Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)
– Не путайся под ногами, если ты воин. Помогай, – и сугрис кивает в сторону целительниц. – Хотя бы им помогай, если не можешь другим.
Я словно забыл все слова, лицо горит, как от удара. Я перехватываю у лекарок нового раненого, помогаю им дотащить его до повозки. Снова спрашиваю их про Цилиолиса, и на этот раз одна, самая старшая, в промокших до колен штанах-сокрис, говорит мне, что он где-то у стены.
– Ищи, син-фиоарна, найдешь, – и она отстраняет меня, чтобы я дал дорогу, так властно, что мне остается только подчиниться.
Я отступаю в сторону, позволяя повозке проехать по колее, и неожиданная мысль пронзает меня, заставив оглядеться вокруг в поисках того сугриса, что только что отчитал меня, в поисках воинов, которые везли меня сюда, в поисках напуганных лекарок, которым я помогал дотащить раненого до повозки в первый раз.
Никто из них не спросил об Инетис, хотя многие узнали во мне наследника. Никто не ждет, пока магический щит опустится на Асморанту и спасет ее от врага.
Они только что потеряли магию – многие из них, ведь защищать Шин пришли и маги, изгнанные по запрету в вековечный лес. Они не умеют смотреть в лицо врагу, зная о том, что защитить их сможет только верный бросок друса да сильный удар меча – и все же они смотрят.
Если бы Унна была здесь, она бы сильно удивилась.
Я остаюсь среди воинов до самого конца первой атаки, которая завершается уже ближе к полудню. Побережники отступают за ров, оставив раненых и умирающих на милость Асморанты. Я вижу перекинутые через ров толстые грубо обтесанные и обвязанные веревками бревна и понимаю еще одно – то, что должны были понять и те, кто увидел их раньше меня.
Кто-то разведал про укрепления и ров. Кто-то сумел подобраться во тьме безлунной ночи и разглядел и колья, и стену. Побережники пришли сюда готовыми.
Я делю с воинами трапезу, пока дозорные со стены чутко оглядывают вражеский лагерь, расположившийся в двухстах шагах от нас. Побережники не ушли далеко, а это значит, что после передышки они снова решат хлынуть к стенам волной. Так что мы быстро и говорим мало, и косые взгляды скользят по мне и моей бессильно висящей руке, но не задерживаются, убегая к югу.
Я послушался совета сугриса и до конца боя подавал друсы и помогал девушкам из лекарских палаток укладывать на повозки раненых. Кто-то узнавал меня, кто-то нет, но от помощи не отказывались. Да я и сам был рад помочь.
Теперь же, поев, я отправляюсь за стену, к самому краю рва и дальше, с большой кожаной сумкой, которая волочится за мной по снегу, оставляя неровный странный след.
Я собираю друсы и мечи, и сую их в сумку, чтобы вернуть за стену. Над головой светит яркое солнце, и я вижу его отблески на мечах побережников совсем недалеко от меня, но они не пытаются помешать мне. Стонущие раненые хватаются за мои ноги, и мне с трудом удается отцепить их от себя. Лекарки следуют по полю за мной. Они помогают тем, кто может встать, поднимают на своих хрупких плечах тех, кто не в силах подняться. Они не оглядываются вокруг, а глядят только себе под ноги, отыскивая – и находя крохотные огоньки жизни в телах, которые кажутся застывшими навсегда.
Сумка тяжела для одной руки, и я возвращаюсь за стену и вываливаю в кучу друсы, заготовленные для следующей атаки.
– Ты видела? – спрашивает одна из целительниц у другой, перевязывая рослого воина с длинной раной от меча на груди. – В той яме сплошь женщины. Они пустили женщин первыми, чтобы те проложили им путь.
Их глаза отражают страх, но движения все так же точны и ловки. Целительницы помогают воину улечься на повозку и отправляют его в палатку. Я еще два раза выхожу с мешком за друсами, а потом больная рука начинает ныть, и мне приходится сделать передышку – тем более что, неудачно ткнув древком друса в плечо, я, кажется, сорвал с раны тоненькую корочку новой плоти.
– Ты ранен, воин? – спрашивает одна из целительниц, видя, что я держусь за плечо.
Она помогает мне стянуть рукав корса, и я вижу, что рукав рубуши пропитала кровь. Ее немного, но рана болит так сильно, что я едва могу думать.
– Я зайду к целителям, – говорю я. – Заодно помогу.
Я киваю в сторону лежащего на телеге тяжелораненого воина. Одна из целительниц уселась рядом с ним и зажимает руками дыру в его животе. Она с видимым облегчением на лице уступает мне место и показывает, куда надо давить.
– Порвалась большая жила, – говорит она. – Если не прижимать, он выпустит всю кровь на снегу еще на пути к палатке.
Я вдавливаю кулак в живот воина. Он молчит – давно лишился сознания. Еще совсем молодой, младше меня, мозолистые руки сжимаются в кулаки, когда повозку потряхивает на неровной колее. Мы подъезжаем к палатке, когда небо заслоняет большая снежная туча. Сразу становится темнее и холоднее, и я почти рад тому, что скоро оказываюсь под крышей, освещенный пламенем ярко горящего очага.
В палатке пахнет травами и человеческим потом, и не без труда нахожу старшую лекарку – шинироску по имени Вересанис. Она указывает мне, где найти Цилиолиса и, отказавшись от перевязки, я иду в соседнюю палатку, где почти сразу же нахожу его.
Лицо и одежда Цилиолиса покрыты брызгами крови, которые он даже уже не замечает – он настолько устал, что едва узнает меня, когда я трогаю его за плечо.
Он готовится раскрывать рану воина, в плечо которого вонзился зазубренный меч, и пока лекарки суетятся вокруг с повязками и горячей водой, слушает меня. Глея где-то рядом, я слышу ее текучий алманэфретский голос поблизости, за перегородкой, отделяющей общую часть палатки от той, где лечат тяжелые раны. Лекарки расставляют у стены лежаки для прибывших воинов. Скоро здесь будет не пройти.
Цилиолис кусает губы, и глаза его бегают туда-сюда, словно пытаясь кого-то найти.
– Я не уйду отсюда, пока все не кончится, – говорит он.
– У вас еще есть возможность уехать, – начинаю я, но он качает головой, вздыхает, прячет глаза и, наконец, выдает:
– Ты не знаешь, и Унна тоже, да и сама Инетис вряд ли помнит. У Инетис были схватки в тот день, когда Избранный впервые показал нам свое лицо. Ее не довезут до Асмы, даже до Асморы не довезут. Это безнадежная затея с самого начала. Правитель опоздал, я думаю, что роды начнутся уже совсем скоро.
По моему лицу Цилиолис видит, что я этого не знал. Одна из лекарок окликает его – все готово – и я понимаю, что мне пора.
– Попроси, чтобы тебе наложили на рану мазь, – говорит мне он напоследок. – Станет легче, обещаю.
Он уходит за перегородку, и я следую за молоденькой лекаркой, которая деловито указывает мне на лежак у стены. Я присаживаюсь и стягиваю корс. Рука перестает болеть почти сразу же, как раны касается прохладная мазь. Лекарка быстро накладывает повязку и помогает мне одеться – и почти сразу же убегает прочь, к другим раненым. Я поднимаюсь; мне нечего больше делать в палатке, и слова Цилиолиса звучат у меня в ушах почти так же громко, как и его крик.
Его крик.
Я замираю, когда из-за перегородки доносится дикий вопль Цилиолиса и испуганные – девушек-лекарок.
Он отдергивает рукой занавеску-шкуру и делает шаг вперед, ухватившись обеими руками за живот. В свете очага я вижу, что на его лице выступили крупные капли пота.
– Цили! – слышу я крик Глеи, и она тут же показывается из-за соседней перегородки. – Цили, что, что с тобой?
Но он не может вымолвить ни слова. Только падает на колени и сжимает руками живот, и я вижу, как все сильнее бьется под теплым корсом золотое сияние – знак Энефрет. Глаза Цилиолиса, кажется, вот-вот вылезут из глазниц. Он пытается вдохнуть – и не может, только держится за живот и отчаянно кричит, как будто из него выдирают внутренности.
– Цили, Цили, – присев рядом, трясет его Глея. Цилиолис хватает ее за руку, но тут же отпускает, издав еще один полный муки крик. Обернувшись к девушкам, Глея быстро поднимается на ноги и командует: – Помогите мне поднять его, живо! Надо уложить Цилиолиса на лежак! Займитесь кто-нибудь раной того воина и быстро принесите мне связку дымнохмырника!
Одна из лекарок тут же ныряет за перегородку, и скоро я слышу ее резкий голос: «Воду! Быстрее, тут много крови! Дайте нож!»
От меня мало толку, и потому я только следую за ними, когда Цилиолиса поднимают и помогают ему добраться до ближайшего свободного лежака. Глея натыкается на меня взглядом, и я делаю шаг вперед, хоть и не знаю, зачем. Мое предположение покажется ей безумием, но у меня нет другого, и если она спросит, что с ним, я вынужден буду ответить.
Цилиолис падает на лежак, зажимая руками живот. Из-под его пальцев сочится золотистый свет, пульсирует, наливается силой – и утихает, чтобы через мгновении появиться снова.
– Нет, нет, нет… – повторяет он. – Нет, только не сейчас, только не сейчас…
– Что не сейчас, линло? – спрашивает Глея, называя его так, как назвала меня в тот вечер, когда пришла ко мне, Нуталея – алманэфретским словом, означающим сердце и любовь одновременно. – Что не сейчас?
Она не успевает выслушать ответ. Воздух вокруг нас вдруг становится горячим и полным золота, вот только на этот раз золотистое сияние можно почти ощутить пальцами. Это не сияние Цилиолиса. Эта магия куда сильнее чем то, что я ощущал когда-либо раньше, но я ее знаю и безошибочно могу распознать.
Это Инетис.
Я выбегаю из палатки – мне становится жарко, душно в вязком мареве магической силы, и падаю коленями в снег, чтобы справиться с этим жаром, и загребаю его руками и сую в рот, где, кажется, все готово воспламениться.
Эта сила готова изжарить меня изнутри.
Сияние пропадает так же быстро, как и появилось, и только тогда я понимаю, что стою на четвереньках в ледяном снегу – один, потому что на других эта магия так не подействовала. Голова кружится, в глазах бьется кровь. Мне не сразу удается подняться, и только новый крик Цилиолиса заставляет меня собраться с силами и вернуться в палатку.
Меня встречают огромные темные глаза алманэфретской лекарки, и по ее взгляду я понимаю, что Цилиолис все-таки смог ей сказать, что происходит.
У Инетис, правительницы Цветущей долины, син-фиры Асморанты и владычицы земель от неба до моря и до гор, начались роды.
48. ВОИН
Л’Афалия встречает нас у лекарского дома, ее лицо полно тревоги. Она протягивает руки мне навстречу, словно я здесь – самый долгожданный гость, но не касается меня и отступает в сторону, когда я ненароком едва не задеваю ее плечом, почти пробегая мимо.
– Много магия. Ты умереть от магия, – говорит она, указывая на себя и меня поочередно.
Я только киваю и спешу в дом. Мне нужна помощь.
Мы с Глеей и целительницами едва сумели погрузить визжащего от боли Цилиолиса на телегу. Лошадь – обычная, не снежная – еле тащилась по улице, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не подстегнуть ее кнутом. Она и так была на последнем издыхании, и если бы упала где-то посреди Шина, дотащить Цилиолиса до лекарского дома я бы не смог.
Крики разносились по улицам, пугая одиноких горожан, испуганно выглядывающих из домов и тут же прячущихся обратно. Я укрыл Цилиолиса попоной, чтобы было теплее и чтобы избежать ненужных вопросов, если кто увидит, что человек, которого я везу, связан. Только так нам удалось справиться с ним, иначе он бы выпал из телеги еще на первом повороте.
Я забегаю в дом, громко клича лекарок и воинов. Одному мне не справиться с Цилиолисом даже здоровому. Я надеюсь, что в доме найдется свободная кровать для брата правительницы и пара свободных рук, которые помогут мне перенести его на эту кровать.
Пока Цилиолиса переносят в сонную, я заглядываю в кухню, выпить воды с дороги и закинуть в рот пару кусочков жареного мяса, которым так вкусно пахнет по всему дому. Крик Инетис почти сливается с криком Цилиолиса, и от этих двух слившихся воедино голосов, кажется, трясутся стены. Я хватаю с кужа ковш и зачерпываю воды, давясь мясом и лепешкой, и только тут замечаю, что я не один.
Кмерлан сидит за столом и льет одинокие слезы. Он поднимает на меня свои красные от слез глаза и кривит губы, пытаясь удержаться от нового всхлипа, когда замечает мой взгляд. И все же не выдерживает и задает мне тот самый вопрос:
– Мама… умрет, да?
Только настоящий страх заставил бы его заговорить со мной так – с неприкрытым отчаянием и надеждой. Я отнял у него отца, я обесчестил его мать, хоть он этого и не знает, и отчасти из-за меня Инетис теперь мучается и страдает. У Кмерлана есть причины злиться на меня… и чувствовать себя одиноким теперь, когда правитель сражается у края города и в любой миг может быть убит, а мать корчится за стеной от боли, которая заставляет воздух вокруг нагреваться добела, и кричит так, что сотрясаются стены.
Я прожевываю мясо и качаю головой. Я не хочу убеждать его или успокаивать, я просто говорю то, что знаю.
– Она не умрет, – говорю я. – Она кричит не потому, что умирает. Просто у тебя появится брат… или сестра. Всем женщинам больно рожать детей, но умирают немногие.
– Но ведь умирают… – говорит он дрожащим голосом.
Я пожимаю плечами.
– Твоя мать – сильная, она родила тебя и не умерла. Не оплакивай ее раньше времени.
Крик Инетис заставляет меня замолчать и прислушаться. Голоса снова два, и это пугает меня больше чем побережники, несущиеся на укрепления прямо передо мной.
Почему молчит Унна?
Что если она умерла? Не выдержала боли, не выдержала магии, переполняющей тело?
– Ты видел Уннатирь? – спрашиваю я, но не задерживаюсь, чтобы дождаться ответа, и ухожу, чтобы повторить этот же вопрос, глядя на девушек-лекарок, караулящих у сонной правительницы.
– Вы видели Уннатирь?
Но они только качают головой и спешат разбрестись по своим делам.
Л’Афалия предостерегающе вытягивает руку вперед, когда я замираю в дверях. Она сидит на постели Инетис, обхватив ее за талию, прижавшись грудью к ее спине. Сама Инетис делает глубокий вдох и истошно кричит, ее лицо наливается кровью, а глаза, кажется, вот-вот лопнут от натуги.
Когда приступ кончается, и эхо крика Цилиолиса стихает, она смотрит на меня.
– Серпетис, что с Цили? Что с Цили? – выкрикивает она.
– Где Унна? – спрашиваю я ее, но она качает головой, и слезы текут по ее щекам.
– Я не знаю! Я куда-то перенесла ее! Я не знаю!
– Когда начался боль, Унна держат ее рука, – говорит Л’Афалия громко, перекрывая плач Инетис. – Она исчез. Было жарко и золотое, и она исчез.
То золотое марево силы, что накрыло меня у палатки целителей, понимаю я. Унна может оказаться где угодно: в Асморе, в вековечном лесу, на побережье Первородного океана… или в бездне, которой, как говорят, оканчивается край Глиняной пустоши.
Одна.
Я бросаюсь к кровати и уже протягиваю руки, чтобы ухватить Инетис за плечи и затрясти и просить ее, приказывать ей вернуть Унну обратно, когда крик Л’Афалии предостерегает меня.
– Стой! Умрешь! Умрешь!
И она опять не лжет мне.
Я все-таки останавливаюсь, сжимаю зубы и смотрю в лицо правительнице Асморанты. Оно покрыто капельками пота и кажется блестящим в свете очага, но именно сейчас мне ее не жаль.
– Верни ее.
– Она уже не может удержат магия, – говорит Л’Афалия. – Ребенок не слушает ее.
– Это из-за яда, – говорит Инетис. – Он слишком разозлился. Я не должна была рожать сейчас… о-о-о-о…
Новый приступ боли охватывает ее, и я отступаю и смотрю куда угодно только не на ее ходящий ходуном живот. Сколько это может продолжаться? День, два, три? В моей деревне были женщины, которые рожали за полдня, а на следующее утро уже ходили в поле, но были и те, кто мучился несколько дней, а потом еще целый черьский круг не мог поднять ничего тяжелее чаши с вином.
– Цилиолис здесь, и он чувствует твою боль, – говорю я, вспоминая, что Инетис спросила о нем. – Его выгибает и скручивает, как и тебя. Думаю, что и Унну тоже. Верни ее сюда, Инетис. Я тебя прошу, я прошу вас обоих.
– Я не виновата, я бы не хотела, чтобы было так, – говорит она, устремив на меня взгляд своих слегка навыкате глаз. – Я бы с радостью вернула ее, но я уже не могу.
– Боль начался сразу после того, как дали против яда, – говорит Л’Афалия. – Она открыл глаза и – буф! – Унна нет, а у нее схватка.
Я устало опускаюсь на куж возле кровати и слушаю, прикрыв глаза, как кричит Инетис. Когда боль проходит, я снова смотрю на нее и замечаю и тяжелое дыхание, и слипшиеся от пота волосы. Прошло не так много времени, и роды могут длиться еще долго… Но Инетис словно слышит мои мысли и опровергает их.
– Схватки уже частые, – говорит она. – Серпетис… тебе надо выйти отсюда, когда начнутся роды… я думаю, что это будет скоро. С Кмерланом не было так быстро, а тут… я не успеваю досчитать до сотни, как снова становится больно. Иногда мне кажется, что боль не кончится никогда…
– Часто боль, ребенка скоро родится, син-фира, – говорит Л’Афалия. Переводит взгляд на меня. – Здесь помогут ей. Здесь есть, кто помогут.
Да, Инетис повезло рождать в доме, полном целителей. Я поднимаюсь с кужа, но не могу заставить себя просто уйти. Уйти – и ждать, пока все кончится, надеясь, что Унна вернется сама собой.
– Ты хотя бы можешь мне сказать, куда ты ее отправила?
Инетис качает головой, глаза ее мутны от боли. Я сквозь зубы, но громко и грязно ругаюсь и выхожу прочь, оставив их с открытыми от моей грубости ртами.
Где Унна? Где она и что с ней происходит сейчас? Она могла оказаться в деревне или городе, но будет ли от этого толк, если в этой деревне или в этом городе не говорят на нашем языке?
Я хожу по коридору туда-сюда, как пойманный в клетку преступник. Целительницы смотрят на меня, и я возвращаю эти взгляды, и выражение моего лица, должно быть, говорит им, что лучше держаться подальше и не приставать с расспросами.
Мне кажется, прошел уже целый день, хотя на самом деле он еще только начал клониться к закату.
Что творится у стены? Была ли новая атака, отбита ли она?
Я снова возвращаюсь в кухню, где уже собрались раненые и целители. Видимо, только сейчас для них пришло время обеденной трапезы, но мне не хочется ловить на себе заинтересованные взгляды и слушать разговоры, и ждать вместе с теми, кто ждет.
Я выхожу из дома и подставляю лицо холодному ветру.
Небо хмурится, но все никак не разразится тучами, словно ждет, когда начнется бой, и воины побегут вперед, грозя друг другу смертью.
Теперь я могу остаться здесь с полным правом. Я успел пролить свою и чужую кровь, а Инетис нужна помощь человека, который точно знает, что происходит… И я не могу перестать думать о том, где сейчас Унна. Я хожу вокруг дома, пока туча все-таки не прорывается, и с неба не начинают лететь крупные хлопья. Они похожи на белых птиц, но среди них я замечаю и серых – или это мне уже кажется из-за того, что я слишком пристально вглядываюсь в снегопад.
Я возвращаюсь в кухню, где теперь пусто, наливаю себе вина и сажусь за стол один.
Инетис кричит.
Кричит и кричит и кричит – так долго и так часто, что я почти успеваю привыкнуть к ее крикам. Прибывшие раненые приносят новые вести – побережники снова пошли в атаку и были отбиты, и с наступлением темноты разбили лагерь у южной стороны укреплений. Видимо, бой окончен до утра – в таком снегопаде невозможно разглядеть не то что врага или друга, а даже кончик собственного меча.
Инетис кричит, метель бесшумно сыплет за стенами дома, и я ухожу по приглашению одной из целительниц в дальнюю сонную, где для меня застелили постель. Я пробираюсь меж лежащих на полу воинов и падаю почти без чувств.
Я так устал.
Во сне я вижу Унну, она лежит на заснеженном поле и смотрит на меня застывшими глазами, которые говорят, спрашивают, укоряют: «Я пришла за тобой, я спасла тебя. О Серпетис, а где же ты, когда мне нужно спасение?»
Из тревожного, полного снега и голосов сна я пробуждаюсь тяжело. Я не сразу понимаю, что кто-то трясет меня за плечо, и не сразу узнаю лицо той девушки, что вчера указала мне на кровать.
– Правительница хочет видеть тебя, син-фиоарна.
Она бы не стала звать меня, если бы все было хорошо.
Я одеваюсь, на ходу накидываю на плечи корс, хотя в сонной очень тепло, пробираюсь между спящими воинами и выхожу в коридор.
– Что с Цилиолисом? – спрашиваю я, еще толком не проснувшись, и целительница качает головой.
– Он бредит. Зовет Глею, Инетис. Мы дали ему снадобье, чтобы он не помнил себя. Его боль сильна, ее может выдержать только женщина. Мужчину она может свести с ума.
Я киваю ей и благодарю и прошу накрыть для меня вечернюю трапезу. Но мой голод пропадает, когда я открываю дверь и вижу Инетис.
Чувствую запах ее тела.
Слышу ее дыхание.
Это не женщина передо мной, а старуха. Пот заливает ее лицо, пальцы скрючились, сжимая руку спящей Л’Афалии, глаза словно выцвели от боли. Она хнычет, как маленький ребенок, лежа в несвежей постели, и даже отсюда я вижу, что черты ее лица заострились – верный признак приближающейся смерти.
– Все плохо? – спрашиваю я, и Л’Афалия тут же пробуждается и медленно кивает, не сводя с Инетис глаз.
– Он слишком рано родится, – говорит она сонно, с трудом подбирая слова. – А тело еще не свободно от яд, оно не сильное, а совсем слаб. Боль слишком много для нее.
– Сколько еще это может продолжаться?
– Еще долго. Боли мало – толку много. – Она поудобнее усаживается на своей лежанке, которую пододвинула вплотную к кровати Инетис. – Ребенок не двигаться внутри. Сидит и не двигаться.
– Я не выдержу больше, – начинает шептать Инетис. – Я не выдержу… я не выдержу… я не выдержу…
Она снова заходится криком, и я едва не выскакиваю прочь, зажав уши, и только боль Цилиолиса, который сейчас тоже ощутил эту боль, заставляет меня остаться. И Унна ощутила… и понимает ли она, что происходит, и пришел ли кто-нибудь ей на помощь?
Я чувствую, что готов снова подступить к Инетис и трясти ее, чтобы заставить ее возвратить сюда Унну, и только собрав все силы, заставляю себя остаться на месте и успокоиться.
– Мне нужна Энефрет, – плачет Инетис. – Мне нужна Энефрет, чтобы она сказала мне, что все будет хорошо. Я уже не верю, что переживу это.
– Инифри не покинет тебя, син-фира, – тут же говорит Л’Афалия, гладя ее по руке. – Она дала мне сбежать через река, полная серой воды. Она не дала копье пробить меня насквозь. Она не дала Серпетис убить меня. Она не дала темволд убить меня…
– Зачем ты звала меня, Инетис? – спрашиваю я, прерывая это воспевание Энефрет.
Я вижу, как Инетис собирается с силами, дышит полной грудью, чтобы суметь сказать все сразу, пока боль снова не подступила к ее нутру:
– Это не из-за меня… Избранный показал мне город, и я хочу, чтобы ты предупредил людей Асморанты… Пока была метель, к восходной стороне подошло новое войско. Их в два раза больше, чем тех, что уже стоят здесь, и они ведут зеленокожих. Они ждали подкрепления с той стороны реки.
Она откидывает голову и закрывает глаза, и я вижу, как из них катятся слезы.
– А я обещала людям щит.
– Надо предупредить людей, – говорю я, не позволяя себе задумываться о том, что только что услышал.
Я не могу позволить себе сожалеть о щите, ребенке, Унне… Я выскакиваю из дома, ища глазами любую свободную лошадь, и как будто бы везет – почти сразу же я замечаю в клубах снежной пыли летящего к укреплениям скакуна. Я почти напрыгиваю на лошадь, и та истошно ржет, едва не скинув всадника в снег.
– Куда направляешься?
– Пошел прочь! – рычит он и замахивается на меня мечом. – Смерти ищешь?
– Я – син-фиоарна Асморанты, – рычу я в ответ.
– А я – нисфиур, – рявкает он и срывается с места так быстро, что я не успеваю запомнить его лица.
С проклятьями я оборачиваюсь сначала в одну, потом в другую сторону. Дорога пуста, мягкие снежинки, словно издеваясь, пытаются упасть мне прямо в глаза. Медленно светает, но небо не становится выше. Набитый снегом мешок так и висит над городом, разве что дыра в нем стала гораздо меньше, и снег едва сыплет. Я обхожу оба дома раз за разом, но лошадей в конюшне нет, и по дороге никто не едет. Холод пробирается под корс, и вскоре я перестаю чувствовать пальцы рук.
Но стоит мне открыть дверь, чтобы вернуться в дом, как мимо проносится взмыленная лошадь.
– Стой! Стой же! – кричу я, выбегая, и на этот раз всадник останавливается. Я подбегаю к нетерпеливо гарцующей лошади и выпаливаю известие, даже не спросив, куда направляется этот вестник.
Он кивает:
– Я передам. Разведка донесла, что с севера заходит вооруженный отряд. Фиур ночевал в своем доме, сейчас я везу донесение к южным укреплениям. Я передам.
– Как зовут тебя, воин? – спрашиваю я.
Он называет тмирунское имя, которое я забываю сразу же, как забегаю внутрь. Цилиолис и Инетис кричат так громко, что мне хочется тут же вернуться обратно, в снег и холод.
Холод, ветер. Где Унна? Что с ней теперь? Инетис бы почувствовала ее смерть? Дала бы Энефрет ей умереть, позволила бы?
Я впервые хочу верить словам Л’Афалии, впервые хочу верить Энефрет и думать, что она не даст Унне погибнуть из-за магии, которая унесла ее неизвестно куда.
Цилиолис бредит и постоянно повторяет «одеяло, одеяло», хоть уже обливается потом под грудой одеял, которые на него накинули заботливые лекарки. Он не приходит в себя со вчерашнего дня, и девушки говорят, что так лучше.
– Одеяло, одеяло, – снова говорит он с усилием, и открывает глаза, глядя мне в лицо, но не видя его. – Сожгите. Сжечь одеяло. Серпетис.
Он как будто понимает, что говорит, и я подхожу ближе, отстраняя лекарку, которая хочет снова укрыть его.
– Нет. Ему не холодно. Отойди, тут что-то другое, разве ты не слышишь?
– Он просил сжечь одеяло и вчера, но потом пропотел и стал спокойнее, – говорит она.
Вчера? Разве мы здесь уже не тысячу дней, разве Инетис не кричит уже сотню Цветений подряд?
Я нетерпеливо отсылаю девушку прочь.
– Цилиолис, что за одеяло? – Я хватаю его за плечи и заставляю посмотреть себе в лицо. – Что за одеяло нужно сжечь?
– Энефрет. Инетис. Мама. Мама!
Я раздосадовано отпускаю его, понимая, что ничего не добьюсь. Он что-то хочет сказать или это все же действуют снадобья?
Энефрет, одеяло, мама…
Эти слова кажутся мне странно связанными, и когда Цилиолис снова начинает их повторять, я понимаю – и поняв, выскакиваю из сонной как ошпаренный, едва не сбив с ног стоящую за дверью лекарку.
Я залетаю в сонную Инетис на высоте ее крика, и запах здесь так тяжел, что я закрываю рукой нос, чтобы его не чувствовать.
– Открой окно, – машу я Л’Афалии.
– Она может простудиться! – бормочет она.
– Ей нужен воздух, чтобы дышать! – возражаю я, и она покорно поднимается и собирает шкуру. Поток свежего воздуха врывается внутрь, и я вижу, как Инетис вздрагивает от ледяного порыва.
– Оставь, – просит она еле слышно. – Хотя бы чуть-чуть… Подышать напоследок…
Она выглядит так плохо, что хуже уже, кажется, невозможно. Вторая половина дня, но крики не становятся тише и рожать Инетис не собирается. Я вижу, что она уже выбилась из сил, что ей все тяжелее дышать и говорить и даже, похоже, думать.
– Инетис, где одеяло, которое тебе отдал Цилиолис? – спрашиваю я, пока она пытается закутаться в покрывало. – Помнишь, то, которое он вез с собой всю дорогу до Асморанты?
– Мамино одеяло? – всхлипывает она, и я понимаю, что был прав. – Зачем оно тебе, причем здесь оно?
Она вдруг замирает и смотрит на меня. Мука, исказившая лицо, так странно вяжется с хриплым смехом, что мне кажется на мгновение, что Инетис сошла с ума.
– Нет, нет, не может быть. – Она хохочет все громче, но хватает ртом холодный воздух и в какой-то момент смех переходит в кашель. – Ты хочешь сказать…
Новый приступ боли кажется мне совсем долгим, дольше, чем предыдущие, и когда он заканчивается, Инетис уже не смеется. Она сжимает губы и долго смотрит куда-то в потолок, словно раздумывая над тем, что должна сейчас сказать или сделать.
– Оно в Асме, – говорит она. – Осталось там, когда мы сбежали, когда решили уехать в Шин.
– Почему он говорил об одеяле? – Я все еще не понимаю, причем тут оно. Сжечь одеяло? Магии не существует, никакие чары не помогли бы сейчас владетельнице земель от неба до моря и до гор. Но Инетис, похоже, понимает, в чем дело, и куда лучше меня.
– Конечно, – продолжает она, словно сама с собой. – Мамино одеяло. Бужник. Как же я могла забыть. Кто угодно бы забыл тогда.
– Бужник? – переспрашиваю я, и она кивает.
– Трава. Мама вплетала в это одеяло травы и заставляла нас рассказывать о них, когда мы собирались вечерами дома. Цили всегда успевал первым. Попутница – дорожная трава, шушорост накладывает чары скованной воли… у мамы было все дивнотравье, это одеяло плели ее Мастер и его собственный Мастер, и я должна была вплетать в него свои травы, когда стану магом.
– Так что с бужником?
– Если сжечь бужник и подышать его дымом, это поможет… – она краснеет. – Поможет раскрыть проход для ребенка.
Теперь уже краснею я.
– Мама иногда помогала людям и лошадям или коровам, которые долго не могли родить. Бужник появляется только в двоелуние, поэтому она старалась его беречь. Сейчас его не найти… Разве что у магов вековечного леса, если там еще остался кто-нибудь.
Она кусает губы, смотрит на меня, переводит взгляд на Л’Афалию.
– Похоже, Цили это и пытался сказать. Но я оставила одеяло в Асме, так что ничем уже не помочь.
– Сколько ты еще выдержишь без него? – спрашиваю я.
– Недолго, – отвечает за нее Л’Афалия. – Ребенок сидит, и он тоже недолго выдержишь. Я уже давно не слышу его сердце.
И я давно не вижу золотых всполохов на ее коже.
И как будто этих бед достаточно, на Шин идет огромное войско зеленокожих, о которых теперь уже доносят разведчики, выбежавшие в поле еще утром. Их донесения полны страха, и я разделяю этот страх.
Я оставляю Инетис и Л’Афалию одних на этот день и снова выхожу в коридор, и долго расхаживаю туда-сюда. Даже если я отправлюсь в путь прямо сейчас, смогу ли я вернуться в Шин до того, как она умрет? Смогу ли я вообще вернуться в Шин и будет ли он принадлежать Асморанте, когда я прибуду обратно?
Уже на следующее утро становится ясно, что пророчество Избранного оказалось правдой. Войска неприятеля окружили город и все продолжают прибывать. Их тысячи и десятки тысяч – спокойно перешедших Шиниру побережников, ведущих на поводках своих зеленых цепных собак.
Городу предстоит выдержать осаду, и даже Избранный не знает, чем она закончится. Он не знает даже того, будет ли жив к моменту, когда Шин покорится врагу… или все-таки отбросит его прочь, устояв под жестоким натиском.
49. ВОИН
На третий день родов Инетис уже не могла говорить и даже кричать. Л’Афалия выходила из сонной лишь за едой для нее и на все мои вопросы только качала головой. Нет, ребенок еще не готов родиться. Нет, она не знает, как облегчить боль – никто не знает. Остается надеяться только на сильное молодое тело Инетис, на то, что она справится и выдержит, и все-таки даст жизнь Избранному.
