Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)
Я сдерживаю себя изо всех сил. Глядя вслед удаляющейся двуколке, я закусываю губу и кляну себя за слабость духа. Мастер мог бы парой слов заставить этого мужчину не просто поделиться водой, но и довезти нас до самой Асмы. Он покинул лес и добрался до Шина, чтобы сообщить наместнику о раненом юноше, которого я отыскала. И его не остановили и не бросили в клетку за нарушение запрета.
Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики – но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость – потому что знал, каково это – ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я – ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.
Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения – потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.
Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах – зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией – не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.
Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела – смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.
Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими – не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.
Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.
Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.
Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.
– Нет. Кровь… кровь… – шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.
Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и – что главное в случае с магами – говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.
– Готова! – говорит звонкий молодой голос. – Несите мешок.
Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я – маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.
– Привяжись веревкой, – командует другой голос. – Давайте, время не ждет.
Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь – боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.
– Она еще смотрит, – со смешком говорит тот же голос. – Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.
Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою – и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.
Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.
– Скажи «прощай», – говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.
Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками – они прижаты к телу.
– Иглу-то вытащил? – спрашивают позади.
– Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.
Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.
Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать – нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.
– Мигрис будет доволен, – говорит голос.
– Асклакин тоже, – отвечает ему другой. – Давненько магов не ловили. Клетка, небось, уже паутиной заросла.
Только не в клетку. Это последняя мысль, а потом яд добирается до моего разума и окутывает его туманом. Я закрываю глаза и проваливаюсь в забытье, из которого выбираюсь только утром, когда меня грубо усаживают и стаскивают с головы мешок. Светит солнце, и глазам от него сразу становится больно. Светловолосый мужчина с друсом в одной руке другой рукой подносит к моим губам фляжку.
– Пей, почти приехали уже. По нужде надо? Если надо, иди, а то потом только в клетке и придется.
Руки и ноги болят, в голове стучат кузнечные молоты. Я жадно пью – впервые за почти два дня – и фыркаю, поперхиваясь. Из-за яда глотать больно и тяжело. Забрав фляжку, одним резким движением мужчина выдергивает иглу из моей шеи. Я шиплю от боли и чувствую, как по коже течет струйка крови.
– Хоть слово скажешь… – слышу я, и мне в лицо тычут перчаткой с боевыми иглами. – Я стреляю метко, сама заметила.
Еще один мужчина, смуглый, с широкими плечами и мускулистыми сильными руками, обходит повозку и кивает своему светловолосому товарищу. Рука с перчаткой кажется расслабленной, но она притягивает мой взгляд. Третий мужчина, низкий и коренастый шатен с толстой косой по пояс, в это время обвязывает мои запястья и ноги у колен веревкой.
– Не спускайте с нее глаз, – говорит светловолосый. Отставив друс в сторону, он куском какой-то грязной ткани вытирает с моей шеи кровь. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. – Итак, маг. Вижу, ты пришла в себя и теперь можешь нам кое-что рассказать. И сначала скажи-ка нам, что ты за маг.
– Я – ученица Мастера, – послушно отвечаю я осипшим голосом. – Маг крови и воды из вековечного леса…
Я кашляю, и мне подносят еще воды. Надо же, какие почтительные. И не скажешь, что схватили посреди ночи и воткнули в шею ядовитую иглу.
– Зачем вышла из леса, ученица? – Светловолосый снова берется за друс, кивнув своему товарищу. – Унеси эту тряпку к лесу и брось туда. Это ее кровь. Если она – маг крови, она может на ней колдовать.
Его товарищ послушно уходит, пока я рассказываю все то, что говорила сначала тому парню в деревне, а потом мужчине, у которого просила на дороге воды.
Светловолосый смотрит на меня, словно решая, верить или нет. Меня не успевает это удивить – следующие его слова все объясняют.
– Ты знаешь о запрете. – Я киваю. – Знаешь о том, что нарушила его. Нам рассказали, что какая-то женщина смущает на дороге честных людей, выпрашивая у них воду.
Я сжимаюсь под его взглядом, зная, что солгать не смогу. Если маги не расхаживают по Обводному тракту каждый день, то речь шла обо мне. Тот мужчина донес, не задумываясь, просто потому что соблюдал закон. Не знаю, на что я рассчитывала. На людскую доброту?
– Так это была ты, – говорит он. Мне остается только кивнуть. – Ну что ж, значит, мы нашли нарушителя. Иди, если пойдешь. Можешь справить нужду в овраге, здесь не видно.
Руки мои связаны, ноги тоже, и иду я медленно и часто спотыкаясь. Наконец кое-как сделав все, что нужно, я возвращаюсь назад, и меня снова усаживают в повозку. Мы продолжаем путь. Солдаты на ходу подкрепляются хлебом, который запивают водой из фляжек, и я вспоминаю, что тоже голодна.
Скоро Шин. Я знаю эти места, уже совсем рядом должна начинаться тропа, ведущая к дому Мастера. Я бы прикусила губу до крови и попробовала бы поколдовать, но мужчина с перчаткой не сводит с меня глаз. Ему нужно только сжать кулак, и игла вонзится в мое тело. Я не успею сказать даже пары слов, а к списку обвинений в нарушении запрета и попрошайничестве за пределами леса добавится еще и попытка побега.
– Отпустите меня, – говорю я, поймав его взгляд. – Мы только что проехали нужную мне тропу, позвольте вернуться в лес.
– Чтобы ты вышла оттуда снова, когда мы отъедем? – Мужчина с перчаткой усмехается. – Мы сопроводим тебя к наместнику, как и положено. Пусть он решает.
– Хотите, я дам вам конь-траву? – Моя попытка торговаться жалка, но мы все дальше от тропы, и я должна попытаться. – Ваши лошади всегда будут свежими, здоровыми, молоко у них будет вкусное.
– Мы выбросили все твои сверточки, маг, – говорит светловолосый, и горький стон срывается с моих губ.
Травы. Травы двоелуния, которое снова наступит только четыре Цветения спустя. Мастер ждал их от меня, и он вряд ли доживет до следующего двоелуния. Я потеряла дорожную траву, а теперь еще и травы, за которыми шла через ночь, лес и мороки.
Я опускаю лицо и пытаюсь не расплакаться. Я и в самом деле бездарность. Ученица, не способная выполнить ни одно серьезное задание. Куда мне становиться магом.
– Как видно, тебе эти сверточки были нужны, – говорит светловолосый. – В них была конь-трава?
– Да, – говорю я сквозь стиснутые зубы.
– И ты хотела купить свою свободу пучком несуществующей травы? – Я, наконец, улавливаю в его голосе ярость и поднимаю голову. Мы встречаемся взглядами, и его взгляд пылает. – Хотела, чтобы мы разрешили тебе достать один из сверточков и поколдовать, да, маг?
– Я не травник, – начинаю я, но светловолосый подает знак, и боевая игла вонзается мне в грудь.
– Обыщите ее еще раз. Мы подъезжаем к Шину, она могла чего-то насобирать, пока ходила в овраг. Наместник не поблагодарит, если от ее магии у его коров молоко скиснет.
Я падаю на бок, не в силах пошевелиться. В этот раз забвение приходит с острой болью в груди и длится дольше. Я прихожу в себя уже в городе, но на этот раз я крепко связана, и никто не собирается помочь мне усесться. Так и приходится трястись в повозке, глядя в голубое небо и слушая гомон людских голосов вокруг. Мы проезжаем рынок – я понимаю это по выкрикам торговцев, звону кузнечного молота и запахам, от которых мой желудок делает попытку откусить кусочек себя самого. Я страшно голодна и снова хочу пить. Но мы уже рядом с домом наместника, и страх заползает в меня скользкой змеей, сжимается кольцами вокруг сердца и замирает в ожидании. Что будет?
Что будет со мной?
Я думаю о Мастере. Он уже должен был забеспокоиться. Меня не было три дня, он уже должен был понять, что что-то не так. Я надеюсь, что он почувствует, где я. Догадается, что я попала в руки солдат, и, может, придет в Шин, чтобы просить за меня.
Повозка останавливается, колеса в последний раз скрипят, замирая. Мужчины окружают меня, светловолосый внимательно глядит мне в лицо и чуть раздвигает губы в ухмылке. Протянув руки, он обхватывает меня за плечи и помогает сесть. Пальцы перчатки с боевыми иглами вытянуты в мою сторону, друс тоже. Я оглядываюсь вокруг. Голова еще кружится. Места этого я не знаю, но догадаться, куда меня привезли, не составляет труда.
Дом наместника – длинный, с двумя входами и рядом светлых окон. Плетеная дверь открывается, и наружу выходит кто-то из работников – высокий мужчина в замызганном корсе с тазом для умывания в руках. Он смотрит на меня, смотрит на солдат, и до него постепенно доходит, что именно он видит перед собой.
Таз с водой едва не выпадает из его рук. Глаза выпучиваются, рот приоткрывается, на лбу выступает пот.
– Чего уставился? – Светловолосый тут как тут. – Наместник дома?
– Нет, он… Он на рынке с мигрисом, собирает гиржу, – отвечает работник. Немного думает, оглядывает меня еще раз и добавляет: – Благородный.
Солдат фыркает.
– Скоро ли вернутся?
– Да уж скоро должны… благородный.
Работник мнется, на его лице – страх и любопытство одновременно. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом – три укуса боевой иглы за день будет много. Я еще не пришла в себя после второго, а мужчина с перчаткой следит за мной неотрывно, даже не моргая. Наконец, подхватив таз поудобнее, он спешит прочь.
– Ждем наместника, – говорит светловолосый.
Мне тяжело сидеть со связанными руками и без опоры для спины, но я креплюсь изо всех сил. Светловолосый снова дает мне воды, и я помимо воли дарю ему благодарный взгляд, на который он отвечает приподнятой бровью. Да, это не жест доброй воли, а всего лишь милость тюремщика к пленнику, но для меня эта вода – настоящее спасение.
Яд постепенно отпускает мое тело. В груди теперь жжет так же, как и в шее, которая кажется мне распухшей и какой-то чужой.
Дом наместника стоит чуть на отшибе, так, чтобы городские дороги не проходили мимо и народ без надобности не любопытствовал. Редкие прохожие глядят на меня заинтересованно, а на солдат – с уважением. Вот, мол, поймали преступницу, молодцы. Я опускаю взгляд, чтобы не выглядеть вызывающе, и смотрю на свою пыльную и грязную одежду. Бруфа выглядит так, словно я ходила в ней чевьский круг, не меньше. А ведь перед походом в лес я постирала ее. Я кажусь настоящей замарашкой, бродягой, а вовсе не магом, который может заговаривать кровь и воду. Неудивительно, что в глазах прохожих нет испуга. Чего тут бояться.
– Кажется, едут, – спустя недолгое время говорит коренастый.
Светловолосый приосанивается, покрепче хватается за древко друса, кивает остальным. Взяв кобылу под уздцы, коренастый отводит ее чуть в сторону, и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.
Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них – наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он – тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.
Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику – тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.
– Что это? Почему? – Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. – Откуда это?
«Это» – судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз – чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.
– Поймали на Обводном тракте, фиур, – говорит светловолосый. – Попрошайничала. Смущала проезжающих.
– Девушка, – обращается ко мне наместник, – подними голову и скажи мне, кто ты.
Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.
– Я – ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.
– Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? – спрашивает он мягко. – Да, – отвечаю я.
– И у тебя были на это причины?
– Да, – говорю я. – Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.
– Ты приставала к путникам?
– Да. – Я рассказываю о встрече с двуколкой.
Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я – маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.
– Она пыталась подкупить нас, – говорит смуглый солдат с перчаткой. – Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.
Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.
– Фиур, – после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. – Мы должны обсудить…
– Да-да, помню, – тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. – Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.
Потом смотрит на меня.
– Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. – Наместник кивает, словно утверждая. – Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.
– Будет сделано, фиур, – склоняет голову светловолосый.
– Потом возвращайтесь. Я одарю вас.
Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.
Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.
10. ВОИН
Я набредаю на сожженный мост через Шиниру уже к середине следующего дня. Вокруг лежат тела – много тел с выклеванными глазами, в чужеземной одежде, со странными надписями на руках и ногах. Это разбойники, напавшие на деревню Серпетиса. Никто не предаст их воде, земле или лесу, им придется гнить здесь до тех пор, пока земляные насекомые не пожрут их плоть, пока птицы не склюют лица, пока вода не смоет мясо с костей. Я долго стою над ними, разглядываю, думаю. Воины наместника забрали тела погибших шиниросцев, но врагов побрезговали даже отдать реке. Их поганые жизни окончились не менее поганой смертью. Я бы плюнула в лицо каждому из убийц, но не желаю даже краем своей магии касаться их мерзких тел.
Обводной тракт широкой ровной лентой вьется вдоль леса, и все, что мне теперь нужно – просто идти по ней. Тракт – не тропинка среди пляшущих деревьев. Теперь мне не сбиться с пути. Воды во фляжке почти не осталось, но мне не по себе набирать воду так близко от мертвецов, и я решаю идти дальше. Вдоль тракта много деревень. Быть может, где-нибудь смогу пополнить запасы.
Главное – не попадаться на глаза стоящим у леса солдатам наместника. Им маги, расхаживающие вдоль леса, наверняка не понравятся. Я спускаюсь в овраг, стараюсь идти вдоль дороги, не привлекая внимания, иногда забредаю в тень деревьев. Но мои меры предосторожности оказываются лишними. До самого вечера ни один друс не блеснул на солнце. Ни одного солдата не попалось мне на глаза на ведущих в лес тропах, и я уже начинаю думать, что наместник отозвал своих воинов обратно в Шин.
В конце дня мимо проезжают подряд сразу три повозки. Я прячусь за деревьями, помня о своем обещании, и улавливаю краем уха разговор. Селянки везут овощи для Шинского рынка. Одна из них сетует на солдат наместника, которые проверяют мешки и часто ухитряются своровать пару-тройку наливных яблочек или горсть орехов, или огурец покрупнее.
– Пока доедешь до Шина, в мешке половины нет. Каждый норовит нос сунуть, сладу нет с ними.
– А ты пожалуйся мигрису, Висела. Пусть он поможет, – задорно отвечает ее товарка.
– И заберет за помощь остальные полмешка? Ну уж нет, спасибо. В деревне таких помощников хоть за вихры потаскаешь, а тут…
Они обе смеются и продолжают разговор, но я уже не разбираю слов.
Я ночую под сенью леса, не заходя вглубь, чтобы не потеряться на одной из бесчисленных троп. Утром мимо проезжает еще одна повозка, и я так устала, голодна и просто умираю от жажды, что решаю просить о помощи.
Кое-как пригладив волосы, я выхожу на дорогу и протягиваю вперед раскрытые ладони. Повозка уже близко, я вижу, что это двуколка, которую еле тащит старая тощая кобылка. Заметив меня, она всхрапывает и резко замирает, заставив сидящих в двуколке мужчину и женщину дружно охнуть.
Мужчина передает женщине поводья и спрыгивает на землю. Его взгляд напряжен, губы сжаты. На ходу потрепав кобылку по шее, он делает несколько шагов вперед, мне навстречу. Я стою молча, не опуская рук и глядя прямо на него.
– Что тебе нужно? – спрашивает мужчина.
– Воды, – говорю я. – Я иду в сторону Шина уже два дня. Я очень хочу пить, пожалуйста, если бы вы только дали мне напиться.
Он внимательно оглядывает меня. Задерживает взгляд на лице, неодобрительно качает головой. Я уже жду вопроса, который он только собирается задать. Я знаю, что он спросит – он должен спросить, ведь встретились мы не где-то, а рядом с землями магов. И я вполне могу быть одной из них.
– Вода у нас есть, – говорит мужчина. – Да вот только скажи мне сначала, кто ты такая.
Не опуская взгляда, я медленно подношу руку к шее и достаю из-за воротника зуб. Мужчина сжимает кулаки, прищуривается, чтобы лучше разглядеть, и кивает, когда я начинаю говорить.
– Я – ученица Мастера. Маг крови и воды из вековечного леса…
– Так чего в лес не идешь, маг крови? – Он почти перебивает меня, я слышу в его голосе злость. – Вот же она, ваша земля. Что ж вы по нашей-то шастаете? Запрет нисфиура на вас не распространяется? Нам из-за тебя неприятности не нужны.
– Поехали, Ферп, – тут же доносится из двуколки испуганный голос женщины. – Пусть идет своей дорогой, не связывайся.
– Я заблудилась, – говорю я. – Пожалуйста, если бы вы только дали мне воды. Я не прошу ничего другого.
– В лесу много ручьев, – говорит мужчина, отступая к двуколке. – Посторонись, маг. Мне не хочется тебя трогать, но на пути лучше не стой. Я чту запрет. И тебе советую.
Я устала, хочу есть и пить, а до знакомых мест еще идти и идти. Мужчина не груб, но он говорит правду и он не хочет подвергать себя и свою спутницу опасности. Если кто-то узнает о том, что он помог магу, которая вопреки запрету покинула лес – помог, а не прогнал и не поднял тревогу – ему самому не поздоровится.
– Хорошо, – говорю я. – Хорошо, я ухожу.
Убрав зуб, я отступаю с дороги и позволяю повозке проехать мимо.
Из-за жажды мое магическое чувство обострилось, и я слышу и чувствую, как плещется вода в бочонке, который стоит в двуколке. Она уже нагрета солнцем, теплая и не очень вкусная, но это вода, которая мне так нужна.
Я сдерживаю себя изо всех сил. Глядя вслед удаляющейся двуколке, я закусываю губу и кляну себя за слабость духа. Мастер мог бы парой слов заставить этого мужчину не просто поделиться водой, но и довезти нас до самой Асмы. Он покинул лес и добрался до Шина, чтобы сообщить наместнику о раненом юноше, которого я отыскала. И его не остановили и не бросили в клетку за нарушение запрета.
Этому запрету всего шесть Цветений, и люди еще не забыли времена, когда маги мановением руки разводили тучи и унимали жар у лихорадящего ребенка. Тогда были сильные маги, и у них были сильные ученики – но от этой силы осталась сейчас малая часть, почти ничего, бездари вроде меня, которые никогда не станут великими, потому что не рождены такими. И этот мужчина почувствовал мою слабость – потому что знал, каково это – ощущать настоящую силу магии. И он спихнул меня со своего пути, как котенка, потому что знал, что я – ничто, огрызок мага, заключенный в тело хилой девчонки с уродливым лицом.
Мастер постоянно говорит мне об этом. Я должна была покинуть его уже через Цветение после начала обучения – потому что дар мой мал и способности слабы. Если бы не запрет Мланкина, на долгое время лишивший Мастера возможности искать себе учеников, я бы уже давным-давно месила высокими сапогами болота Шембучени.
Я вспоминаю о Серпетисе и его ране, которая зажила на глазах – зажила быстро и хорошо, хоть я и не применяла никакой магии. Мастер сказал, что все дело в вовремя наложенной кашице из трав, но когда я проколола ногу острым сучком, она помогла мне далеко не так быстро. Серпетиса я лечила не магией – не словом и делом, не заклятием и зельем, но глубокая рана от стрелы затянулась так быстро, словно ее кто-то заговорил.
Быть может, во мне все же что-то есть? Какая-то способность, какой-то дар, таящийся внутри до поры, до времени? Я видела такие раны раньше. Яд и стрела – смертельно опасное сочетание, а в этой стреле была еще и магия. Я почувствовала ее кислый запах, когда промывала рану в первый раз. Чужой, незнакомый, странный. Но это определенно была она, и эта магия должна была помочь яду разъесть плоть Серпетиса, заставив его гнить изнутри.
Усталость берет свое. Я забредаю в тень деревьев, усаживаюсь на траву, прислонившись спиной к нагретому солнцем стволу. Язык кажется огромным, грозит вывалиться изо рта. В глаза словно насыпали пыли, губы потрескались, и я боюсь даже шевелить ими – не хочу, чтобы выступила кровь. Не хочу тратить свои силы зря.
Я прислушиваюсь к воде, но ничего не слышу. Поблизости ни ручейка, ни речки. Даже Шиниру уже не откликается на мой робкий зов. Я закрываю глаза, говоря себе, что чуточку посижу в тени и пойду дальше.
Открываю я их, когда мне в шею вонзается боевая игла.
Уже ночь, вокруг тихо, и Чевь в гордом одиночестве взошла на небо, которое еще вчера делила с сестрой. Я не слышала шагов, я не слышала голосов. Укол иглы болезнен и остер. Я хватаюсь рукой за шею, чувствую, как цепенеет тело, поддаваясь яду.
– Нет. Кровь… кровь… – шепчу я, но рука безвольно падает, и игла остается в шее, выпуская каплю за каплей заключенный внутри яд.
Боевые иглы нечасто убивают. Они обездвиживают, лишают способности сопротивляться и – что главное в случае с магами – говорить. Я могла бы заставить кровь и воду их тела излиться наружу через кишки. По крайней мере, я знаю это заклинание. Но я слишком устала и даже не услышала приближающихся шагов. Я не успела.
– Готова! – говорит звонкий молодой голос. – Несите мешок.
Наконец, я их вижу. Три человека в кожаных корсах с блестящими в лунном свете друсами в руках. Это солдаты наместника, я не могу ошибаться. Это солдаты, а я – маг, разгуливающий по Обводному тракту вопреки запрету.
– Привяжись веревкой, – командует другой голос. – Давайте, время не ждет.
Я вижу, как тот, что повыше, обвязывает веревку вокруг своей талии и подает свободный ее конец одному из тех, что пониже. Это может показаться смешным где угодно, но только в не Шиниросе и только не на краю вековечного леса. Я уселась у первого ряда деревьев, потому что сама боюсь – боюсь сгинуть в лесу, тропинки в котором меняются местами в мгновение ока.
– Она еще смотрит, – со смешком говорит тот же голос. – Давай же мешок, мне уже не по себе от ее взгляда.
Пока двое держат веревку, один медленно приближается ко мне. Он чуть колеблется, ступая под кроны. Глаза блестят, оглядывая пространство позади меня. Друс в руке готов к бою – и я знаю, что им воспользуются без промедления. Леса солдаты боятся. Нас чуть меньше, но тоже.
Мужчина останавливается рядом со мной, упирает древко друса в землю и разворачивает мешок.
– Скажи «прощай», – говорит он и накидывает его мне на голову. Ловко, точно, словно занимался этим все последние шесть Цветений. Хотя, может, это и так и есть, откуда мне знать.
Мужчина расправляет мешок и затягивает петлю, чтобы она плотно обхватила мое тело. Петля располагается чуть ниже локтей, и теперь я даже не могу пошевелить руками – они прижаты к телу.
– Иглу-то вытащил? – спрашивают позади.
– Оставил. Ехать долго. Пусть сидит.
Меня рывком перекидывают через плечо и куда-то несут. Я словно безвольная тряпичная кукла, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Место, где засела исходящая ядом боевая игла, кажется осколком льда, воткнутым прямо мне в шею. Вокруг темно, мешок пахнет пылью и чужим потом.
Меня почти кидают на твердую поверхность. Руки нащупывают дерево, но я не могу ему приказать – нет крови, нет воды, ничего нет. Под головой что-то мягкое, кажется, охапка соломы. Слабость все нарастает, и голоса доносятся до меня уже издалека.
– Мигрис будет доволен, – говорит голос.
– Асклакин тоже, – отвечает ему другой. – Давненько магов не ловили. Клетка, небось, уже паутиной заросла.
Только не в клетку. Это последняя мысль, а потом яд добирается до моего разума и окутывает его туманом. Я закрываю глаза и проваливаюсь в забытье, из которого выбираюсь только утром, когда меня грубо усаживают и стаскивают с головы мешок. Светит солнце, и глазам от него сразу становится больно. Светловолосый мужчина с друсом в одной руке другой рукой подносит к моим губам фляжку.
– Пей, почти приехали уже. По нужде надо? Если надо, иди, а то потом только в клетке и придется.
Руки и ноги болят, в голове стучат кузнечные молоты. Я жадно пью – впервые за почти два дня – и фыркаю, поперхиваясь. Из-за яда глотать больно и тяжело. Забрав фляжку, одним резким движением мужчина выдергивает иглу из моей шеи. Я шиплю от боли и чувствую, как по коже течет струйка крови.
– Хоть слово скажешь… – слышу я, и мне в лицо тычут перчаткой с боевыми иглами. – Я стреляю метко, сама заметила.
Еще один мужчина, смуглый, с широкими плечами и мускулистыми сильными руками, обходит повозку и кивает своему светловолосому товарищу. Рука с перчаткой кажется расслабленной, но она притягивает мой взгляд. Третий мужчина, низкий и коренастый шатен с толстой косой по пояс, в это время обвязывает мои запястья и ноги у колен веревкой.
– Не спускайте с нее глаз, – говорит светловолосый. Отставив друс в сторону, он куском какой-то грязной ткани вытирает с моей шеи кровь. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть. – Итак, маг. Вижу, ты пришла в себя и теперь можешь нам кое-что рассказать. И сначала скажи-ка нам, что ты за маг.
