Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)
– Оставь нас, Шудла, – говорю я, поворачиваясь к нему, и он все-таки вскидывает на меня полный подозрения взгляд.
Колесо явно не нарисовано человеческой рукой. Любой, хоть раз видевший магические метки, скажет, что это – одна из них. И то, что я отсылаю верную собаку правителя из своей сонной, заметив на коже чужеземки этот знак, может значить очень многое.
– Что мне сказать правителю, син-фира? – Шудла опускает взгляд, словно и не пронзал меня только что своим взглядом, и я точно знаю, что уже к концу дня Мланкин будет знать обо всем, что здесь только что случилось. – Ты согласна оставить эту женщину у себя в услужении?
Он так поглощен обдумыванием увиденного, что даже спрашивает моего согласия. И я его даю.
– Да. Она будет жить с другими девушками на моей стороне дома. Я признательна син-фиоарне за то, что позаботился обо мне. Я оставлю эту девушку в помощь Уннатирь.
Шудла уходит, и я поворачиваюсь к Кмерлану. Он все еще стоит у окна и не спускает с меня глаз, и на лице у моего сына ясно написан вопрос.
– Син-фира. – Он не называет меня мамой, когда хочет спросить о чем-то важном. – Син-фира, это ведь магия у нее на коже?
Я открываю рот, сама еще не зная, как ему объясню, но тут моя новая повитуха делает шаг в его сторону и качает головой, протягивая руки ладонями вверх и поднимая их к небу.
– Инифри, – говорит она. Потом поворачивается ко мне и медленно, проговаривая с трудом явно непривычные для нее слоги, произносит имя на асморский лад: – Энефрет.
– Я расскажу тебе, – говорит Унна быстро, пока Кмерлан не успел ничего спросить. – Если син-фира позволит, я тебе расскажу.
Но мой сын переводит взгляд с меня на Л’Афалию и обратно, и с лица его пропадают все краски.
– Она – маг, – говорит он. И прежде чем я успеваю что-то сделать, он выхватывает из-за пояса сокрис нож и бросается вперед.
Унна оказывается у него на пути быстрее меня, и она отталкивает его назад, удерживая за руки, и пытается справиться с мои сыном, который вопит от злости, не в силах вырваться из ее хватки.
– Пусти меня ты, уродина! Пусти меня! Пусти!
Еще немного – и в сонную ворвутся воины. Я спрыгиваю с постели и как есть, в одной рубуше с голыми ногами бегу через сонную, чтобы помочь Унне удержать моего беснующегося сына.
– Ненавижу магию! – выкрикивает Кмерлан. – Ненавижу!
Унна крепко сжимает его пальцы, и с воплем боли Кмерлан роняет нож. Л’Афалия приходит на помощь – она накидывает на моего сына покрывало, и втроем нам удается обездвижить его и опрокинуть на мою постель.
– Вон! – выкрикиваю я, когда один из воинов откидывает шкуру, и непривычная резкость в моем голосе заставляет его отступить прочь без единого слова.
– Пусти меня! – уже не кричит, а рычит Кмерлан. Он брыкается в коконе покрывала, но нас трое, и мы вместе гораздо сильнее одного маленького мальчика.
– Хватит! – все так же резко приказываю ему я. – Хватит вести себя, как маленький мальчик! Вспомни, кто ты есть, фиоарна!
Я ненавижу себя за то, что говорю с ним так жестко. На лице Кмерлана – боль, из глаз вот-вот польются слезы, но он уже не борется с нами. Завернутый в покрывало до самой шеи, он кажется мне совсем маленьким, и вскоре слезы уже капают из моих собственных глаз.
– Отпустите его, – говорю я Унне и Л’Афалии, и они тут же подчиняются. Я поднимаю своего плачущего сына на руки и сажаю себе на колени, совсем как в старые времена. Прижимаю его голову к своей груди, чувствуя, как на руку падают горячие слезы, и целую в макушку столько раз, сколько могу.
– Нам уйти, син-фира? – спрашивает Унна, но я качаю головой.
– Нет. Вы останетесь. Мой сын должен понять, что к чему. – Я задумываюсь. – Уже к концу Холодов вся Асморанта будет знать, что к чему. Пусть мой сын узнает всю правду от нас.
Ребенок в животе шевелится, и Кмерлан это чувствует и отстраняется.
– Ой. Тебе больно? – шепчет он, и я понимаю, что его злость прошла.
Я качаю головой, но спустя мгновение осознаю, что говорит он не со мной.
Он обращается к ребенку внутри меня.
36. МАГ
Дни вдали от Инетис не тянутся, но и не бегут вперед. Снег ложится и снова тает, золотой круг Чери снова уступает место среброликой сестре, и холодные ветра с севера несут мороз, от которого в груди стынет дыхание.
Я считаю дни и денежные кольца в кармане. Их становится все меньше – и тех, и других, а время словно топчется на месте и все никак не желает идти вперед.
Волнения в городе постепенно утихают. Магия ушла, и это страшно, но страшнее побережники, замершие на том берегу Шиниру. Говорят, их становится все больше. Шиниру уже покрылась хрупким льдом, который поутру тает, но к вечеру становится все тяжелее и толще. Скоро река замерзнет совсем, и по ней можно будет идти, как посуху. И тогда побережники нападут.
Впереди еще долгие суровые Холода. Одно дело – воевать под прохладным ветерком, обдувающим разгоряченное лицо, совсем другое – сжимать сведенными от холода пальцами древко друса, который больше не полетит в цель сам.
В Асме почти не осталось военных – только патрули, разгоняющие пьяные толпы. Все ушли в Шинирос, и даже Чормалу-мигриса правитель отправил туда, правда, говорят, по его собственному желанию. Мланкин перестал бояться магов, а маги почти не обращают на него внимания. Вся Асма, Асмора, вся Асморанта, затаив дыхание, смотрит на юг, туда, где горят костры и бряцает оружие. И бывшие маги, и те, кто не владел магией, сейчас думают только об одном. О том, что ждет завтра.
Много добровольцев ушло в Шинирос за прошедшие дни. Я ловлю на себе косые взгляды постояльцев самдуна, когда пробираюсь по шаткой лесенке в каморку, где живу.
Все знают, кто я. Все спрашивают себя, что я здесь делаю и почему не возвращаюсь в Тмиру, где горюет мой старый отец, или не иду солдатом в войско правителя, ведь я молод и могу держать оружие.
Из Тмиру вести доходят быстро, и там тоже не все хорошо – в эту осень землю постиг неурожай, а без магии запасов не набрать так быстро. Отцу приходится несладко одному, без Сесамрин, стоящей у плеча. А я трусливо прячусь у порога дома собственного зятя и жду, пока родит ребенка богине моя родная сестра, хотя мое место сейчас там, рядом с ним.
Я смотрю на знак Энефрет, замерший у самого сердца, ярко пылающий золотистым пламенем днем и ночью. Если бы Инетис сама захотела навестить отца, Мланкин не стал бы ее удерживать. Он был бы рад избавиться от нее – и от меня заодно, потому что мое присутствие тоже его раздражает.
Инетис вернулась из мертвых, но не посмела поднять на мужа голос, не посмела просить у него милости. Она могла бы поднять бунт, повести за собой бывших магов… наша мать обязательно бы повела людей за собой, это я знаю.
Вместо этого моя сестра засела в своей сонной и ждет, как и я.
Я слышу, что говорят люди. Инетис умерла… и вернулась к жизни, неся в чреве ребенка войны. Люди снова стали вспоминать прекрасную Лилеин, тень своего мужа и лучшую из син-фир. Белоснежные тонкие волосы и тихий голос мертвой правительницы так не похожи на черные непокорные кудри и резкий голос Инетис, за пять Цветений не избавившейся от тмирунского выговора. Люди говорят – и я слышу эти разговоры все время с объявления запрета – что Инетис принесла в страну несчастье.
Ее первое появление в Асморе ознаменовали костры, на которых живьем сжигали таких же, как она, магов – а сама Инетис осталась в живых, укрывшись вышитой простыней владетеля земель от неба до моря и до гор.
Ее возвращение лишило Асморанту магии и положило начало новой войне, умирать в которой отправились чьи-то сыновья и мужья – а Инетис снова осталась в безопасности, за крепкими стенами дома правителя.
Я слышу, как ее называют черной Инетис. Инетис-бедой, Инетис-несчастьем.
Инетис, которая стала женой самого правителя и покинула свой дом в день, когда ее мать объявили преступницей и приговорили к смерти.
Инетис, которая отреклась от магии ради любимого, которая была им предана.
Она вдруг стала воплощением плохих времен.
Я не знаю, почему так вышло.
И я не знаю, изменится ли что-нибудь, когда родится ребенок – этот бесполезный для Асморанты ребенок, потому что у нее уже есть определенный наследник и Кмерлан, который займет его место, если придет время.
– Цилиолис! – Я слышу голос Унны, доносящийся откуда-то снизу, и понимаю, что она бежит сюда, вверх по лестнице, в каморку под крышей, где я живу. Она кричит – я никогда не слышал, чтобы она кричала, – и я соскакиваю с постели, чувствуя, как натянулись, как струны, чувства. Что-то случилось.
– Я здесь! – говорю я, хоть она и знает, где именно меня искать.
Она распахивает дверь и останавливается, пытаясь отдышаться от быстрого бега. Волосы выбились из косы, щеки красны от холода. Я предлагаю ей воды, но она качает головой и почти падает на камень возле окна. Дыхание шумом вырывается из ее груди.
– Ребенок, – наконец, удается ей выдавить. Я готов бежать к Инетис сейчас же, если что-то случилось с ребенком, но Унна машет рукой, останавливая меня. – Ребенок сказал, что через два дня побережники начнут войну.
Она прижимает руку к груди, ее лицо краснеет, я вижу, что Унне тяжело дышать. Я наливаю воды в плошку и подаю ей, но она качает головой:
– Мы должны… – выдыхает она, – предупредить… их.
Она уже готова действовать. Глаза Унны горят, кажется, она прямо сейчас готова бежать в Шинирос с друсом наперевес.
– Как он это сказал? – спрашиваю я. – Ты уверена, что это был он? Ты думаешь, ему можно верить?
У меня много вопросов. Слова Унны, ее глаза говорят мне, что она верить сказанному, но сказанному кем? Не покинул ли рассудок мою сестру из-за всех этих лишений? Не придумала ли Инетис эти слова… это… прорицание?
Вот оно. Прорицание – слово, которое может погубить нас всех, если сказать его слишком громко.
– Мы не можем рассказать об этом Мланкину, – быстро говорю я, пока она не заговорила. – Ты же знаешь, что это такое. Ты же знаешь, что он предпочтет отдать на растерзание тысячи невинных людей, но не признает в Асморанте прорицание. Не теперь, когда магия покинула все живое во всем мире.
– Инетис так и сказала, – говорит Унна, поворачиваясь ко мне. Она смотрит на меня, но слово не видит. – Но ребенка слышала не только она. Он говорил с Кмерланом, но до этого только с ним и только о простых вещах.
Она качает головой. В комнатушке холодно, гуляет ветер. Шкура, которая закрывала окно на ночь, была настолько старая, что с нее сыпалась шерсть и какая-то труха. Хозяин внял моим просьбам, больше похожим на угрозы, и вчера снял-таки шкуру, выбросив ее прямо через окно едва не на голову какому-то благородному. К ночи обещали подыскать что-то получше, а пока я ежусь в зимнем корсе и думаю о том, что мне что-то получше уже может и не понадобиться.
– Он знает все, – говорит Унна. – Ребенок называл наши имена, говорил обо мне и тебе, Цилиолис, он сказал Кмерлану то, о чем знаем только мы. Об Энефрет…. И еще о побережниках. Он сказал, что они пойдут в наступление через два восхода.
Она замолкает.
– Это было прорицание, Цилиолис. Хуже некуда. Если бы это была просто магия…
– Что он сказал, Унна? – спрашиваю я, перебивая. Я уже почти ожидаю услышать одно из этих безумных бормотаний о конце мира и приходе тьмы, вроде тех, что выкрикивали уличные шарлатаны у нас в Тмиру, но Унна прикрывает глаза, вспоминая, а когда открывает их, слова ее звучат четко.
И несут беду.
– «Они придут через два дня, Кмерлан, мой брат. Перейдут реку возле той деревни, где все началось. Их ведут темволд, люди воды, которые не боятся холода так, как боитесь его вы. Темволд не нужны ваши жизни, они зачнут новую жизнь с вашими женщинами. Им не нужна ваша земля, они родились в Первородном океане. Темволд принесут мор, которого Асморанта еще не знала. Они начинят землю заразой и разнесут ее по земле от неба до моря и до гор и превратят ее в обитель смрада и болезни. Асморанта больше не будет зваться Цветущей долиной. Она станет домом матери всех смертей. Моей матери. Энефрет».
Унна как будто не говорила, а читала написанные где-то в ее разуме слова. Слова, которые теперь засели и у меня в голове – все до единого.
– Теперь ты тоже их запомнил, – говорит она, и я киваю, потому что это действительно так. – Разве это не страшно, Цилиолис? Разве нет?
Но я ей не отвечаю. Прорицание или нет, никто больше не должен услышать этих слов, пока они не сбудутся. Иначе будет беда.
– Мы не можем предупредить Серпетиса. – Я поднимаюсь и подхожу к трубе, которая идет через каморку вверх. Это труба из кухни, и от нее хоть немного да веет теплом. – Мы не успеем, и мы не станем. Слишком большой риск. Даже если мы кого-то наймем за деньги, которых у нас, кстати, нет…
Унна торопливо роется в кармане корса:
– Погоди, пока не забыла.
И протягивает мне мешочек с денежными кольцами.
– Правитель очень мало дает Инетис на личные нужды, – говорит она. – Энефрет напугала его, но не настолько сильно. Здесь немного, но это все, что мы смогли собрать.
Унна краснеет – ей не по нраву обсуждать правителя, а тем более, осуждать его. Но она права. Не знаю, чего ожидала она или Инетис, я после того, как Энефрет одним движением мизинца показала, на что способна, ждал страха, благоговения, уважения.
Мланкин сделал, как она сказала – оставил при себе определенного наследника, который вот-вот поведет в бой свое первое войско, принял и оставил при себе жену, которая вот-вот родит ребенка.
И когда Энефрет не вмешалась и не потребовала большего, Мланкин сделал все так, как захотел. Инетис стала пленницей в доме, с хозяином которого делила ложе, а определенный наследник занял место ребенка, который до этого считался любимцем правителя.
– Вовремя, – говорю я, принимая деньги. – Ты даешь их мне или даешь их для того, чтобы я отправил кого-то к Серпетису?
Лицо Унны вспыхивает ярким румянцем, и я понимаю, что зря задал этот вопрос.
– Инетис не распоряжалась насчет этого, – говорит она, тем не менее, спокойно. – Она просто передала мне их.
– Если Мланкин узнает о том, что Инетис прорицает, он убьет ее, – говорю я, прислоняясь спиной к теплой трубе и возобновляя разговор о том, что нас волнует. – Сразу после рождения ребенка. Ей лучше молчать. Нам всем лучше молчать о том, что мы знаем. Тем более, осталось недолго.
Ей есть что сказать, но она меня слушает, не перебивая.
– Даже во времена магии прорицание считалось шарлатанством, – говорю я, пожимая плечами. Она должна это помнить. Мланкин рассвирепеет, если мы заикнемся при нем о предсказании будущего. Даже самые лояльные к магии правители не признавали прорицателей, вещавших о том, что вот-вот наступит бесконечная ночь, и солнце перестанет всходить на восходе, и из земли восстанут великаны, и настанет время чарозема… Даже моя мать считала прорицание выдумкой, а она была сильнейшим магом в Тмиру. – Это звучит как безумие. Нас поднимут на смех, а потом сожгут на кострах. Вместе с Инетис, когда она родит.
Унна снова подходит к камню, на котором сидела, и тяжело опускается на него. Я вижу, как беспомощность заставляет ее плечи опуститься, слышу, как она вздыхает – так, словно собирается с силами.
– Это прорицание сбудется, – говорит она. – Инетис тоже так считает. Инетис верит тому, что говорит ее сын. И я тоже.
Она поднимает на меня глаза.
– Асклакин знал моего Мастера. Он знал о том, что происходит в лесу, и побольше моего. Потому он и разрешил так запросто Мастеру забрать меня из клеток. Он может поверить нам. Мы должны попробовать, Цилиолис. Мы не можем допустить, чтобы их всех там просто перебили…
– Мы не сможем покинуть Асму, – снова повторяю я то, что она и без меня хорошо знает. – Инетис умрет, если мы окажемся далеко от нее.
– Я уверена, Энефрет защитит нас, – говорит она, глубоко вздохнув перед этим, словно человек, бросающийся в воду с головой, и поднимается.
И я уже знаю, что она задумала.
– Нет, – я преграждаю ей путь, схватив за плечи, и Унна испуганно вскрикивает, когда я вдруг оказываюсь совсем близко. Я заставляю ее посмотреть на меня, может, сжимая чуть сильнее, чем нужно, но я не могу отпустить ее – их – на верную смерть. – Вы не можете покинуть Асму. С чего вы решили, что это выход? Инетис совсем спятила? Ей скоро рожать. И я не собираюсь возвращаться в Шинирос, ни с вами, ни без вас…
– Это приказ, Цилиолис, – говорит она, чуть не плача, и я понимаю, что не беспомощность давила ей на плечи. Она пришла не просить о помощи, а передать мне приказ Инетис, моей сестры и владетельницы земли от неба до моря и до гор.
Инетис приказала мне, но даже если бы этого не было, если они пойдут, мне придется идти с ними, или она умрет.
Я отпускаю Унну и бессильно отступаю, качая головой. Инетис, должно быть, сошла с ума. Чего она хочет добиться, чего она может добиться, открыв всей Асморанте правду?
– Мланкин не сможет убить ее, если прорицания начнут сбываться, – говорит она. – Люди не позволят отнять у них эту надежду.
Надежду? Она только что рассказывала о беде, которая ожидает Цветущую долину, о какой надежде речь?
– Это означает открыто выступить против него, – говорю я. – Если Инетис покинет дом своего мужа без его согласия, это конец.
– Да.
– Это может погубить ее, – говорю я.
Унна подходит близко – теперь уже сама, и глядит мне в глаза. Этот взгляд говорит мне многое, и не только о ее привязанности к Инетис, которая, как я понимаю, становится все крепче теперь, когда они проводят вместе дни и ночи. Он говорит мне самое главное – правду.
Унна влюблена в Серпетиса – я не замечаю этого, но Инетис говорила, что ее чувства к нему видны как на ладони. И ее сердце наверняка сейчас с ним, и это о нем она едва не плакала, когда пришла сюда. Но не Серпетиса надеется Унна спасти с помощью прорицаний.
Она хочет спасти только Асморанту. Только ради Цветущей долины она поддерживает это поистине безумное решение Инетис. Безумное – потому что оно может погубить не только ее, а нас всех, но ни если мне и Унне терять нечего, то Инетис есть, за что держаться, и я использую это, как последнюю попытку заставить их одуматься.
– Мланкин заберет у нее Кмерлана. Он заставит ее вернуться угрозами.
Лицо Унны на мгновение озаряет внутренний свет, и она почти улыбается.
– Кмерлан – храбрый мальчик, – говорит она. – Он пойдет с нами.
И я понимаю, что проиграл.
После ухода Унны я не нахожу себе места.
Легче сказать, чем сделать. Легче представить, чем решиться.
После бездействия, ожидания и смирения – непокорность, сопротивление, побег.
Я собираю свой скудный скарб и плачу за комнату хозяину в последний раз. Он разочарованно разводит руками – как раз к вечеру должны привезти новую шкуру, крепкую, теплую, хорошую. Очень жаль, что благородный решил их покинуть. С границы никаких новостей, все по-прежнему. Конечно, благородный может остаться до вечера, постой оплачен за целые сутки.
Мне удается раздобыть снежную лошадь. Уходят почти все деньги, что дала мне Унна, но я нахожу ту, что сможет увезти повозку, которую я арендовал на остатки колец. В повозку хозяин укладывает свежее сено и, расщедрившись, дает набитое травой одеяло. Не шкура, конечно, но я надеюсь на предусмотрительность сестры и Унны. Они обе знают, что путешествие будет не из легких. Поднимается ветер, и к ночи он становится только сильнее.
Я забираю одеяло в каморку, чтобы оно полежало в тепле. Короткий холодный вечер уже совсем скоро сменяется ночью. На пасмурном небе – ни звезд, ни Чеви. Хозяин, верный своему слову, приказывает работникам повесить на окно шкуру, и я поспешно разжигаю оставшимися брикетами орфусы очаг, пытаясь согреться перед долгим ночным путешествием.
Я надеюсь, что они передумают, но знаю, что этого не случится.
Я жду ночи, которая изменит все в моей жизни.
Снова. В который раз.
37. ОТШЕЛЬНИЦА
Инетис закутывается в меховую накидку, отдает Л’Афалии мешок с провизией, мне – мешочек с деньгами и узел с одеждой для Кмерлана. Сам Кмерлан бледен и дрожит, я слышу, как стучат его зубы, но он молча стоит у кровати и ждет, пока мы соберемся. Я тоже дрожу, но стараюсь не показывать страха. Только крепко сжимаю мешочек и прислушиваюсь к голосам из-за шкуры.
Ночная стража у дверей и окон лениво переговаривается, но мы не ждем смены караула или удобного момента. Нам нужно только слово мальчика, говорящего из чрева Инетис. Странно верить тому, кто еще даже не существует, странно полагаться на слова ребенка, не имеющего имени и говорящего с нами из утробы… Я прижимаю руку к сердцу, над которым остановилась метка Энефрет, и стараюсь успокоить себя.
Кмерлан и Инетис слышат одно и то же. Ребенок Инетис – ребенок Энефрет и самый сильный маг. Я должна верить в его силы так же, как верят Инетис и Кмерлан, как верит Л’Афалия, которая с тех пор, как ребенок заговорил, смотрит на правительницу Асморанты так, как смотрят на Мастера неразумные ученики. Она тоже верит.
И я тоже должна.
– Мама, – говорит Кмерлан, и почти одновременно взгляд Инетис обращается внутрь, когда она слушает голос своего сына. Ее лицо искажается судорогой боли, но она тут же пытается ее скрыть от нас и от ребенка: улыбается, поглаживает свой живот, кивает.
– Он говорит: сейчас. Идемте! – шепчет она.
И мы с Л’Афалией тут же выходим вперед, прижимая к себе мешки. Инетис должна идти между нами, посередине, для того, чтобы подействовала магия ребенка, которой он должен накрыть нас, как покрывалом. Это та же магия, что и у Энефрет, и мы с Инетис уже видели ее в действии, но все же сердце в груди у меня колотится и норовит выскочить через горло.
Огонь в сонной мы тушим – солдаты должны думать, что мы легли спать. Я снова думаю о том, что мы задумали, и в какой-то миг мне хочется отказаться от всего и вернуться обратно. Это не сработает, это слишком самонадеянно, слишком странно.
Но я должна верить, как верят они.
Мы откидываем шкуру, закрывающую вход в сонную, и выходим. Л’Афалия идет перед Инетис, я и Кмерлан – сзади. Я неосознанно подталкиваю фиоарну ближе к матери, и он даже не замечает моей нечаянной фамильярности. Он и сам готов прижаться к Инетис как можно плотнее.
Шкура опускается почти бесшумно, и стражники поворачиваются к ней, чтобы посмотреть. Легкое дуновение ветра касается их лиц, когда мы проходим мимо, и я задерживаю дыхание, надеясь, что они не услышат биение моего сердца. А оно стучит как бешеное.
Стражник скользит взглядом по моему лицу. В свете факела он наверняка должен увидеть шрам, и тесный коридор не дает мне возможности отступить и уклониться от этого взгляда. Внутренности связываются в двойной узел, но взгляд мужчины скользит по мне, как по пустому месту. Он звучно зевает и потирает глаза, и что-то бормочет себе под нос о бессонной ночи.
Этого и ждала Инетис. На это надеялась я.
Ребенок сделал нас невидимыми и неслышимыми для людей.
В свете факелов идти по коридору легко. Эта часть дома почти пуста, лишь сонная, где спят девушки, еще жужжит голосами. Но вход уже закрыт шкурой, и мы проскальзываем мимо незамеченными.
Легко и просто.
Мы выходим из дома и так же незаметно проходим мимо стражи снаружи. Я едва не задеваю локтем одного из вооруженных друсом мужчин и только чудом успеваю увернуться, когда он перекладывает друс из одной руки в другую. Ни Кмерлан, ни Инетис этого не видят, но по моему лицу струятся слезы страха. Я вытираю их рукавом корса, который на морозе сразу становится твердым. Мы скрываемся из виду, и вздыхаем с облегчением, остановившись у угла одного из самдунов, притулившихся прямо у дома правителя.
Инетис быстро объясняет Л’Афалии, как идти дальше. Она ничего не отвечает, только молча кивает в ответ. Ее синие губы кажутся черными во тьме. Мы перебежками движемся дальше, с каждым шагом удаляясь от дома правителя.
Мланкин уже пожелал сыну спокойного сна и вряд ли зайдет к нему до утра. Тогда же он вспомнит и об Инетис. Мы должны быть уже далеко к моменту, когда над Асморантой встанет солнце. Ребенок не сможет держать нас невидимыми постоянно, и часть пути нам придется проехать, скрываясь самим. Это пугает меня так же сильно, как Цилиолиса, с которым мы спорили шепотом до хрипоты, обсуждая план. Он называл его безумием. Я – спасением, но иногда это значит одно и то же.
Я оглядываюсь по сторонам, выдыхая в темноту облака пара. Кмерлан кашляет, заглотнув морозный воздух, и мы замираем, но нас никто не слышит. Магия пока действует. Нам надо бежать дальше.
Повозка, нанятая Цилиолисом, ждет нас на улице за самдуном, где он жил. Ему удалось достать только одну тяжеловозную лошадь за те деньги, что мы ему дали, и нам остается надеяться, что в пути не придется гнать изо все сил. Инетис не может ехать верхом с таким животом, и у нас просто нет выбора.
Кмерлан поглаживает огромную – в два раза больше обычной – лошадь по белоснежной гриве и что-то ласково ей бормочет, но когда Инетис пытается забраться в повозку, сразу бросается ей на помощь вместе с Цилиолисом.
Цилиолис мрачен и почти ничего не говорит, только добавляет к нашим мешкам почти пустой свой. Мы забираемся в повозку и медленно и осторожно проезжаем по улицам, где даже в это позднее время еще бродят люди. Но нас никто не замечает.
Когда Асма остается позади, и перед нами расстилается бескрайнее полотно промерзлых полей, едва припорошенных снегом, ребенок начинает капризничать и говорит, что устал. Инетис сжимает зубы – ей снова больно, и эта боль повторяется вот уже какой вечер подряд. С тех самых пор, как ребенок заговорил с ней и Кмерланом.
– Все хорошо, мне не очень больно, – слышу я ее шепот, и понимаю, что говорит она с ребенком.
Цилиолис хмурится, слыша ее слова, но только смотрит на нее, потом на меня и ничего не говорит. Он обижен, что мы не рассказали ему раньше, и я могу его понять. Ребенок не просто растет внутри Инетис, он меняется и меняет нас – и Цилиолис узнает об этом последним из нас троих, хотя должен был узнать сразу же, как узнала я.
Но я боялась вынести из сонной син-фиры такую тайну.
Мы выбираемся на тракт, и Инетис и Кмерлан почти тут же укладываются спать. Магия исчезает, но ночные дороги и без нас полны путников, и на нашу повозку вряд ли обратят внимание. Я укрываю Инетис и Кмерлана с головой одеялом, которое принес Цилиолис. Лошадь, мохнатая, с тяжелыми копытами, легко бежит по мерзлой земле, не оставляя следов. Она везет пятерых, но тяжеловозы в Асме используются, чтобы таскать тяжелые бочки с водой и вином, которые весят вдвое больше, и наш вес для нее – просто неудобство, с которым можно смириться. Цилиолис садится на край повозки и смотрит назад, на убегающую из-под копыт лошади дорогу. Я не хочу спать, я слишком взволнованна – побегом, возвращением в Шинирос, магией ребенка. Я сажусь рядом с ним, подобрав под себя ноги, и закутываюсь в корс.
Я гляжу на север, но мысли мои устремлены вперед, на юг. Как будто могу увидеть там Серпетиса, как будто могу донестись мыслью до его разума и сказать ему, предупредить, предостеречь…
Ребенок не сказал, что он погибнет. Я могу надеяться, что он останется в живых, хоть и сказанное сыном Инетис страшно.
Серпетис должен будет сражаться в первых рядах, ведь он наследник, сын правителя. Ему нельзя будет отсидеться в Асморе, даже если побережники перейдут реку и начнут захватывать деревни и города.
– Мы только что подписали себе смертный приговор, – говорит Цилиолис, глядя на меня. – Как думаешь, сколько потребуется времени, чтобы понять, что сонная пуста?
– Энефрет защитит нас, – повторяю я то, что уже ему говорила.
– Энефрет отняла метку у Серпетиса. Почему ты думаешь, что она не может отнять ее у тебя или у меня, когда ей заблагорассудится?
Я не знаю мыслей богини, но я уже устала постоянно этого бояться.
– Ребенок сказал, что мы под его защитой, – говорю я. – Пусть даже Энефрет отнимет знак, он нас защитит.
Цилиолис смотрит на меня, как на умалишенную, качает головой.
– Ты думаешь, если тебя привяжут к столбу и подожгут хворост, Энефрет или ребенок смогут тебя защитить? Прорицание в сто раз хуже, чем обычная магия, а ты готова вверить свою жизнь в руки того, кто даже еще не родился?
– Так ведь и ты тоже, раз поехал с нами, – говорю я.
– Ты ошибаешься.
И мы надолго замолкаем.
Повозка обгоняет какую-то еле плетущуюся телегу. Обычная лошаденка, худая и старая, фыркает нам вслед. Я забираюсь в повозку, чувствуя, как становится холоднее. Теплый бок Инетис греет мою заледеневшую спину, и ненадолго я проваливаюсь в сон.
– Унна, – будит меня голос Цилиолиса. Я поднимаю голову и замечаю, что мы остановились. Инетис и Кмерлана в повозке нет, как и Л’Афалии, и я со стыдом осознаю, что спала так крепко, что не заметила, как они ушли. – Тебе не нужно по надобности?
Я киваю. После того, как Инетис с Кмерланом возвращаются, я спускаюсь с повозки в промозглую ночь и бреду подальше от дороги. Скоро утро, и я вижу, как по дороге мимо нашей повозки, но уже в сторону Асмы, проезжает груженая телега. До меня доносится резкий запах копченого мяса, и желудок напоминает о себе. Я вижу, как Цилиолис останавливает телегу и быстро о чем-то говорит с человеком, который везет мясо.
Возвратившись, я вижу, что Инетис и Кмерлан сжимают в руках длинные полосы мяса. Цилиолис протягивает мне еще одну. Лошадь, почуяв запах, косится на нас и фыркает. Я забираюсь в повозку, и мы трогаемся в путь, поедая жестковатое пряное мясо. Л’Афалия принюхивается, но с отвращением отказывается, когда Цилиолис протягивает мясо ей. Ее народ не ест мясо тех, кто ходит по земле. Это я выяснила почти сразу же, как Л’Афалия пришла в дом правителя.
Я хотела бы выяснить у нее много другого. Расспросить о том, что творится на берегу, узнать о Серпетисе. Но она не покидала сонную Инетис, а при Инетис я расспрашивать ее ни о чем не могла.
Поднимается ветер. Он бросает нам в лицо снежную пыль и заставляет щуриться и вытирать глаза. Становится еще холоднее, и после восхода солнца мороз только крепчает. Мы забираемся под одеяла и пытаемся согреться, прижавшись друг к другу. Только Л’Афалии нет рядом с нами места, ее тело слишком холодное. Но она и не чувствует холода так, как чувствуем его мы. Ее круглые глаза словно стекленеют, фиолетовые губы становятся черными, но она не дрожит и не жалуется, и качает головой, когда я спрашиваю ее, не дать ли ей что-нибудь – укрыться.
Пока мы греемся, она усаживается на передний край повозки и смотрит по сторонам. Именно она оказывается той, кто замечает первые признаки погони. Именно она издает резкий вскрик, когда видит несущихся за нами во весь опор всадников.
Мы подскакиваем в повозке, охая от порывов ледяного ветра, забирающегося под одежду. Кмерлан остается лежать, Инетис приказывает ему оставаться на месте, чтобы не попасть под случайный укол боевой иглы или удар друса. Тяжеловоз бежит размеренно уже целый день, но его нельзя заставить ускориться – не для того его выводили.
