Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"

Автор книги: София Андреевич

Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

– Все не так просто, – говорит мигрис, качая головой. – Инетис, твой муж уже нашел себе новую жену. Как только закончится плач по тебе, он приведет в свою сонную дочь одного из благородных фиуров Алманэфрета.

25. ОТШЕЛЬНИЦА

Ночь наступает так быстро, когда ее не ждешь.

И уходит так медленно, когда хочется поскорее увидеть солнце.

Я слышу, как Инетис поднимается с постели, на которой лежала, безмолвно и неподвижно, остаток вечера. Видимо, мысли о словах Чормалы-мигриса не дают ей покоя.

Я тоже не сплю, мне не дают покоя свои собственные мысли. Я вздыхаю и ворочаюсь на холодном каменном полу, и все никак не могу улечься.

Я жду Энефрет. Я боюсь того, что еще может она мне сказать.

Инетис одевается: завязывает на поясе кушак, не спеша стягивает на груди рубушу. Тихой поступью она выходит из сонной, осторожно прикрыв за собою дверь.

В тишине комнаты остаюсь лишь я. Каменные стены давят на меня все сильнее и сильнее, и кажется, будто мне нечем дышать. Сунув ноги в шоанги, я поднимаюсь с пола и тоже выхожу в коридор. Нащупываю стену и по ней добираюсь до двери, за которой меня ждет холодная ночь.

Ночь встречает меня шепотом.

26. ВОИН

Мне не терпится убраться из Шина, но наместник настаивает на том, чтобы мы провели здесь ночь. Скороход уже побежал в Асму с вестями о возвращении наследника, и Мланкин будет ждать нас. Ждать меня.

Я показываю рабрису и мигрису свои руки. Они долго разглядывают свечение на кончиках пальцев, ведут меня к тазу с водой, заставляют вымыть руки терпким оштанским мылом. Кожу щиплет и жжет, но пламя под ней не угасает. Кажется, даже становится ярче.

Они снова разглядывают знак, возвещающий о том, что я – сын Мланкина, и, наконец, обмениваются кивками.

Я демонстрирую уверенность и почти безразличие, но внутри меня бьется злость.

Магия ушла из этих мест. Скоро она покинет и меня – так сказала Энефрет, так было всегда. Но мигрис и рабрис словно не торопятся возвращаться. Они как будто решили отдохнуть здесь, вдали от столичной суеты, приказов правителя и прочих тревог.

– Выедем на рассвете, – говорит мигрис за вечерней трапезой. Женщины уже ушли спать, и в кухне сидим только я, наместник да мигрис с рабрисом. – С восходом солнца мы должны быть уже в дороге.

Цилиолис тоже не присоединился к нам – он весь вечер стоял на улице, наблюдая за бесконечной людской рекой, которая текла до темноты мимо дома наместника. Возвращающиеся из вековечного леса маги. Те, кто скрывался, прятался долгих шесть Цветений, оставив семьи, детей, родителей. Приказ Мланкина отменен, и теперь они могут вернуться домой, к своим близким.

Инетис ушла в сонную сразу после того, как убедилась, что ее лошадь накормили и поставили в стойло. Отшельница осталась стоять рядом с Цилиолисом, провожая взглядами тех, кто шел мимо.

Они шли, опустив головы и пряча взгляды. Люди, которые лишились магии. Мастера, которые больше ничему не могли научить, и ученики, которым больше нечему было учиться. Они стали свободными и могли снова вернуться в свои земли. В Шинирос. В Асмору. В Тмиру и Хазоир. В Шембучень. В Алманэфрет. Цветущая долина готова была принять их с распростертыми объятьями, как неразумных детей, сбежавших из дома и после долгих скитаний вернувшихся обратно.

Но в глазах тех, кто шел мимо дома наместника, не было радости. Цилиолис и отшельница стояли рядом, и в какой-то момент я заметил, что он взял ее за руку, словно ободряя. Они провожали взглядами таких же магов, как и они сами. Потерявших свои силы и ставших обычными людьми.

Им не радостно возвращаться домой.

Я тоже возвращаюсь домой, и мне тоже не радостно.

Я не вижу Нуталеи среди работников, но не спрашиваю Асклакина о ее судьбе, хотя что-то в сердце все же сжимается при мысли о том, что из-за меня она могла попасть в немилость. После трапезы, выйдя наружу, я подзываю мальчишку, стирающего во дворе одежду наместника. Он подбегает, опасливо оглядываясь по сторонам. Старший работник не скупится на тумаки для тех, кто отлынивает от работы.

Нуталеи здесь больше нет, говорит мальчишка. Она ушла на следующий день после того, как стало известно об исчезновении неопределенного наследника. О том, что я пропал и неизвестно, жив я или уже умер, загрызенный диким зверем на лесной тропе.

Нуталея просто ушла утром из дома и не вернулась. Асклакин рвал и метал, он посылал за ней людей, искал ее в Брешине и на краю вековечного леса. Но Нуталея словно канула в воду. Или потерялась под кронами леса, неосторожно ступив на тропу.

Я возвращаюсь в сонную – наместник мне выделил ту же, что и в прошлый раз – где сегодня буду спать вместе с Цилиолисом. Асклакин знает наместника Тмиру, и он безошибочно угадывает в Цилиолисе его сына. Да и их сходство с Инетис трудно не заметить, хоть она и парой Цветений старше. Те же темные волосы, блестящие, слегка навыкате, глаза. Но если в облике Инетис эти глаза смотрятся правильно, то на лице ее брата они кажутся странными. Как будто выпученными от болезни.

Девушка со шрамом через все лицо и пучеглазый маг – они подходят друг другу, почему-то думаю я.

Я ложусь на постель, которая сегодня, после нескольких ночей сна на кровати в лачуге магов, кажется мне особенно удобной. Цилиолиса еще нет, и в сонной я один. Открытое окно впускает холодный ночной ветер и звуки голосов. Это работники, укрывают лошадей попонами, делают какие-то свои дела. В услужении у Асклакина не было магов и до запрета – так сказал нам он сам. Людская река течет мимо его дома, лишь омывая его.

Что станет с Асмой, куда направляется большая часть этого людского потока, я не знаю.

А еще есть захватчики, занявшие деревню по эту сторону реки Шиниру. Деревню, в которой нашла свой приют моя названая мать – и в которой наверняка погибла вместе с теми, кто встал на ее защиту.

А еще возвращение из мертвых моей мачехи, Инетис. Как раз ко дню, когда Асморанта перестанет плакать об одной син-фире, чтобы встретить с радостью другую.

Мне придется быть рядом с отцом, когда он будет разбираться с этим. Я должен быть рядом с ним, когда настанут нелегкие времена – а они неизбежно настанут.

Я слышу за окном смех, но не сразу понимаю, что это смеется отшельница. Звук доносится со стороны двора: еле слышный, легкий. Он тут же затихает, но я уверен, что слышал именно ее.

Я не думал, что она умеет смеяться.

Я не думал, что буду вспоминать о ней.

Ее лицо красиво… если закрыть глаза и представить ее себе без шрама. Со шрамом оно почти уродливо.

Что это было: удар мечом или камень?

Какую роль отвела ей Энефрет в своей странной игре?

Инетис за вечерней трапезой была несдержанна. Она все равно вернется в Асмору, и будь, что будет. И ничьи планы не смогут ей помешать.

Она была достаточно осторожна, чтобы не говорить об Энефрет, но намерения ее были ясны. Асклакин не пытался улестить ее, он лишь сидел, улыбаясь в усы, и слушал ее горячие слова. Рабрис молчал, мигрис тоже, но лица их были хмурыми, а вино в чашах почти не убавлялось.

Я не отговаривал Инетис – она бы не согласилась. Но ее мысли были созвучны моим, и она не боялась говорить о том, о чем мне приходилось в силу своего положения наследника молчать.

Я ношу на себе знак Энефрет, но я не собираюсь ей подчиняться.

Я не стану делать то, что она скажет, если только ее планы не совпадут с моими.

Я не…

– Серпетис! – слышу я тихий голос отшельницы, и мысли обрываются.

Должно быть, мне показалось. Я прислушиваюсь, но снаружи слышны только поскрипывание дверных петель, да шепот ветра. В сонной холодно, и окно уже нужно бы закрыть, но я медлю.

Не потому что слышал голос той, о которой только что думал.

– Серпетис! – Но на этот раз мне не чудится. Это мое имя, и это она – отшельница, та, которая теперь носит имя, зовет меня.

Я поднимаюсь с постели. Каменный пол холоден под ногами, а ветер заставляет тело покрыться мурашками. Я уговариваю себя подойти и закрыть шкурой окно, но оказавшись рядом с ним, замираю в ожидании.

Я хочу еще раз услышать свое имя.

За окном уже темно. Чевь, похожая на надкушенное серебряное яблоко, лениво ползет по небу, отмеряя очередную ночь своего круга. Скоро она превратится в узкий серп и исчезнет. Тоненькая золотистая Черь выкатится на небо, чтобы осветить Асморанту, сменив на посту свою ленивую сестру на целых двадцать две ночи. Конец чевьского круга знаменует начало долгих снежных Холодов. Хорошо бы войскам Мланкина к тому времени выбить из занятой деревни разбойников.

– Серпетис!

Я выглядываю в окно и вижу отшельницу. Без корса, в одной рубуше, с распущенными волосами. Что она делает ночью во дворе, где ее может заметить любой? Зачем она зовет меня?

Я не могу отвести от нее глаз. Тонкая рубуша обрисовывает фигуру, прилипая к телу под дуновением ветра. Волосы развеваются, когда она поворачивается ко мне лицом. Это отшельница, и ее губы снова шевелятся. Произносят мое имя. Зовут меня.

Я хочу окликнуть ее, но меня могут услышать.

В венах вскипает кровь, когда я представляю себе, как обхвачу ее за плечи, как коснусь ее кожи рукой, и как прильнет к моему телу ее тело. Если кто-то услышит или увидит, уже завтра знать будет весь дом. Наместник закроет глаза на поведение отмеченной знаком Энефрет, но мигрис обязательно доложит отцу о том, что я притащил с собой девку для постельных утех.

– Серпетис! – почти жалобно зовет она, и я слышу, как дрожит ее голос.

Я накидываю на плечи корс. Отшельница замирает, глядя прямо на меня, когда я бросаю последний взгляд из окна. Она ждет меня.

Ждет меня.

Эта мысль обжигает огнем.

Я пытаюсь убедить себя в том, что просто заведу девушку обратно. Просто уведу ее подальше от любопытных глаз и попрошу больше не звать меня. Я – наследник, и вешающиеся на шею бывшие ученицы магов мне не нужны. Я обязан ей жизнью, и я отдам долг, попросив отца пристроить ее при доме. Пусть только работает хорошо. Иного мне от нее не нужно.

Снаружи ветер кажется просто ледяным. Я запахиваю полы корса, чтобы сохранить остатки тепла. Дом уже темен, все спят. Погашены фонари и в хлеву, и только свиньи сонно похрюкивают, да во сне фыркает корова.

Отшельница стоит на ветру неподвижно. Она оборачивается на мои шаги, ветер хлещет волосами ей по лицу.

– Серпетис, – снова слышу я. Голос как будто доносится откуда-то издалека.

Я шагаю к ней, протянув руку, чтобы отвести обратно в дом, но она качает головой. В несколько коротких шагов преодолев разделяющее нас расстояние, она оказывается рядом со мной. В моих объятьях. Прижавшись своей грудью к моей груди.

Вокруг холодно, но я вспыхиваю от ее прикосновения как костер, в который подбросили сухой хворост.

Ее сердце бьется у моей груди, дыхание касается моей шеи, когда она шепчет что-то, чего я не могу разобрать. Ее руки обнимают меня, прижимая еще крепче.

Я опускаю голову, чтобы посмотреть отшельнице в глаза, и они темны, как чарозем. Ее пальцы касаются моей голой груди под распахнутым корсом. Ее губы приоткрываются, когда она замечает, куда направлен мой взгляд.

Я не в силах противиться ее зову и солгал бы себе, если бы сказал, что никогда не представлял себе, как коснусь ее.

Я делаю то, чего ждет она и чего так долго ждал я сам.

Губы отшельницы горячи, но им не под силу согреть нас обоих под пронизывающим ветром. Ее тело воспламеняет меня там, где касается, ее пальцы плавят мою кожу, но снаружи, вокруг нас – слишком холодно.

И нас все еще могут увидеть.

– Идем обратно, – говорю я, но она смеется мне в плечо, и этот звук, еле слышный в шуме ветра – словно молния, ударившая прямо в мое сердце.

– Нет, – говорит она, поднимая лицо и подставляя губы для поцелуя. – Нет, нет, нет, нет.

И я сдаюсь. Я поднимаю ее на руки и несу прочь от дома, в конюшню, где пахнет сеном, а лошади настороженно фыркают, ощущая незнакомое присутствие. Она целует меня в шею. Гладит руками мое лицо, зарывается пальцами в волосы, пока я ищу для нас место – и нахожу его в пустом деннике, засыпанном свежим мягким сеном.

Не знаю, почему она так решила, но я уже не могу развернуться и уйти. Я остаюсь с ней, опускаю ее на сухое ароматного сено и помогаю снять с себя одежду, пока она стягивает с меня корс и развязывает пояс сокрис.

Я почти не замечаю ничего вокруг. Только она – ее губы, руки и голос, шепчущий о том, как ей хорошо. Только мы вдвоем на теплом сухом сене, и наши губы, и наши руки, и наши голоса.

Нам уже не холодно.

Она прижимается ко мне, обвивает меня руками и ногами, словно боясь отпустить. Говорит, что короткая ночь скоро кончится, и потом все станет как было – и она не хочет упускать свой шанс.

Я изо всех сил сдерживаю дыхание, которое вскоре становится слишком резким. Вырывается из груди вместе с ее именем – Унна – которое я все еще не могу произнести в полный голос.

– Пусть, – шепчет она, – пусть так, пусть так и будет.

И вот она хватается за мои плечи и широко раскрывает темные глаза. В них бездна, и я падаю в эту бездну с коротким вскриком, который тут же спешно заглушаю, закусив губу. Пусть так и будет, отшельница. Пусть сегодня будет так, как пожелала ты.

Ее пальцы крепко вцепились в меня, и ей не сразу удается их разомкнуть. Как и мне – пересохшие губы.

– Я… – Она улыбается мне в темноте, убирая руки и в последний раз касаясь пальцами моей щеки. Шрам на ее лице почти неразличим, и вижу ее такой, какой она должна была бы быть без него – красивой молодой женщиной, которая могла бы разбить много сердец. – Ты знаешь, я…

Какая-то лошадь переступает копытами поблизости, и я возвращаюсь в реальность холодной ночи. Снаружи доносится чей-то голос, и он становится все ближе.

– Поднимайся, – говорю я шепотом.

Она закусывает губу и только кивает.

Я помогаю ей одеться, торопливо завязываю пояс сокрис, прислушиваясь к голосу, зовущему кого-то по имени. Голос кажется мне знакомым, но я его не узнаю. Мы подбираемся к двери и ждем, пока человек с фонарем пройдет мимо. Ветер так силен, что перехватывает дыхание. Он пришел из-за гор, с северных земель людей оёкто, живущих в снежных замках и пьющих теплую кровь, чтобы не замерзнуть ночью, которая в их краях длится с начала и до конца Холодов.

Он возвещает о конце долгого Цветения и конце магии над землями Асморанты. Всего мира.

Мы прокрадываемся к дому, как воры, и я пропускаю ее вперед и остаюсь снаружи. Мне нет нужды ничего говорить. Это была лишь ночь, лишь страсть. Для нас ничего не изменится утром. По крайней мере, для меня.

Выждав, сколько могу, под пронизывающим ветром, я тоже проскальзываю внутрь. Цилиолис храпит на полу у кровати. Я снимаю одежду и забираюсь под одеяло, все еще ощущая на себе запах. Я и не ждал от нее такой прыти. Маленькая застенчивая отшельница оказалась пылкой любовницей. Ее пальцы оставили на моей коже следы.

Закрыв глаза, я некоторое время предаюсь воспоминаниям о том, что только что случилось. Потом меня накрывает сон. В этом сне я и Энефрет идем по длинной ведущей на восход дороге, и она все никак не кончается.

Нас будят на рассвете. Цилиолис просыпается долго, выглядит так, словно вчера перебрал вина и постоянно зевает, замазывая метку Энефрет соком кроволюбки.

Я едва не забыл замазать свою.

Наместник обещал накормить нас перед отъездом, и мы собираемся в кухне. Кухонная уже помешивает в большом котелке вкусно пахнущую подливку с тефтелями, на досках для еды – лепешки, дымящийся вареный фуфр, неизменное вино в чашах. Женщины едят, глядя каждая в свое блюдо, и ни одна не поднимает глаз, когда мы с Цилиолисом входит и усаживаемся за стол.

Асклакин нетерпелив. Он покрикивает на кухонную, которая должна была к нашему приходу уже все разложить. Мигрис щурится, попивая вино, рабрис отщипывает костлявыми пальцами кусочки от лепешки. Наконец, подлива готова, и кухонная быстро и ловко поливает ею фуфр. И так же быстро исчезает, когда наместник говорит, что она больше не нужна.

Мы принимаемся за трапезу.

– Вы должны добраться до Асмы через три дня, – говорит через некоторое время Асклакин, прожевав мясо. – Я советую вам ехать по Обводному тракту только в крайнем случае. Дорога забита. Мне донесли, что пришедшие из-за реки разбойники захватили еще одну деревню. Люди бегут от реки. Маги возвращаются в свои дома. Дорога забита.

– Сколько ты послал людей на границу? – спрашивает мигрис. – Что мне донести правителю?

– Послал пять десятков, пока больше не могу, – отвечает Асклакин, пожимая плечами. – Еще столько же ушло два дня назад. Пока через Шин идет толпа, мы должны хранить безопасность горожан.

– Думаешь, из-за магов начнутся беспорядки? – спрашивает мигрис.

– У нас в Шиниросе магов было не так уж и много, – говорит Асклакин. – Но их не было дома шесть Цветений. Их дети выросли, а жены успели найти новых мужей. Их магия ушла, им придется искать себе занятие. Может быть, кто-то и возьмется за косу, серп и цеп, но есть и такие, кто решит утолить печаль крепким вином. А где вино – там тяжелый кулак.

Он поворачивается ко мне и кивает.

– Не везде магов выгоняли с неохотой, Серпетис. Магия дает… давала людям власть над другими людьми, – говорит он. – Маги были сильнее, они умели то, чего простые люди не умели. И некоторые считали себя из-за этого дара выше остальных. Не понимая, что дар – это не их заслуга. Это просто случайность, то есть, им просто повезло таким родиться.

– В семье магов всегда кто-то из родителей несет в себе магию, – вмешивается в разговор Цилиолис.

Асклакину он не нравится, и не нравится ему то, что юноша, пусть и благородный, едва не перебил старшего по возрасту. Наместника земли, по которой ступает его нога, и хозяина дома, в котором он провел ночь и чью еду он сейчас ест.

– Не всегда от магов рождаются маги, – говорит Асклакин, все так же глядя на меня. – Но рожденные магами иногда гордились. Сильнее, чем следовало. Выгнав целителя, который отказывался останавливать кровь без оплаты денежными кольцами, или кузнеца, требовавшего в жены от фиура деревни его дочку – а иначе не будет вкладывать в подковы и оружие никаких чар, и пропади все пропадом, – многие почувствовали себя спокойнее. А теперь этот кузнец вернется в свой дом, вот только в его кузнице хозяйничает бойкий работник, нанятый на прошлой ярмарке, а обещанная дочка фиура уж давно вышла замуж и нянчит карапуза, а то и не одного. Без магии целитель станет обычным травником. А в наши времена любая хозяйка знает травы и без него. Ведь есть те, которым, чтобы лечить, магия не нужна.

Я обдумываю его слова.

– Если бы у нас была магия, моя деревня не была бы сожжена, – говорю я, и Инетис бросает на меня удивленный взгляд. Как и ее брат, который выглядит так, словно я встал на голову и начал распевать похабные песни. – У нас не было заграждающих чар, и они сковали магией наших лошадей быстрее, чем мы смогли сообразить, что происходит.

Асклакин кивает, словно знал, что я скажу это.

– Твоя мать жива, – меняет он тему. – И она поедет следом за тобой в Асму, если ты пожелаешь. Она прибудет сюда завтра.

Я сжимаю зубы. Он назвал мою названую мать матерью, он послал за ней, снова делая мне одолжение. Но теперь я знаю, почему и зачем. Не только потому что я наследник Асморанты и скоро стану правителем. Потому что Асклакин тоже связан с Энефрет, которая должна была навестить нас в его доме вчера ночью.

Я оглядываю остальных. Инетис улыбается чему-то своему, отхлебывая вина, отшельница – Унна, шепчет из угла тьма – кажется уставшей, словно и не спала эту ночь. Поймав мой взгляд, она тут же отводит свой, торопливо откусывает кусок лепешки и отпивает вина. Ее щеки красны как закатное солнце.

Я про себя усмехаюсь. Цилиолис встречается со мной глазами, переводит – намеренно медленно – взгляд с меня на отшельницу и обратно. Кажется, он вовсе не так крепко спал вчера ночью. Но мне все равно, и я не отвожу взгляда, пока он не сдается.

– Я бы хотел, чтобы она тоже прибыла в Асму, – говорю я.

Я уже просил его отправить в Асму отшельницу, когда решил, что она что-то сделала со мной своей магией. Но это была не она. Это была Энефрет, и согласно ее плану отшельница все равно попадет в Асму.

Асклакин тоже помнит этот разговор – я вижу по его лицу. Он ничего не отвечает, только чуть наклоняет голову, показывая, что услышал. В кухню опасливо заглядывает мальчишка из младших работников. Лошади готовы. Можно отправляться.

Мимо дома наместника все еще идут люди, но теперь это не река, а лишь узкий ручеек. Из вековечного леса можно выйти прямиком в Тмиру и Асмору, и в Шембучень с того края, где к деревьям не подступают вонючие болота. Я вижу, как поток идущих на север смешивается с теми, кто идет на юг – возвращаясь с другого конца леса к себе домой. Теперь тропы не движутся, послушные чарам дорожной травы. Многим предстоит пересечь всю страну, чтобы добраться до дома.

Асклакин спешит нас проводить. У него по горло забот – границу нарушили, две деревни уже захвачены, и что будет дальше, знает только ветер. Я не обещаю передать отцу новости – для этого есть мигрис. Прощание довольно сухо. Инетис снова поражает меня легкостью, с которой запрыгивает в седло. В седельных сумках вода, лепешки и теплые шерстяные одеяла. Еды берем не много. Обводной тракт полон людьми, так что мы поедем через Брешины. А дорога к Брешинам и дальше усеяна деревнями. Нам будет, где переночевать и что поесть.

Мы уезжаем из Шина, и меня охватывает странное ощущение. Я почему-то точно знаю, что уже скоро сюда вернусь.

27. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Обводной тракт широк, по нему могут в ряд ехать три лошади. Дорога из Шина и Брешины уже, и нам приходится ехать парами. Мужчины выступают первыми: мигрис и рабрис, Серпетис и Цили, мы следуем за ними. Цилиолис знает эти места, он обещает привести нас в Брешины короткой дорогой, и нам не остается ничего другого как довериться ему. Я снова и снова ловлю на себе взгляд Унны, но когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее в ответ, она отводит глаза и краснеет, словно думает о чем-то неподобающем.

И я краснею тоже.

От воспоминаний о прошлой ночи внутри все сжимается в комок, но рассказать о ней я никому не могу. Слишком много следов она оставила после себя: смятые простыни, легкую боль между бедер, припухшие, словно от бесчисленных поцелуев, губы. Кожа горела огнем, когда я протирала тело смоченной в ароматной воде с травами тканью.

Метка Энефрет светилась, как луна Черь в полнолуние, и я снова и снова натирала ее соком кроволюбки, чтобы спрятать от чужих взглядов.

Это была странная ночь. Это был невыносимо реальный сон, в котором мой муж и правитель земли от неба до моря и до гор пришел в мои асморские покои и подарил мне свою любовь. Это было неуместное и такое яркое напоминание о времени, когда все было хорошо, и я была счастлива.

Вчера ночью, в своем сне, я не была изгнанной из собственного дома правительницей страны, женой человека, ради которого отреклась от магии. Я была женщиной, которая любила и была любима.

И хоть я понимаю, что сон этот был всего лишь попыткой моего измученного разума убежать от реальности, мне бы хотелось его запомнить. И я то и дело вспыхиваю и улыбаюсь этим воспоминаниям. Эти крепкие жилистые руки, эти черные глаза, это согласное движение наших обнаженных тел на мягкой кровати. Я была тогда по-настоящему счастлива. Этот сон – горькое и сладкое напоминание о том, что я потеряла.

О том, чего больше не вернуть.

Унна снова смотрит на меня краем глаза, и я не выдерживаю. Мужчины отъехали чуть вперед, дав нам некое подобие уединения, и я могу быть уверена, что моего голоса они не услышат. Я снова пытаюсь встретиться с ней взглядом, и она снова отворачивается, и тогда я говорю:

– Ты постоянно смотришь на меня.

Она вздрагивает и закусывает губу. Я вижу, как она борется с желанием сказать правду и как напоминает себе о том, что теперь не обязана ее говорить. Ей трудно, но она справляется с собой. Устремив взгляд вперед, крепче сжимает поводья и молчит.

– Унна, – зову я. – Что-то случилось, что-то не так?

Она бросает быстрый взгляд вперед, на твердые спины мужчин и снова отчаянно борется с собой.

– Нет, – говорит она. – Нет.

Но все-таки не может сдержаться, и слова вырываются наружу.

– Инетис, ты помнишь вчерашнюю ночь? – Ее голос срывается. – Ты помнишь, что было?

Я вспыхиваю. Должно быть, сон был слишком ярким. Я кричала? Стонала? Я начинаю бормотать извинения, но она перебивает меня, не дослушав:

– Я не помню, что было. Но я проснулась оттого, что ноги мои мокрые и замерзли, и постель промокла. Я так и не смогла согреться. Лежала до рассвета, но ноги до сих пор словно в каменных башмаках. Совсем их не чувствую.

Я слушаю ее и вижу в глазах ее страх.

– Я куда-то выходила? Ты не заметила?

Я качаю головой. Я уснула, едва коснулась головой подушки. Только вышла однажды в отхожее место, но когда вернулась, Унна была на месте и спала в своей постели. Я говорю ей это, и она кивает так, словно уже знала.

– Я боюсь, что Энефрет все-таки приходила к нам ночью, – говорит Унна, и лицо ее белеет, становясь цвета серебряной Чеви. – Мы должны расспросить мужчин.

Она смотрит на меня, и когда я ничего не говорю, спрашивает:

– Ты точно не помнишь ничего странного? Ты сама спала, как обычно?

Я задаю себе тот же вопрос.

Мланкин и раньше мне снился. Я все еще любила его: не тирана, который выгнал меня из своего дома и своей постели и объявил меня мертвой, а человека с разбитым магией сердцем, мужчину с нежным голосом и ласковыми руками, прижимавшими меня к себе в морозные ночи долгих Холодов.

Мланкин мог быть добрым. Он мог смеяться над проделками маленького Кмерлана, касаться словно невзначай моего бедра, когда я проходила мимо, и дарить мне тот особенный взгляд, от которого мое тело вспыхивало желанием. Он мог радоваться жизни и наслаждаться ею рядом со своей женой и сыном.

До тех пор, пока дело не касалось магии.

Когда речь заходила о чарах и заклинаниях, глаза его подергивались льдом, как утренние лужи в начале Холодов, а дыхание становилось тяжелым и резким. Мланкин не говорил – выплевывал слова сквозь зубы, и слова эти били прямо в сердце. Упоминать имя матери я перестала именно потому. Каждый разговор о Сесамрин завершался напоминанием о том, что стало с посланным на ее поиски отрядом.

И со вторым.

И с третьим.

Мланкин поначалу хотел не убить ее, а изгнать, но с каждой неудачной попыткой терпение его, видимо, иссякало. Я перестала говорить о матери через два Цветения после наложения запрета, когда родила Кмерлана и у меня появились другие заботы. Я поклялась страшной клятвой, что не буду учить своего сына магии, даже если он обладает той искрой, из которой потом сможет возгореться магическое пламя. Я любила Мланкина, любила своего сына и ради них готова была отказаться от части себя, даже зная, что за это мне придется заплатить.

Мланкин отослал меня прочь, пока я была в беспамятстве, но теперь я готова была прийти к нему и потребовать то, на что имею право.

Несомненно, сегодняшний сон был плодом моих раздумий. Я убеждала себя в том, что надеяться мне не на что. Говорила себе, что не могу и не стану его прощать. Он убил мою мать, он солгал Кмерлану о моей смерти. Но память о былом возвратилась ко мне. Словно в насмешку разум вернул мне воспоминание о времени, когда все было почти хорошо. Воскресил во мне ту Инетис, которая верила в любовь своего мужа и считала, что вместе они смогут пройти через все на свете – если будут верить друг другу.

В день, когда меня поразило проклятие матери, мои надежды и мечты были безжалостно разбиты.

Я помню тот день, я еще не успела его забыть. После ночи страсти, так похожей на ту, что приснилась мне сегодня, Мланкин поднялся как обычно – рано. Прибыл фиур из Талаина, владения на северном краю Хазоира, и, судя по всему, дело не терпело отлагательств. Я помогла своему мужу заплести в косу светлые волосы, завязала традиционным узлом пояс сокрис, и снова улеглась в постель, потягиваясь и счастливо улыбаясь при воспоминании о словах, которые он шептал мне ночью. Кмерлан заглянул, чтобы пожелать мне доброго утра, и мы вместе с ним отправились в кухню, где нас ждала трапеза.

Я отпила холодного молока из плошки и надкусила кусочек лепешки, думая о том, чем мы с Кмерланом будем заниматься сегодня.

Мое следующее воспоминание – мокрые тряпки, которыми обкладывают мое горящее нестерпимым жаром тело сонные девушки, и слова Мланкина, звучащие словно издалека:

– Узнайте, что это за болезнь. Узнайте! Немедленно!

Вокруг меня вьются травники, и кто-то из них точно обладает магией – я чувствую ее, как прикосновение прохладного ветерка к горячей коже, но все они молчат, опасаясь сказать – и показать – слишком много.

О таких болезнях не говорят вслух в краях, где магия под запретом. В доме правителя Асморанты не должно звучать слово «проклятие», только не здесь, только не в сонной его молодой жены. И все же оно звучит.

– Лихорадка сожжет ее тело, – говорит один из травников дрожащим голосом. – Для тебя она, скорее всего, не опасна, нисфиур, но ей принесет мучения и смерть.

Я тогда услышала эти слова, но не поняла, что говорят обо мне. Я не готова была умереть. И теперь, когда я выжила, я не готова потерять своего сына. Пусть даже муж уже отказался от меня.

Мланкин снился мне и в доме Мастера. Во сне он просил у меня прощения и говорил о том, что теперь, когда магия ушла, я снова могу вернуться, и все будет как раньше. В глубине сердца мне хотелось, чтобы было так. Чтобы его предательство оказалось ошибкой, которую он совершил от испуга, от страха за свою жизнь и жизнь своего сына.

Но слова мигриса сказали мне о другом. Мланкин не может взять одну жену, если другая жива, но он может отречься от жены, которая нарушила закон. Он может отослать меня в Тмиру, обратно к отцу, если докажет, что я – преступница.

Но я не сдамся так просто. Не сдамся.

В задумчивости я пришпориваю лошадь и почти догоняю мужчин, оставив Унну позади. Серпетис оборачивается, чтобы бросить на меня быстрый взгляд, и я чувствую, как вспыхивает мое лицо, когда наши глаза встречаются.

В моем сне Мланкин был так похож на него.

Метка Энефрет на запястье неожиданно начинает болеть, и я подношу руку к губам, чтобы подуть на нее. Придержав лошадь, я позволяю Унне догнать себя. Она ничего не спрашивает, но я почти могу угадать ее мысли.

Мы выезжаем на пригорок, и вдали показывается какая-то небольшая деревенька. Цили говорит, что это Шуршины. Серпетис предлагает устроить передышку. Мигрис и рабрис намерены ехать дальше, и все взгляды устремляются на нас.

– Я хочу добраться до Асмы побыстрее, – говорю я.

Мигрису не нравится вызов в моем голосе, но он почтительно склоняет голову, поддерживая мое решение.