Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)
Начался последний чевьский круг Холодов.
43. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Через несколько дней после нашего прибытия у деревни Веркшины на юго-восходе от столицы Шинироса произошло крупное сражение. Войска Асморанты сумели отбросить врага на юг, но многие были ранены, не мечами, так зубами зеленокожих. Обоз прибыл в Шин спустя два с лишним дня – больше сотни молящих о помощи, и около двух десятков из них были уже при смерти. Лекари ухаживали за ранеными, перевязывали и накладывали мази, не отходя ни на миг. К утру умерли лишь те, кого не успели осмотреть Унна и Цили. Остальные пошли на поправку и спустя несколько дней – всего лишь! – были готовы снова взять в руки оружие и идти сражаться.
Унна целый день делала лечебные мази и ходила с ними по палаткам, разбитым у границы города. Ей достаточно было наложить повязку лишь один раз, и чернота вокруг раны спадала, лихорадка утихала, и больной шел на поправку.
Цили и она трудились не покладая рук.
Веркшины были отбиты, но они были всего лишь в двух днях пути отсюда, и становилось ясно, что осада Шина – лишь вопрос времени. По приказу фиура горожане рыли ямы и возводили укрепления из камня, готовясь принять бой, запах которого уже доносил до сердца Шинироса южный ветер.
Фиур предложил мирному населению уйти дальше на север, и из города по тракту потянулась вереница повозок, запряженных обычными и снежными конями. Дома оставались пустыми, и в них расквартировали прибывшее на защиту Шина войско с севера, из Шембучени и Тмиру. Улицы Шина были полны солдат, и теперь они смотрели на меня совсем иначе, чем в тот, первый раз. Все знали, что во мне осталась магия. Все смотрели на меня с надеждой, и рассказ о том, как я сумела убить сотни побережников, не коснувшись их и пальцев, все обрастал и обрастал подробностями, превращаясь в легенду.
Как-то днем Цили, вернувшийся из лекарского дома, рассказал мне, что, оказывается, во время битвы я летала по воздуху и осыпала побережников огненными копьями, и что из глаз у меня лились золотистые лучи.
Ребенок внутри засмеялся, довольно и весело.
«Я рад, что люди относятся к тебе хорошо. Теперь ты сильная. И ты будешь еще сильнее, мама. Нам понадобятся все наши силы, чтобы выиграть этот бой».
Он уже говорил это в палатке в заснеженном лагере у края леса, и я снова задала ему тот же вопрос, что и раньше.
– Ты видишь будущее? – спросила я. – Ты знаешь, что будет дальше, после сражения?
Но ответ был тем же.
«Я не могу видеть так далеко, мама. Но я становлюсь все сильнее, смотри».
Золотистое сияние окутало мое тело и поднялось выше, растворяясь в воздухе и оставляя себя лишь едва уловимый отблеск. Это была не знакомая нам магия. Не вода и не воздух, и уж тем более не земля и не кровь, но я чувствовала эту силу и знала, что смогу ей управлять.
– Что это? – спросил Цили. – Это какие-то чары?
«Тебе лучше выйти из дома, мама. Сама увидишь».
Мы с Цили послушались. Я подняла голову и увидела, что золотистая дымка окутывает дом, мерцая над крышей и возле стен, и струится и переливается разными оттенками золота, словно живое пламя.
«Это щит, мама. Я соткал его из воздуха и ветра и моей магии. Он защитит нас от врага, когда тот придет, чтобы убить нас».
Я протянула руку и она свободно прошла сквозь сияние, ощутив лишь легкое покалывание, которое отдалось в метке. Щит не казался прочным, Цили прошел сквозь него без малейшего затруднения.
– Как же он сможет нас защитить? – спросила я. – Он станет твердым? Или обожжет врага, когда тот приблизится?
«Моя магия не пропустит в Шин зеленокожих. Людям с берега придется сражаться самим. Мы победим их, потому что они не будут готовы».
– Ты сможешь накрыть им весь город? – спросил Цили.
Сколько же в нем силы? Он отдает ее Л’Афалии каждый день, и все же с каждым днем ее не становится меньше, а только больше и больше. Л’Афалия уже сама стала светиться золотом изнутри, но она говорит, что так и должно быть, что в этом и есть смысл жизни акрай – хранить в себе чужую магию, наполняться ею, как сосуд, принимать ее – сколько есть, всю, без остатка. Странно осознавать, что в ней магии больше, чем в ребенке, но пользоваться ею она не может. Но она кажется счастливой и без этого. Находясь рядом со мной, она часто с улыбкой смотрит на мой живот. Она служит Энефрет и ребенку как самый верный слуга.
«Я становлюсь все сильнее, – сказал ребенок. – Я смогу».
И он говорил правду. С каждым днем щит простирался все дальше и дальше за пределы дома фиура, и с каждым днем я чувствовала себя все хуже. Близилось время. Конец Холодов был не за горами, и я все чаще обращала взор на небо, где среброликая Чевь разливала вокруг себя мертвенно-бледный свет. Чевьский круг закончится, и мне останется совсем немного… что будет дальше? Что будет?
Прибывший из Алманэфрета сын фиура Барлис исполняет по его приказу роль моего телохранителя. Это коренастый юноша с таким же унылым, как и у его отца лицом, оказывается замечательным рассказчиком, и благодаря ему я многое узнаю о порядках Шинироса и о том, что происходит на границе города, где возводятся укрепления.
В один из теплых дней, знаменующих приближение Жизни, я прошу его проводить меня к лекарскому дому, где трудятся Унна и Цилиолис. Они встают еще до зари и приходят, когда Чевь уже вовсю светит на небе. Я почти их не вижу и даже скучаю, несмотря на то, что Л’Афалия постоянно рядом со мной. Но я не беру на прогулку ни ее, ни Кмерлана. И без того привлеку внимание тем, что собираюсь делать среди бела дня, на виду у всех. Знает о моем плане только фиур, и он всецело его одобрил.
Мы проходим мимо палаток, выстроившихся у края дороги, и меня встречают приветственными криками рабочие, занятые на укреплениях. Приходится заглянуть к ним, пожелать удачи, сказать, что верю в них и похвалить их труды. Они подходят, норовят выразить почтение или просто кивнуть и назвать по имени и пожелать мне здоровья.
Мы идем по заснеженной земле, вдоль разбитых по линии укреплений палаток, и Барлис разъясняет мне происходящее.
Шин готовится встретить врага. Фиур отдал приказ готовиться к осаде, и днем и ночью на укреплениях снуют рабочие – кладут камни, роют землю, проверяют ловушки.
Вокруг города протянулся ров, усеянный кольями. Перепрыгнуть его нельзя даже верховому, и побережникам придется постараться, чтобы соорудить мост под градом друсов и боевых игл. Прошлым днем выпал снег и было тепло, а сегодня подморозило, и кое-где края рва стали крошиться. Я вижу в яме людей с лопатами. Они светлеют лицом, заметив нас с Барлисом, и уверяют меня в один голос, что я могу спать спокойно. Шин в надежных руках.
Я киваю им и иду дальше.
За рвом врага будет ждать стена – ее Асклакин приказал заложить еще в начале Холодов, и она почти готова. Высотой в половину человеческого роста, стена будет скрывать защитников от выстрелов с другой стороны и позволит подносить снаряды без риска угодить под град стрел или копий. На южной стороне города стена выше, и ров глубже. Там будет идти главное сражение. Фиур и наследник Асморанты будут находиться у южной границы города, когда придет время.
Ребенок просит меня коснуться кладки, и я послушно делаю это. Камни под моей рукой шевелятся и становятся друг к другу впритык, как если бы я применила укрепляющее заклятие. Стена темнеет и становится темно-серой, как будто ее намочил дождь.
«Попробуй разбить ее, мама».
Я пытаюсь сдвинуть один из камней, прошу Барлиса взять меч и ударить по стене. Меч высекает искры, способные зажечь трут, но не откалывает от стены ни песчинки. Я касаюсь камня – он теплый, как будто нагретый солнцем, несмотря на окружающий нас холод.
– Что ты сделал? – тихо спрашиваю я у ребенка.
«Этот камень водится на склонах Каменного водопада, – отвечает он. – Местные называют его афатран – непобедимый. Я просто сделал наши камни такими же твердыми, как и он. Пусть они тоже будут непобедимыми».
– Ты можешь видеть так далеко? – удивляюсь я.
«Нет, мама, уже нет. Я храню силы для щита. А Каменный водопад я смогу увидеть и после рождения. Я тогда смогу видеть весь мир прямо отсюда, из Асморанты».
И я иду дальше.
На подступах вырыто несколько ям, в которых врага тоже будут ждать колья, они закрыты сухой травой и запорошены снегом так, что их теперь не видно и самим защитникам. Рабочие предупреждают меня не выходить за стену. Но я и не хочу. До осады я города точно не покину, чем бы там ни грозился приславший на днях еще одного скорохода Мланкин.
Яма кажется такой большой, а стена – такой длинной. Они тянутся насколько хватает глаз и исчезают за ямами, над которыми раньше висели клетки.
Я спрашиваю ребенка, сможет ли он закрыть все это своим щитом. Ответ приходит быстро. Да. Да, сможет, и даже продержит его до конца сражения. Но мне нужно будет находиться в центре города, чтобы щит охватил весь Шин. В центре города теперь расположены лекарни. А это значит, я буду рядом с Цили и Унной, когда все начнется… и когда все закончится, надеюсь, тоже.
– Барлис, – говорю я, – нам пора. Проводи меня к лекарям.
Моя прогулка – не просто прогулка. Ребенок хочет попробовать наложить щит, и Барлис поможет мне определить его размеры. Он верит в меня так безоговорочно, что мне даже страшно. Фиур Шинироса поручил ему охранять меня ценой собственной жизни, и я знаю, что эту цену он заплатит без малейшего колебания.
В лекарском доме тишина. Больные спят, целители утренничают, и меня просят присоединиться к простому столу. Теплое молоко и лепешки, длинные полоски сала, квашенная в бочке суповина, отварной фуфр, неизменный чеснок, мелко нарубленный и смешанный с маслом, чтобы можно быть мазать на лепешки – трапеза нехитрая, но у меня уже начинает урчать в животе, и я не отказываюсь.
За столом много разговоров. Лекари обсуждают раны и раненых, войну и солдат – немного стесняясь моего присутствия, но чувствуя себя все увереннее с каждым моим замечанием. Я не такой хороший целитель, как Цили, но мне приятно, что он спрашивает меня и кивает, когда я подтверждаю его догадки.
Цилиолис сидит рядом с Глеей за длинным столом лекарей. Она часто обращается к нему и все между ними как-то необычно, и я не сразу понимаю, в чем дело. Но вот их руки касаются друг друга, и ни один из них не извиняется за это прикосновение. Он что-то говорит ей и смотрит на нее без отрыва, и мне остается только покачать головой.
Глея и мой брат? Алманэфретка и сын тмирунского фиура?
Цили никогда не позволял женщине находиться так близко. Казалось, он вообще их не замечал, если не считать Унны, – но сегодня, когда я смотрю на него, сидящего рядом с темноглазой Глеей, я вижу, что он слушает каждое ее слово.
Ловит каждый ее взгляд.
Улыбается.
И мне одновременно радостно и грустно оттого, что Цили кого-то повстречал.
После трапезы я рассказываю всем, в чем дело – почти теми же словами, которыми я рассказывала не так давно о щите самому фиуру. Лица лекарей светлеют. Вот она, магия, о которой они столько слышали. Конечно, они не против, чтобы я посидела у них!
Барлис выходит из дома, часть лекарей расходится по сонным, предупредить больных, чтобы те не пугались, и я усаживаюсь за столом поудобнее и прошу ребенка развернуть щит.
Золотистое сияние тут же затапливает кухню и разливается по всему дому. Я вижу, как разводит руками Глея, пытаясь его коснуться, как Унна наблюдает за переливами света над головой.
Я терпеливо сижу и жду, пока не возвращается Барлис. Он докладывает, что щит добрался до соседней улицы и чуть дальше, и что из домов повыбегали встревоженные горожане, и ему пришлось объяснять им, что это син-фира использует свою магию.
– И он двигался, син-фира, – добавляет он. – Пока я стоял там, он продвинулся еще на пару шагов. Может, надо было подождать еще?
Я благодарю его.
– Нет, ты все сделал правильно. Хорошо. Я останусь пока здесь, – говорю я Глее. – Посмотрим, как дело будет обстоять к вечеру. Я могу помочь вам с ранеными, если вам нужны свободные руки.
– Вот уж нет, Инетис, к раненым ты не подойдешь, – говорит Цили непреклонно. – Можешь помочь готовить мази и сворачивать повязки. Это будет полезнее. Попроси Унну, она покажет тебе.
В свете золотистого сияния его лицо кажется таким серьезным. Я могла бы поспорить, но он прав. С большим животом мне будет тяжело наклоняться и поворачиваться. Я лучше помогу Унне и остальным в перевязочной.
Я работаю до обеда, с удовольствием ощущая себя нужной и при делах. Барлис то и дело проверяет щит – и докладывает, что он накрыл уже около двух десятков домов вокруг лекарни. Мы с Унной вдвоем готовим обеденную трапезу для лекарей и раненых. Молодой воин с повязкой на голове приносит раз за разом воду в тяжелых ведрах, и в ответ на мою благодарность говорит, что это меньшее, что он может сделать для тех, кто спас его жизнь.
– Тебе не стоит долго быть на ногах, Тревис, – слабо возражает Унна, когда он заявляет, что принесет нам орфусы из дровяного сарая.
– На свежем воздухе легче дышать, – отвечает он ей. – Пожалуйста, Уннатирь, мне это нетрудно.
И Унна, краснея, сдается. Она не привыкла к помощи, это видно.
Я занимаюсь мелкими делами – чищу фуфр, режу мясо, снимаю с наваристого бульона пену. Унна накрывает на стол и кормит раненых, которые могут ходить. Потом разносит плошки тем, кто не в силах подняться с кровати, и я помогаю ей – наливаю суп, кладу мясо, собираю грязные плошки в стопку.
– Я не знаю, что именно позволяет им выздоравливать, – говорит она, когда мы все вместе усаживаемся за стол почти в том же составе, что и утром – только без Цили и Глеи, которые работают в другом доме. – Но стараюсь и еду готовить сама. Вдруг и это поможет. Цилиолис делает так же.
Я намереваюсь остаться в лекарском доме до вечера, но едва мы заканчиваем с трапезой, за мной приходит Серпетис. Мланкин прислал еще одного скорохода, и на этот раз его послание – не просто приказ. Правитель принял решение. До конца чевьского круга я должна вернуться в Асмору – или Асклакина лишат земель и звания фиура.
– Все в городе уже знают о том, что ты сделала с каменной стеной, син-фира, – говорит он мне, выпивая залпом поданную Унной чашу с вином. – И почти каждый успел за день наведаться к золотому сиянию, которое окружает этот и другие дома вокруг. Фиуру Шинироса будет трудно принять решение. Выполнить приказ и не подчиниться приказу – для него это будет значить одно и то же.
Лекари разошлись по своим делам, и в кухне остались только я, Унна и тот воин с повязкой на голове. Он принес чистую воду в ведрах и теперь дожидается, пока Унна помоет плошки, чтобы вынести грязную.
Серпетис пытается не обращать на него внимания, но взгляд его снова и снова скользит в том направлении. Ему приходится понижать голос, ведь рассуждения о делах фиура и правителя явно не касаются простого воина.
– Этому человеку обязательно здесь находиться? – Он задает вопрос нарочно громко, и Унна тут же вспыхивает и оборачивается, когда понимает, что его слова обращены к ней. – Разговор, который я веду, не предназначается для ушей неблагородных.
Серпетис обрывает себя, но уже поздно. Унна смотрит на него с выражением, которого я никогда у нее не видела. Ее лицо словно окаменело, и шрам проступил на нем длинной темной полосой, и губы почти слились по цвету с лицом.
Она ведь тоже не благородная, и Серпетис почти сразу же наверняка понял свою ошибку, но сказанного уже не воротить. Мгновение назад им руководило вовсе не простое раздражение. Я могла бы ошибиться, если бы не знала это чувство слишком хорошо.
Я молчу и позволяю ему самому попросить ее остаться. Но он не просит.
Унна почти тут же отводит взгляд и кладет недомытую плошку обратно в большой таз. Кивает воину и молча выходит прочь, вытирая руки о передник, а Серпетис провожает ее взглядом и тоже молчит, пока за ними не закрывается дверь.
– Долго ты будешь наказывать ее и себя за то, в чем вы оба не виноваты? – спрашиваю я. – Почему ты не остановил ее? Ты ведь знаешь, что она имеет право оставаться здесь.
– Это не твое дело, син-фира, и мы не будем говорить об этом сейчас.
– Пусть не мое, – соглашаюсь я. – Но мне нравится Унна, и мне не нравится, что ты разговариваешь с ней так, словно она во всем виновата. Верни ее, Серпетис. Ты ведь понимаешь, что обидел ее.
Но он настолько упрям, что не признает ошибку, даже сейчас, когда слова обожгли его почти так же сильно, как и ее.
– Никто ни в чем не виноват, я никого не наказываю, и я не имел в виду ее, когда говорил о неблагородных, Инетис. Она должна была это понять. А теперь позволь дать тебе совет, – говорит он, и синие глаза сверкают, когда Серпетис переводит взгляд на мой живот – всего на мгновение, а потом снова отводит глаза, словно не может на него смотреть. – Если у тебя или у… ребенка есть хоть какая-то капля неуверенности в исходе битвы у Шина – уезжайте сейчас. Не давай людям надежду, не позволяй им верить в то, чего не будет. Забирай Цилиолиса и Унну и Кмерлана – и уходите. У тебя есть приказ Мланкина, тебя никто не осудит.
Я качаю головой и останавливаю его, когда он хочет сказать что-то еще.
– Я не смогу защитить Асму, когда до нее доберется враг, – говорю я, наклоняясь к нему и глядя в синие глаза. – Я уже… ребенок уже родится. Я должна попытаться здесь, пока еще могу. Мы должны попытаться. И я знаю, что могу, Серпетис, именно поэтому я здесь. Не забывай, у меня здесь сын. Его жизнь я ни за что не стала бы подвергать опасности из-за каких-то догадок.
– Тогда пообещай мне, – говорит он, и я вздрагиваю от непривычной мягкости в его голосе. – Пообещай мне, что если что-то пойдет не так – ты заберешь их и уйдешь. Без оглядки на Шин. Без раздумий и попытки стать героиней легенд о великой Инетис. Ты просто перенесешь их куда-нибудь в безопасное место, как перенесла нас сюда.
– Я не собираюсь умирать снова, – говорю я, и ему этого оказывается достаточно.
44. МАГ
Мы с Унной возвращаемся из лекарского дома далеко за полночь. Совсем темно, и я несу перед собой факел, который освещает нам дорогу. Улицы города пусты, и только издалека до нас доносится стук – рабочие не останавливаются ни на миг, возводя укрепления на окраине города.
Унна кутается в корс и смотрит только перед собой. Она погружена в свои мысли, и молчалива, как всегда. И я тоже думаю о том, что случилось не так давно и под стук шагов переношусь мыслями на несколько дней назад, в лагерь у края вековечного леса, где в палатке лекарей в приглушенном свете огненной ямы алманэфретская целительница оплакивает чужие смерти.
Глея не была просто целительницей. Она, как и многие из нас, была магом, одним из сильных, умевших лечить практически все с помощью магии травы и крови. В Алманэфрете она была известна далеко за пределами своей родной деревни, и даже сам фиур южной его части обращался к ней, когда его жена не могла разродиться. Но теперь магии не было, и целительница теряла одного раненого за другим. И если у нас с Унной и Инетис была надежда в виде обещания Энефрет, то у нее не было ничего – только осознание собственного бессилия и горькое чувство отчаяния, затапливающее сердце с каждой новой смертью.
Это был третий день, и Инетис еще спала своим странным сном, восстанавливаясь после магического прыжка, а Унна не отходила от лихорадочно мечущегося на лежаке Серпетиса, и я был единственным, кто видел и думал о том, что происходило вокруг. Я решил предложить Глее свою помощь. Даже без магии я мог перевязать рану и наложить швы, а еще я неплохо разбирался в очищении ран железом и лихорадке.
Когда я вошел к ней в палатку, она плакала, положив голову на руки. Темные длинные волосы растрепались и спадали волной до самого пола, а глаза, так не похожие на глаза тмирунок или шиниросских девушек, вспыхнули огнем очага, когда я окликнул ее и она на меня посмотрела.
– Меня зовут Цилиолис, – сказал я. – Я не хотел тебя напугать, благородная. Я брат правительницы… и когда-то был целителем. Если тебе нужна помощь, я буду рад помочь.
Она не стала вытирать глаза, и слезы потекли по смуглым щекам.
– Я знаю, кто ты, Цилиолис. Но я не знаю, чем им можно помочь, – сказала она. – Моих знаний не хватает, чтобы справиться с такими ранами. Я приму любую помощь, если она хоть чем-то способна хотя бы облегчить смерть тем, кто страдает.
Она поднялась и поклонилась мне.
– Я – Глея. Мы с моими лекарками пришли из южного Алманэфрета в обмен на войска, которые дал Шинирос. Я буду рада, если ты присоединишься к нам.
Глея проявила слабость лишь в тот вечер, когда я застал ее в слезах. В остальное время она была такой, какой должна быть старшая лекарка палатки целителей – уверенная в себе, точная, быстрая. Она без страха заглядывала в самую отвратительную рану, удерживала за плечи раненых, облегчавших свои желудки в подставленные тазы, без малейшей досады снова и снова накладывала повязку, которую срывал мечущийся в беспамятстве Серпетис.
Я видел, как она стояла у своей палатки, сдвинув брови и глядя вперед, когда на нас волной неслись побережники. Она готова была сражаться – как воин. И когда после чуда, которое сотворила Инетис, весь лагерь погрузился в радостное оживление, она была среди тех, кто радовался больше всех.
Воинам в тот вечер раздали вина, и раненые праздновали так, что если бы случилось еще одно нападение, его бы точно было некому остановить. Я, Глея и ее лекарки тоже выпили вина за здравие син-фиры Инетис, а потом вдруг мы оказались за палаткой вдвоем, и я целовал ее винные губы и говорил ей о том, что не нужно терять надежды.
– Но ты же тоже знаешь о прорицании, Цили, – говорила она, не отводя от меня блестящих при свете Чери глаз. – Ты ведь знаешь, что Асморанта больше не будет Цветущей долиной, и что нас впереди ждут мор и смерть. Правительница не сможет участвовать в каждой битве за Шинирос. Ни один маг не имеет столько магии.
В палатке было тепло и смеялись люди, а мы стояли под деревьями в лесу, который больше не был волшебным, и, прислонившись к огромному стволу, слушали, как в ветках гуляет ветер. Мне казалось, он доносит до нас волчий вой откуда-то из глубины леса, которому еще долго придется оправляться после осеннего пожара.
Что я мог сказать Глее? Я и сам не знал, что может, а чего не может сделать моя сестра.
– Почему ваша земля называется Алманэфрет? – спрашивал я ее вместо ответа. – Так не похоже на наши названия и на наш язык.
И так похоже на имя Энефрет, о которой в Алманэфрете не знают.
– А что значит «Тмиру»? – спрашивала меня она. – А «Шинирос»? А «Хазоир» и «Шембучень»?
– Тмиру – это большое поле, Шембучень – это болото, полное червей, Хазоир – родник, Асмора – прекрасный цветок, Шинирос – серая земля, – отвечал я без запинки. – Все это старый язык, на котором уже никто не говорит, но эти названия были здесь раньше нас и останутся после нашей смерти. Говорят, раньше и народ в Цветущей долине жил другой. Они все ушли, когда сюда прибыли первые люди нашего народа.
– Алманэфрет – это колесо. – Глея поднимала лицо к моему, и глаза ее сверкали золотом Чери, доживающей на небе последние ночи. – Золотое колесо солнца, которое светит в пустыне каждый день, и катится по небу с восхода к заходу, чтобы утром повторить свой путь. Солнце для нас значит очень много. Солнце для пустыни – это и смерть, и жизнь.
– Я ношу знак вашей земли, – говорил я, распахивая на груди корс. Колесо Энефрет вспыхивало на моем сердце так ярко, что Глея отступала на шаг и прикрывала глаза рукой.
– Но откуда? Почему? Что за магия подарила тебе этот знак?
– Та магия, которая поможет нам победить, – отвечал ей я. – Та магия, которая поможет Цветущей долине возродиться.
– Расскажи мне, – шептала она, и я послушно рассказывал ей об Энефрет и о прорицании, и мы стояли там, говоря о надежде, пока не промерзли до костей.
Я сказал ей, что связан обетом и не могу позволить себе привязываться к женщине. Она ответила, что не просит у меня привязанности. И когда на следующее утро я пришел в палатку, чтобы заменить уставшую за ночь Унну, Глея ни словом, ни взглядом не дала другим понять, что между нами что-то изменилось. Только подала мне снадобье от головной боли в маленькой чаше и попросила пить мелкими глотками, чтобы не чувствовать его горечи.
Я был с ней рядом в дни и ночи после боя у Веркшин, когда в дом вносили раненых – одного за другим, истекающих кровью, укушенных, разрезанных мечами.
Я был с ней рядом, когда совсем молоденький мальчик с огромной раной в груди звал маму и кричал, что не хочет умирать – всю ночь, до самого утра, пока, наконец, смерть его не настигла.
Я был с ней рядом, когда она плакала, стоя у окна и уткнувшись в шкуру, чтобы никто не слышал, а потом прижималась мокрым лицом к моей груди и все спрашивала: «Твои слова о надежде – правда? Ведь правда, Цили?»
Как же тяжело было им – тем, кто не знал об Энефрет! Как же страшно было им видеть, как любимая земля обагряется кровью и стонет от боли. После боя у Веркшин два дня горели костры у помойных ям. Шиниросцы в ужасе наблюдали, как из искалеченных тел выползают наружу зеленые шмису, и бежали куда глядят глаза – даже те, кто еще недавно хотел остаться здесь, чтобы защищать Шин.
Им навстречу, держа заточенные друсы наготове, шла на помощь Шину в спешном порядке собранная новая армия Асморанты.
Я спросил у Инетис, когда она собирается рассказать людям правду о том, кого носит под сердцем. Ответ ее был – никогда.
– Он сам расскажет о себе миру. Он сам, а не я. Таково его желание. – Она посмотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе. – Ты ведь никому не говорил о нем и об Энефрет?
Я не сказал ей правды.
Сегодня днем я увидел возле Глеи молодого воина с перевязанной головой. Он что-то ей говорил, и она участливо ему улыбалась и качала головой. Я был готов схватить ее за руку и оттащить прочь, чтобы она не стояла к нему слишком близко – и опомнился только когда оказался рядом с ними, в два прыжка преодолев разделяющее нас расстояние.
Улыбка Глеи стала шире, когда она посмотрела на меня. Казалось, она поняла мои чувства, и смуглые щеки покрылись чуть заметным румянцем, когда она словно невзначай положила руку мне на плечо.
– Вот у Цилиолиса тебе лучше спросить об этом, Тревис. Он знает наверняка, – сказала она и упорхнула в дом, оставив нас у открытой двери кухни.
И я не сразу понял, что воин спрашивает меня об Унне.
– Она благородная? Та девушка со шрамом, которая ухаживает за нами.
– Почему ты об этом спрашиваешь? – Мой голос звучал слишком резко, но кровь еще кипела, и с этим незнакомым доселе чувством справляться я еще не умел.
– Я хочу предложить ей свою помощь, – сказал он.
– Предлагай. – В нашем доме по кухне помогал я, но Унна упрямо отказывалась от моей помощи в своем, утверждая, что ей не тяжело. Если ему удастся уговорить ее, я вздохну с облегчением. – Она не благородная, но ты не оскорбишь ее, предложив помощь. Ей и в самом деле она нужна.
Он выглядел славным парнем и не был похож на прощелыг-солдат, ухлестывающих за девушками ради возможности лишний раз прихвастнуть в отряде. Да и Унна не была той девушкой, за которой можно был ухлестнуть ради хвастовства.
– Я буду приглядывать за тобой, Тревис, – сказал я, обернувшись уже у порога. Потом шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. – И за тобой тоже.
Глея обернулась от стола в ответ на мои слова и совсем по-девчоночьи хихикнула, когда увидела мое раздосадованное лицо.
– Ну что ты, Цили. За мной пригляд не нужен. Идем, нам пора скатывать повязки.
Я приблизился и посмотрел ей в глаза, и ее улыбка погасла, когда она поняла, что я хочу сделать.
Возможно, я не имел права быть с ней, ведь спустя всего лишь черьский круг, а может, и раньше, мне придется уйти из Асморанты с ребенком Инетис. Возможно, я не вернусь сюда никогда, а может, Глея погибнет в одном из многих сражений, которые Асморанте предстоит выдержать за следующие два Цветения.
А может, все это как раз и давало мне право оставаться с ней, пока у нас еще есть время?
– Идем, – сказал я, обнимая ее за плечи. – Идем, если ты готова, Глея.
Она не колебалась ни мгновения.
Кажется, в доме фиура все спят, но когда я открываю перед Унной дверь, погашая факел, то замечаю полоску света под дверью, ведущей в сонную, которую занимаем я и Серпетис. Я позволяю Унне пройти вперед и захожу в сонную, и почти сразу же от полуобнаженного Серпетиса, стоящего у кровати, отскакивает темноволосая девушка в расстегнутом корсе. Грудь под рубушей ходит ходуном, глаза вспыхивают досадой, и маленькие руки сжимаются в кулаки, когда она понимает, что я не собираюсь попросить прощения и уйти.
– Нуталея, – говорит Серпетис, – твое время вышло. Тебе пора.
Я отступаю в сторону от открытой двери. Эта девушка мне незнакома, но Серпетис, похоже, знает ее, и очень хорошо. Он говорит с ней так покровительственно, так властно, словно она ему принадлежит. Словно он делил с ней постель, и не раз.
Что ж, наследник вовсе не промах в том, что касается женщин.
Девушка замечает мой оценивающий взгляд и зажимает ворот корса рукой, закрывая грудь. Ее глаза наполняются ледяным безразличием, когда она смотрит на меня в упор, заставляя отвести взгляд. Она вихрем проносится мимо и останавливается, чтобы посмотреть на Серпетиса с улыбкой, которая даже меня обдает жаром. Но ему, похоже, все равно.
– Я останусь здесь, – говорит она. – До встречи, Серпетис.
Дверь за девушкой закрывается бесшумно. Пламя в очаге пылает, отбрасывая блики на наши лица, и я отодвигаю от стены узкую деревянную кровать, которую перенесли сюда из сонной работников, и раскатываю по ней тонкий набитый соломой тюфяк. В тазу есть чистая вода. Я умываюсь перед сном и раздеваюсь, подставляя бока теплу, идущему из очага.
Серпетис укладывается на свою кровать, заложив руки за голову. Я следую его примеру и забираюсь под одеяло, слушая, как потрескивает в очаге пламя.
– Что решил фиур? – спрашиваю я, имея в виду Инетис.
– Асклакин не может не подчиниться правителю, но Шинирос надеется на правительницу, – отвечает он фразой, которая не говорит ни о чем.
– И что это значит? – спрашиваю я, когда он не продолжает.
– Инетис сегодня сотворила щит из солнечного света и превратила в нерушимую стену каменное кольцо вокруг города. – Я слышу, как Серпетис ворочается на постели. – Асклакин просит у моего отца милости. Магия правительницы может помочь нам остановить побережников здесь, в Шииниросе. Иначе через черьский круг они уже будут пировать в сердце Цветущей долины, а сама она превратится в болото, полное шмису.
– Но вы же надеетесь не только на ее магию, – говорю я. – Уж тебе ли не знать…
