.
Я оставляю ее в раздумьях и возвращаюсь в домик. Серпетис и Цили о чем-то горячо спорят с Мастером вполголоса, но стоит мне переступить порог, замолкают. Новая порция мяса еще не готова, и мне приходится подождать. Я перевожу взгляд с брата на Серпетиса и обратно, но они не смотрят на меня, а прожигают друг друга взглядами.
– В чем дело? – спрашиваю я.
– Тебе нужно отдохнуть, – отвечает Цили так резко, что его голос почти режет воздух.
– Я пока не устала, – говорю я, и мой голос так же остр. – Так в чем дело? Почему у меня чувство, что разговор касается и меня?
– Потому что касается, – говорит Цили. – Тебя, меня, той девушки и наследника. Всех, у кого есть знаки Энефрет.
– И что это значит?
– Завтра Энефрет ждет вас в доме наместника, – говорит Мастер, делая мне знак приблизиться. Он снимает с решетки последних крабов и подает их мне на доску. – Вы сможете задать ей вопросы и получить ответы, но вы должны пойти в Шин только вчетвером. На ближайшее Цветение эти люди – твои спутники, Инетис.
– Может быть, ты забыл, – Цили очень мягок, но это – мягкость змеи, обвивающей крепкими кольцами очередную жертву, – но моя сестра мертва, и пока мы не знаем, что стало с Асморантой. Мланкин отменил запрет на магию? У нас нет оружия, а шиниросские отряды, как ты заметил, особо не рады видеть магов.
– Асклакин отменит запрет не раньше, чем из Асмы прибудет скороход, – замечаю я. – Наместники не вправе решать такие вопросы, даже если все очевидно.
– С вами – определенный наследник, – говорит Мастер. – И если вы не будете всем показывать знаки Энефрет до поры, до времени, никто ничего не заподозрит.
– Ты предлагаешь мне рискнуть своей жизнью и жизнью сестры? – уточняет Цили. – Снова?
Я беру из его рук доску и выхожу на воздух. Уже совсем светло, и желающих поесть осталось мало. Унна забирает у меня еду, раскладывает по листам и приглашает меня к трапезе. От крабов вкусно пахнет, и в желудке урчит. Роги лежат на столе, но ими кто-то ел, так что я берусь за мясо руками.
– А ты? – спрашиваю я у нее.
Она пожимает плечами.
– Я съела кусок. Больше не хочу. – Глядит в сторону дома. – Они… не будут есть?
– Серпетис и Цилиолис? Видимо, нет, – отвечаю я резко. Она понимает, что резкость моя направлена не в ее сторону, но все же смущается. – Прости, – говорю я. – Они обсуждают планы на завтра. Точнее, на сегодняшний день.
– Эти планы касаются Энефрет?
Я киваю.
Унна смотрит в сторону восхода, туда, откуда, цепляясь за кроны деревьев, взбирается на небо солнце. Ее щеки розовеют.
– Я… я помню ее слова, – говорит она. – Она сказала, что моя… невинность будет защитой тому, кто придет, когда соединятся кровь мага и воина. Ты была под действием чар, но ты же слышала это?
Я только качаю головой. Магия Энефрет была сильна. Я слышала слова, но не запомнила их, я видела, что Энефрет что-то говорит – но ее голос звучал для меня как шум воды на мельничном колесе. Я видела, как она оттолкнула Унну, но не понимала, почему. Пока не собралась с силами и не стряхнула с себя ее магию в последний раз.
– Серпетис – воин, – говорит Унна, не глядя на меня. – А ты – маг.
Я откладываю в сторону мясо и смотрю на нее. Смысл ее слов очевиден, но это настолько глупо, что из меня вырывается смех.
– Серпетис – наследник и сын моего мужа, Унна. Если уж речь о единении крови, то ты не меньший маг, чем я.
Она качает головой, закусив губу и еще больше краснея.
– Нет, Инетис, нет. Я уверена, что речь о тебе. Я уверена.
Я отмахиваюсь от ее слов, как от мухи.
– Энефрет может говорить что угодно. Но у меня есть моя воля и моя жизнь. – Я смотрю на нее. – Я хочу вернуться в Асму и заявить Мланкину, что я жива. Я хочу вернуть себе сына и имя син-фиры Асморанты. Он не сможет отказаться от меня теперь, когда я не нарушаю никаких запретов.
– Он может сказать, что тебя вернула к жизни магия, – говорит она.
– Магии больше нет в Цветущей долине, ты не заметила? – Я обвожу рукой вокруг. – Унна, я предлагаю тебе пойти со мной. Тебе незачем здесь оставаться.
– Но Мастер… – начинает она и замолкает. – Я ведь…
– Ты можешь вернуться домой, – говорю я, и на мгновение ее глаза озаряются вспышкой яркого света. Но потом она поднимает запястье и показывает мне то, о чем я забыла – или предпочла забыть, рассказывая ей о своем плане возвращения.
– Знак Энефрет, – говорит она. – Что бы ни сказала ты своему мужу, Инетис, вот оно – свидетельство того, что ты осталась прежней, когда мир изменился. Я не могу вернуться домой по этой же причине.
– Она права, – говорит Фраксис. Сколько времени он стоит позади меня? Сколько времени слушает? – Вы будете носить эти знаки, пока пожелает Энефрет.
– А что с вами? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему. – Она отняла у нас магию, Фраксис. Я не знаю, как ты, но я не умею жить без нее. Вам без нее ведь тоже несладко.
Он внимательно вглядывается в мое лицо. Совсем не похож на простака-бородача, который вез меня из Асморы в вековечный лес несколько дней назад.
– Энефрет наделила наш мир магией, чтобы люди смогли здесь выжить, – говорит он. – Теперь пришло время забрать ее. Она даст нам того, кто сможет поддерживать здесь порядок и не позволит нам погибнуть.
– Нам что-то угрожает? – спрашивает Унна. – Но ведь мы постоянно жили в опасности. Чарозем, вековечный лес, первозданный океан, черви шмису… есть что-то страшнее? Магия не была к нам дружелюбна. Никогда.
– Знаешь, почему люди Побережья не воюют с нами, а мы не воюем с Каменным водопадом? – спрашивает у нее Фраксис. – Из-за магии. Что стало с деревней Серпетиса, когда магия стала запретной в долине? Ее тут же разграбили и сожгли.
– Ты хочешь сказать, магия не давала нам убить друг друга? – спрашиваю я неуверенно.
– Родство, – говорит Унна. И он снова кивает.
– Родство нашей магии не позволяло нам нападать друг на друга. В тех краях, где магия слаба, в Алманэфрете, на той стороне гор, люди убивали друг друга постоянно. Челмарис принес это родство в Алманэфрет, когда воткнул свой друс в песчаную стену Эжд-ый-лога и принес оттуда их печать верности. И теперь, когда магии нет, нас больше ничто не удержит от междоусобицы.
– Но тогда зачем Энефрет забрала магию? Она хочет войны?
Фраксис переводит на меня взгляд.
– Мланкин не был первым, кто запретил магию на своих землях. И не будет последним. А где нет магии, там будут войны. Мы воевали, чтобы остановить кровопролитие. Они будут воевать, чтобы очистить территории от магов. Чтобы привести на земли долины своих женщин, лишенных магии. Принести свой скарб и родить здесь своих детей, у которых тоже нет магии. Они сотрут с лица мира Цветущую долину и пойдут дальше, к океану. Без магии в нем не сможет родиться жизнь, и вскоре наш мир погибнет.
– Мне страшно, – говорит Унна. Ее лицо дергается, шрам пляшет на нем, как живой.
– Энефрет не допустит этого, – говорю я, глядя на Фраксиса. – Ведь правда?
Он поворачивается ко мне и упирается взглядом в мое лицо.
– Не Энефрет. Твой сын не допустит.
24. МАГ
Дверь распахивается и ударяет о стену с таким стуком, что подпрыгивают даже спящие на циновках маги. Инетис не просто входит, она врывается в домик, но не говорит ни слова, хоть и разъярена. Я слишком хорошо знаю это выражение лица и эти горящие темным огнем глаза – глаза матери, пламени в которых не смел противиться даже отец. Инетис хватает меня за руку и тянет за собой. Ее ладонь покрыта потом, и моя рука едва не выскальзывает из нее, когда она практически выволакивает меня из домика.
Мы оказываемся снаружи, и с той же яростью она захлопывает ни в чем не повинную дверь. Поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.
– Ты знал?!
Я оглядываюсь вокруг. Бородач Фраксис и маги собрались на краю поляны, делая вид, что не замечают нас – а может, и вправду не замечая. У стоящего возле двери опустевшего стола с испачканными мясным соком листьями плашмянки на нем – только та девушка с лицом, перерезанным напополам тонкой полоской шрама, и теперь я знаю, откуда мне она знакома. Я видел ее у ям, когда проезжал мимо. Я не могу ошибиться, это была она, это ее отдавали на съедение чарозему в день, когда Улиса убили, а меня едва не схватили люди Асклакина.
Что она делает здесь и почему отмечена знаком Энефрет? Как ей удалось освободиться?
– Цили! – дергает меня Инетис, и я возвращаюсь в настоящее. – Ты знал о том, что задумала Энефрет? Отвечай!
Я никогда не видел ее такой. Она не просто зла, она – в отчаянии. Я вижу в глазах сестры страх, ее трясет – дрожат губы, дрожит голос, вспотели и дрожат руки.
– Я не знаю, о чем ты, – говорю я, успокаивающе обнимая ее за плечи.
Она вырывается, отходит на пару шагов, чтобы повернуться ко мне все с тем же выражением отчаяния на лице.
Инетис почти заламывает руки. Я никогда не видел ее такой.
– На тебе знак Энефрет. Ты должен знать хоть что-то!
Я снова бросаю взгляд на стоящую рядом девушку, ученицу того, кто не может больше называться Мастером. Она обхватила себя руками и не спускает с Инетис взгляда. Внимательно слушает и тоже, как и моя сестра, ждет ответа.
– О чем речь? – спрашиваю я, поворачиваясь к Инетис. – Если бы я знал, я бы сказал тебе, разве нет?
Инетис качает головой, волосы прилипли к ее вспотевшему лицу, но она не замечает этого. Кажется, она не замечает и своей поношенной одежды, и грязи под ногтями, и пыли на волосах. Кажется, не она умоляла меня спасти ее во время двоелуния, когда лихорадка сжигала ее тело. Инетис стала другой, и дело не в том, что теперь она лишена магии – в последние шесть Цветений я знал ее только такой. Она как будто готовая к удару боевая игла. И я не хочу быть свидетелем ее смертельного полета.
– Что ты знаешь о планах Энефрет? – спрашивает она, сверля меня взглядом.
Я пожимаю плечами. Что знает она сама? Не думаю, что больше меня, а может, меньше.
– Ничего.
– Цили, – начинает она. – Ты пришел вместе с Мастером и Фраксисом из леса, и с вами был Серпетис, наследник Асморанты, на шее которого я вижу тот же самый знак, что и у себя на руке. Почему вы вместе? Почему ты позволяешь кому-то решать, куда тебе идти и что делать?
Она замолкает, когда я поднимаю руку.
– Что тебя напугало? – спрашиваю я.
Инетис молчит, но отвечает та девушка со шрамом. У нее тихий голос и произношение шембученки – чуть сглаженные шипящие звуки, более четкие окончания. Я давно не слышал этого говора, да и он почти не заметен в ее речи. Как у человека, который очень долго не был в родных краях. Так, намек на говор, слышимый только тому, кто вслушивается.
– Энефрет определила наши судьбы, – говорит она. – Эти знаки на наших телах значат, что мы выбраны ею. Инетис не хочет следовать пути, который выбрала Энефрет, но и я, и она боимся того, что будет, если мы ослушаемся.
– Я возвращаюсь в Асмору, – говорит Инетис решительно. – Я не собираюсь следовать планам этой… кем бы она ни была. Цили, ты со мной?
Даже после того, что сделал Мланкин: объявил ее мертвой, убил ее мать, заставил ее лишиться магии, отнял у нее сына – она все равно возвращается к нему. Почему? Я не могу понять.
– Инетис, ты безумна, – не выдерживаю я. – Сколько раз он предал тебя? Сколько еще должен предать, прежде чем ты проснешься? Чем он околдовал тебя, что ты потеряла разум?
Она вспыхивает, заливается яркой краской. Девушка со шрамом выглядит так, словно готова провалиться сквозь землю от неловкости, она хватает роги и исчезает в домике так быстро, как только может, чтобы не слушать нашего разговора, который вдруг стал слишком личным.
– Не он, Цили. Там мой сын. Я хочу к сыну. Я хочу увидеть Кмерлана! – выкрикивает Инетис, подступая ко мне.
Я вижу, что она готова сорваться. Инетис слишком много пережила за последние дни, но не плакала, или плакала не столько, сколько надо. Я хватаю ее за руки и притягиваю к себе, и она сначала вырывается, а потом сдается. Разражается рыданиями, которые слышны по всей поляне, обнимает меня, утыкается мне в грудь и плачет так горько, как плачут дети и матери, потерявшие детей.
– Я не знаю, что делать. Не знаю, не знаю, – повторяет она.
– Кмерлан думает, что ты умерла, – говорю я.
– Да, – всхлипывает она. – Я боюсь… боюсь… боюсь за него. Мланкин сделает его таким же, как он. Он заставит его ненавидеть магию.
– Магии больше нет, Инетис, – говорю я ей мягко. – Он не сможет.
– Посмотри на мою руку. – Колесо Энефрет на ее запястье сверкает так же ярко, как и мое на шее. – Что это, если не магия? Магия не ушла от нас, даже если она ушла из этого мира. Я не могу вернуться домой… не могу…
Слезы Инетис промочили мою рубушу, но она все плачет. Я прижимаю ее к себе и глажу по волосам, но в моем сердце нет для нее слов утешения. Она не сказала ни слова о Тмиру. Не спросила меня об отце, не узнала, жив ли он, знаю ли я о нем.
– У тебя есть дом в Тмиру, – говорю я ей. – Ты не хочешь знать, жив ли наш отец, Инетис? Ты не хочешь узнать, оплакивает ли он тебя?
Дверь распахивается, и я замолкаю. Из дома показывается Серпетис, он заплел волосы в косу и выглядит так, словно готов выдвинуться в путь. Увидев Инетис в моих объятьях, он отводит взгляд, делая вид, что ничего не заметил – не знаю, почему, но мне это неприятно.
– Нам нужно отправиться до полудня, – говорит он, глядя в направлении говорящих с Фраксисом магов. Тот ловит его взгляд и направляется к нам.
– Я не собираюсь идти в Шин, – говорю я, пока он еще не слышит. – И Инетис не пойдет. У нас другие планы.
– Если твоя сестра хочет вернуться в Асмору, ей нужна будет защита, – говорит Серпетис, и Инетис затихает, прислушиваясь, правда, не поворачивается к нему. Все так же стоит, уткнувшись лицом мне в рубушу. – Я не знаю, что задумала Энефрет, но мне нужно добраться до Асморы до конца чевьского круга, чтобы я мог доказать свое право на владение. Я ухожу сейчас. Если вы со мной – вы со мной.
Я смотрю на его шею и замираю. На ней нет знака, только чуть розоватое пятно, как будто от ожога. Я ощупываю свою, задев рукой скулу Инетис, но мое колесо на месте, я чувствую под пальцами тоненький ободок и спицы.
– Как тебе удалось? – спрашиваю я. Я не верю, что знак исчез сам.
– Это не я, – говорит он, отступая от двери. Позади него скромно стоит девушка со шрамом, ее пальцы испачканы чем-то красноватым. – Она скроет наши знаки краской, и мы сможем спокойно дойти до Асморы. Краска держится недолго, но она будет у нас под рукой.
– А что в Асморе? – спрашивает Инетис, вытирая слезы с лица и отстраняясь от меня. Ее глаза блестят, но ум уже работает – и в эту минуту она так похожа на маму, что у меня захватывает дыхание. – Что ты собираешься делать в Асморе, Серпетис? Твой отец не готов будет принять наследника с печатью… – Она почти выплевывает слово с горьким смешком. – С печатью богини на теле. Ты будешь скрывать ее всю жизнь?
– Вам не придется делать этого, – говорит оказавшийся рядом Фраксис. – Ты же слышала, что я сказал тебе, Инетис. И ты слышала слова Энефрет, которые слышали и мы. Через два Цветения Энефрет спустится сюда, чтобы принять этот мир или погрузить его в вечную тьму.
Он смотрит на девушку со шрамом, чуть хмурится, как будто видит того, кого не хотел бы видеть.
– Назови мне свое имя, девушка. Ты больше не ученица и не отшельница. Тебе нужно носить свое имя.
Она почему-то глядит на Инетис, опускает глаза и еле слышно произносит:
– Уннатирь. Унна.
Она запинается, словно уже давно забыла, как произносится собственное имя. Но так и должно быть. Ни я, ни Инетис не забыли свою бытность учениками матери. Мы тоже не носили имен и опускали глаза в пол, когда Мастера заводили серьезные разговоры. Сколько же ей лет и почему она до сих пор ученица? Едва ли младше наследника, может, чуть младше меня. В ее возрасте и я, и Инетис уже выучились магии.
Почему Мастер держит ее подле себя, спрашиваю я себя, и тут же отвечаю себе самым очевидным ответом.
Из-за Энефрет. Из-за того, что она, как и я, и моя сестра, и сын Мланкина – выбранные ею для какой-то цели люди.
– Меня зовут Цилиолис, – говорю я Унне, и ее лицо вспыхивает краской смущения, когда она быстро поднимает на меня взгляд. – Но ты можешь звать меня Цили.
Я стараюсь говорить приветливо, мне жаль эту маленькую шембученку, боящуюся открыть рот без повеления своего Мастера. Лицо Унны буквально ломает надвое – я с трудом понимаю, что это улыбка. Она тут же прячет ее, явно спохватившись, и снова опускает взгляд.
– Я давно не разговаривала с людьми на равных, – говорит она простодушно, и Фраксис рядом явно осуждающе качает головой.
– Отшельница, тебе вовсе не обязательно теперь говорить правду, – замечает Серпетис. Отшельница. Для таких, как он, бывших магов не существует? – Ваша магия ушла, и теперь вы можете так же лгать и скрывать мысли, как остальные.
– Значит, твой отец потому приказал уничтожить всех магов, – говорю я. – Чтобы мир стал принадлежать вам. Тем, кто лжет, предает и говорит не то, что думает.
Я вижу, что Серпетис готов ответить мне резкостью, но что-то удерживает его, хотя я с радостью сейчас пошел бы на открытое противостояние. Инетис кусает губу, а Унна выглядит так, словно готова сбежать.
– Я пойду с тобой в Асмору, – говорит вдруг она Серпетису, и мы все смотрим на нее с одинаковым удивлением. Все, кроме него. На его лице – намек на улыбку, и эта улыбка мне не нравится еще больше, чем тайно торжествующее выражение лица Фраксиса, с интересом вслушивающегося в наш разговор.
– Хорошо, – говорит он, не требуя у нее объяснений. – Собирайся. И возьми побольше краски для тела.
– Кроволюбка растет почти везде, – начинает она объяснять, но он не слушает ее. Просто разворачивается и уходит в дом, заставив ее замолчать на полуслове.
Мы с Инетис смотрим друг на друга. Я вижу, что она уже решила, что она пойдет с Серпетисом в Асмору, несмотря на то, что ее может там ждать.
Я не могу ее бросить.
Старик-халумни не произносит ни слова, когда его бывшая ученица завязывает в узел одежду и сверток с травами и крепко затягивает кушак дорожных сокрис. Она говорит ему, что решила идти с остальными – робко, опустив глаза, словно прося прощения за то, что оставляет его. Но он лишь смотрит на нее своими бесцветными глазами и кивает, когда она произносит последние слова.
– Таков твой путь, – говорит он и отворачивается к холодному очагу, чтобы развести в нем огонь.
Маги дают нам лошадей – тех самых, что несли еще недавно вооруженных солдат наместника. Их четыре – как раз столько, сколько нужно нам. Совпадение или так задумала Энефрет? Несмотря на то, что идем мы туда, куда решили сами, меня не покидает ощущение, что планы этой смуглой богини все-таки претворяются в жизнь.
Инетис и я находим в ручье двух больших крабов-пискунов. Старик дает нам плетенку из дудуков, и мы кладем крабов туда. Они постукивают клешнями и ворочают глазами на длинных стебельках. Крабов хватит, чтобы накормить нас до отвала, и нам почти не пришлось их искать. Они как будто ждали нас, спрятавшись в высоких зарослях.
Как будто ждали.
– Похоже, что мы все равно встретимся с Энефрет, – говорит Серпетис, стоя рядом со мной, пока маги помогают женщинам приторочить их нехитрый скарб к седлам.
В отличие от Фраксиса и старика-халумни, молодые маги обращаются с Унной более чем уважительно. Как с син-фирой Асморанты, не меньше. Или все дело в ее метком ударе, который сбил на землю одного из нападавших? Мне трудно поверить, что это ее рук дело, но словам Инетис я не верить не могу.
– Если ее планы совпадают с нашими, кому хуже? – пожимаю я плечами. – Нам ведь все равно придется пройти через дом Асклакина, ведь так?
Он смотрит на меня так, словно я вдруг заговорил на языке птиц.
– Ты не так давно говорил об опасности, которая подстерегает твою сестру. Она куда-то делась?
– Я не подумал о кроволюбке, – признаюсь я с неохотой. – Это может сработать.
На шее, там, где намазано соком, немного печет. Я почти не встречал кроволюбку, она не растет в Тмиру, но я должен был подумать о немагических свойствах растений. Кроволюбка не имеет целебных свойств, но ее сок красит кожу и ткань. Пятно на коже заметно, если вглядываться, но издалека можно не обратить внимания.
Мы выезжаем сразу же, как заканчиваются приготовления. Лошади хорошо отдохнули, пощипали траву и напились воды из ручья, и рвутся в дорогу. Мы отправляемся по узкой тропинке вереницей – сначала Унна, так как она знает лесные тропы, потом я, потом Инетис и замыкающим Серпетис. Унна буквально ощупывает путь перед собой. Пока мы не выберемся на знакомую тропу, о поездке верхом нет и речи. Лошадей мы ведем под уздцы, и они не очень довольны, но выхода нет. Заплутать здесь легко. Без дорожной травы полагаться приходится только на чутье Унны, которая провела в лесу шесть Цветений.
– Энефрет не позволит нам заблудиться, – говорит Серпетис, когда мы в очередной раз останавливаемся на сплетении тропинок, чтобы Унна могла подумать. В его голосе насмешка. – Мы можем идти по любой из троп.
– Я все-таки предпочту ту, по которой нас поведет Унна, – говорит моя сестра.
Я уже рассказал ей, что было у костра ночью, когда к нам явилась Энефрет. Воспоминания самой Инетис не так ясны. Энефрет очаровала ее и говорила, в основном, с Унной. И все же мне кажется, она о чем-то умалчивает. О том, что довело ее до слез и вызвало этот приступ смешанной с отчаянием ярости. Я не расспрашиваю Инетис сейчас, при всех. Я спрошу у нее потом.
Мы медленно движемся к краю леса, и вот уже лошади начинают волноваться – носы улавливают знакомые запахи, а может, даже слышат звуки. Вскоре нам можно будет поехать верхом. Не скрываясь, не прячась от отрядов, охотящихся за магами. Просто путники, следующие в Шин. Я почти уверен, что описание Серпетиса разослано по всему Шиниросу, и что первый же отряд поймет, с кем имеет дело. Но волнует меня не это.
Впервые за шесть Цветений я не стану скрываться, путешествуя по дорогам Асморанты.
Когда впереди показывается кромка леса, Унна пропускает меня вперед. Я в свою очередь даю дорогу Серпетису и Инетис. Если кто и должен идти первым, то это сын и жена владетеля земель от моря до неба и до гор. Мне все еще странна мысль о том, что Инетис и Серпетис теперь – одна семья, и эта часть ее семьи не связана со мной.
– Как он тебя называет? Мачеха? – спросил я ее, пока мы возились с крабами.
Она бросила на меня один из убийственных маминых взглядов.
– Пусть только попробует. Пока Мланкин не признал его, он – никто для меня.
– Но ты же видела его пальцы. И он касался печати, я видел своими глазами.
Инетис ничего не ответила мне тогда, но мне кажется, дело вовсе не в этом. Что-то еще здесь есть. И это «что-то» тоже связано с Энефрет и ее словами. С тем, что она не рассказала мне.
Первый же остановивший нас отряд признает в Серпетисе наследника.
Нам рассказывают последние новости. Сегодня утром в Шин прибыл скороход, и Асклакин разослал весть о снятии запрета на магию по всему Шиниросу. Но солдаты в отряде не выглядят обрадованными – Асклакин приказал перебросить часть сил от границы вековечного леса к границе Шинироса. Было еще одно нападение, и на этот раз из-за реки пришел большой вооруженный отряд.
– Они не стали сжигать и разорять землю, как в прошлый раз, – рассказывает нам усатый солдат с широченными плечами. – Они убили всех мужчин, а женщин…
Он переводит взгляд на Инетис и Унну и качает головой.
– Мальчишки у реки увидели их первыми, они и добежали до ближайшей деревни. В той деревне никого не осталось. Тот отряд, который стоял там, разбит наголову.
– Они убили людей и ушли? – переспрашиваю я.
– Если бы, – вступает в разговор другой солдат. – Они заняли эту деревню. Обосновались там, как у себя дома. Наместник в ярости.
– Правитель тоже будет в ярости, – говорит Серпетис. – Как называлась захваченная деревня?
– Дудшин, – говорит солдат. – Кажется, так. Неподалеку от той, что они разорили в прошлый раз.
Лицо Серпетиса становится цвета его волос, но он ничего более не спрашивает.
– Убиты все жители? – спрашивает Инетис. Ее говор, ее повадки говорят эти людям, что она – благородная, и потому в ответе солдата слышны подобострастные нотки.
– Может, кто и остался, но к деревне не подойти, – усатый солдат пожимает плечами. – Кто знает. Поглядим, когда придем туда.
После встречи с отрядом нам не хочется вести разговоров. Я постоянно думаю о том, что сказали солдаты, и на сердце тяжело. Чужаки пришли не грабить, а захватывать. Они хотят поселиться здесь навсегда, есть рыбу, выращивать овощи и разводить скот. Разбалованные вялыми попытками магов пробраться из леса в Брешину или другую ближайшую деревню солдаты Асклакина вовсе не похожи на людей Побережья. Те привыкли драться с жизнью, которую постоянно рождает Первозданный океан. Привыкли просыпаться по первому шороху и метать боевые иглы, не открывая глаз.
На побережье самые плодородные почвы, но первозданный океан не зря называется таким. Перестал ли он давать жизнь с тех пор, как магия покинула наш мир?
Река Шиниру на юге отделяет Асморанту от узкой полоски приграничных земель Каменного водопада, за которым начинается бесконечное побережье. Ее мутная вода раньше тоже была полна магии и мешала чужакам пробираться на наши земли вплавь. Что теперь остановит их? На восходе пустыни южного Алманэфрета граничат с побережьем напрямую. Но захватчики не пойдут покорять безжизненную просоленную пустыню. Им нужен спокойный цветущий кусок Асморанты, и они получат его без труда, если правитель не придумает, как их остановить.
– Первозданный океан перестал давать жизнь, – говорит Инетис долгое время спустя, когда мы решаем дать лошадям передышку и пускаем их покормиться на краю леса, пока сами разминаем ноги.
Можно разделить трапезу, но Серпетис настаивает, чтобы мы ехали вперед. Нам нужно добраться до Шина, чтобы остановиться там на ночь, а завтра с утра направиться по тракту в Асмору. Время Серпетиса утекает, как мутная вода Шиниру сквозь пальцы. Через несколько дней пламя под его кожей погаснет, и хорошо бы ему уже встретиться к тому моменту со своим отцом. Мланкин не склонен верить тому, что не видит своими глазами. Даже если про пламя печати ему расскажут рабрис и мигрис.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.
– Нам рассказал Фраксис, – говорит она, бросив взгляд на Унну, которая разглядывает розовое пятно у себя за запястье. Слишком внимательно разглядывает, словно не хочет даже краем уха касаться этого разговора. – Он сказал, что без магии этот мир скоро поглотит война. Если на Побережье смерть – оттуда придут люди. У нас в долине хорошо, лучше, чем на камнях или в пустыне. Если куда и пойдут за лучшей жизнью, то к нам.
– Хорошо бы мы все знали то, что знает каждый, – говорит Серпетис, и в глубине сердца я не могу не согласиться с ним.
Но Инетис молчит. Она теперь не должна говорить правду и отвечать на вопросы, и она это помнит.
– Я не хочу говорить об этом, – признается Унна. Она с трудом, но выдерживает взгляд Серпетиса. – Это касается Инетис, и я думаю, будет лучше, если скажет она сама.
Лошади поели, и мы снова отправляемся в путь. Впереди уже виден Шин – с этой стороны дорога взбегает вверх, и мы можем различить и каменную кладку городского колодца, и рынок, и добротные дома благородных горожан. Отряд, стоящий на въезде в город, замечает и белые волосы Серпетиса, и поношенную одежду остальных его спутников. Наследник вернулся – эта весть спешит впереди нас, и у дома наместника нас уже встречают.
Мигрис выглядит так, словно не спал с момента, как я видел его в последний раз. Рабрис и наместник улыбаются, и улыбка наместника становится только шире, когда он видит, кто сопровождает наследника в его нелегком пути домой.
– Серпетис! – восклицает Асклакин, выходя из дома, и, кажется, он готов распахнуть объятья и обнять Серпетиса, как собственного сына. – Я посылал за тобой людей, но ты вернулся сам!
Мы останавливаемся у порога дома. Асклакин вышел встретить нас, но не пригласил войти. Не особенно вяжется с его широкой улыбкой.
– Магия ушла из леса, и я смог спастись, – говорит Серпетис. Это звучит как правда, это кажется правдой, и мне приходится напомнить себе, что Серпетис лгал всю жизнь, чтобы не восхититься его умением скрывать истину.
Асклакин не успевает ничего больше сказать. Мигрис и рабрис, поначалу заметившие только наследника, переводят взгляды на женщину с темными волосами, стоящую позади него. Они не сразу признают в ней недавно объявленную умершей син-фиру Асморанты, по которой народ Цветущей долины еще плачет, обливаясь слезами.
По которой еще плачет мой безутешный отец.
Мигрис делает шаг вперед и всплескивает руками.
– Инетис, – говорит он, вероятно, от растерянности забыв назвать ее титул. – Это ведь не морок двоелуния, это правда ты.
Он оборачивается к рабрису, ища подтверждение тому, что видит, и тот кивает.
– Я тоже это вижу, – говорит он. – Я вижу то же, что и ты, Чормала.
То, как они произносят эти слова, заставляет меня напрячься. Инетис тоже это слышит, слышит и Серпетис, который подается чуть вперед, как будто пытаясь ее от чего-то заранее защитить.
– Инетис, – говорит Чормала-мигрис, – ты объявлена умершей, ты ведь это знаешь? Но вот я вижу тебя живой. Что случилось?
Она качает головой из-за плеча Серпетиса.
– Я жива. Мланкин обманул вас, я не умерла, – говорит она четко и громко.
Асклакин оглядывается вокруг, как будто боится, что слова Инетис услышат.
– Правителя Асморанты не стоит так громко обвинять во лжи. – Это уже рабрис.
Инетис вспыхивает от унижения, но глаз не опускает.
– Быть может, мой вид затмил твой разум, или это сделал вид наследника, рабрис, – говорит она. – Но я – мать Кмерлана, фиоарны Асморанты, и жена Мланкина, владетеля земель от неба до моря и до гор.
