Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)
– Ты – брат син-фиры, – говорит она. – Но все же думали, что ты умер.
Кухонная одергивает ее, смиренно просит у нас прощения.
– Тебе заняться нечем что ли? Бери тряпку, убирай стол, – ворчит она на девушку.
– К тебе хорошо здесь относятся? – спрашивает Цилиолис. – Не обижают? Как поживает мать?
Девушка молчит. Подняв тяжелое ведро с водой, она переливает немного в большой таз и мочит в нем тряпку, отжимает, снова мочит. За нее отвечает кухонная:
– Умерла ее мать, благородный. Сердце разорвалось от горя. Как раз в ту ночь и было, кода умерла син-фира. Мы многие горевали. А она – сильней всех.
Цилиолис выглядит ошеломленным. Он доедает кашу в молчании, забыв про испачканный рукав. Я дожидаюсь его – я настоял, чтобы сегодня и он принимал участие в нашем разговоре. Он – сын фиура Тмиру, и отец воспитывал его как возможного будущего фиура. И он знает настроение народа – ведь он жил среди людей, скрываясь, все эти шесть Цветений. Отец согласился.
– Будет присутствовать и Инетис, – сказал он. – Мигрис и рабрис сказали мне, она обещала всем поддержку. Пусть поддерживает.
Они с Инетис не касались друг друга и едва говорили. Она обращалась к нему «правитель» или «нисфиур», он же вовсе к ней не обращался. Энефрет четко обозначила свою волю, и Инетис должна была остаться в доме Мланкина до рождения ребенка. Ей позволялось общаться с сыном, свободно перемещаться по дому и даже называться син-фирой, но Мланкину она была уже не нужна.
Мне было ее жаль.
Мы усаживаемся в зале за большим столом, на котором лежит доска с выбитой на ней картой Асморанты. Я разглядываю ее с интересом, отмечая границы, земли, реки, горы, лес. Отец рисовал мне Цветущую долину, но его рисунки не идут ни в какое сравнение с тем, что я вижу сейчас. Земля Шембучень окрашена зеленой краской – ее кипучие болота готовы поглотить любого, ее сырость каждое Цветение убивает больше людей, чем вспышки черномора. Земля Тмиру коричневая – она примыкает к лесу, но сама по себе – луга, луга, бесконечные луга, в которых гуляет вольный ветер. Шинирос серый, как воды Шиниру, и на его границе рукой Мланкина расставлены черные камушки – это враги, перешедшие реку и вторгшиеся в Асморанту. Желтый пустынный Алманэфрет, белая ленточка Хазоира, и сама Асмора – сердце Цветущей долины, окрашенное в цвет неба.
В зале восемь человек – не считая нас четверых, с нами еще четверо, и мне знакомо только одно лицо. Все – мужчины уже в возрасте, и все не знают, как вести себя с Инетис, которая кажется такой маленькой, сидя во главе стола. Солнце ярко светит в окна, когда Мланкин усаживается на свое место напротив нее, чтобы выслушать доклад. Он выглядит усталым. Едва смотрит на меня и почти не смотрит на карту, когда к ней подходит один из присутствующих.
– Говори, Шудла.
– Их три сотни, судя по донесениям скороходов из Шинироса, – говорит седой старик, который встречал нас вчера. Он служил отцу Мланкина, служит ему и, если доживет, будет служить мне. Тяжелое лицо с массивной челюстью, глубоко посаженные глаза, печальные брови – я не могу определить, сколько ему Цветений. Восемьдесят, сто? Поверх теплого корса – шкура, как будто он мерзнет в этих каменных стенах. – Из Алманэфрета никаких вестей, скороход пока не вернулся оттуда. Сожжены две деревни, обе – на берегу реки с восходной стороны от Обводного тракта.
Три сотни – это еще не вторжение. Три сотни – это не война, которую обещала Асморанте Энефрет. Но расслабляться рано. Разбойники могут быть первыми, но не последними, кто решит теперь попробовать сорвать цветок Асморанты – раз уж Цветущую долину не смогут защитить маги. Нам нужно быть готовыми.
– Что с людьми? – спрашивает Мланкин.
– Часть убита, часть ранена. Женщин увели на другой берег. Детей тоже. В деревне только вооруженные мужчины. Пришлые с побережья, побережники, судя по тому, что я слышал. Ловят рыбу, выставили посты. Они не собираются уходить. Решили остаться здесь.
Шудла умолкает, отец задумывается, но ненадолго. Вот выпрямляется, отыскивает глазами лицо стоящего перед ним приземистого мужчины – и я понимаю потом, что это глава «быстроногих», личных скороходов Мланкина, готовых бежать по первому его слову хоть на другой конец Цветущей долины.
– Отправить в Шинирос указание. Справляться своими силами. Выбить с нашей территории врага. Удерживать границу, пока не прибудут войска Асморы.
Мужчина без единого слова выходит из зала и через несколько мгновений возвращается, готовый принять новое поручение.
Отец поднимается с кресла и начинает расхаживать по залу туда-сюда. Шудла докладывает о том, что донесли разведчики. На пути к Асморе – около двух тысяч человек. Настроение – опасное, можно ожидать чего угодно.
– Они придут, чтобы просить о справедливости, нисфиур. Но многие хотят не просить ее, а требовать. В голове у людей сумятица. Ведь многим уже некуда возвращаться.
Вчера по приказу Мланкина пришедшим в Асму людям раздали еду и питье, а кое-кому и одежду. Народ разошелся до утра, но сегодня уже с восходом возле дома снова собралась толпа. Люди хотели видеть правителя. Люди хотели ответов.
И отец и Инетис выходили к ним. Он возвестил о прибытии наследника и о чудесном воскрешении син-фиры, и о том, что в городе открылись палатки с вином и сладостями для всех желающих. Она говорила о том, что для магов, которым некуда возвращаться, в Асморе всегда найдется работа и крыша над головой – и улыбалась так искренне, что поверил бы даже я.
Многие уже с утра успели напиться, тем более что вино наливали сегодня за счет Асморы. По улицам бродили люди правителя, выкрикивая здравницы, и кто-то поддерживал их и начинал славить Мланкина, но все еще много было тех, кому вино и еда не затуманили разум. И люди все прибывали – не только маги, а те, кто бежал из Шинироса, напуганный вестями о разбойниках.
Именно потому отец не стал устраивать большого праздника. На границе страны – войска, а от Шиниру до Асмы по Обводному тракту – не больше трех сотен мересов. Я вспоминаю, сколько магов мы видели по дороге из Шина. Наверняка у многих в Шиниросе друзья и родные. Многим небезразлична судьба приграничных деревень. И многие винят в этом запрет на магию.
– Маги либо поймут, что перед лицом общего врага нам надо сплотиться, либо нет. – Отец поворачивается к нам. – Инетис. Я хочу услышать твое мнение. Что ты думаешь? Ты знаешь магов. На что они способны?
Инетис немного бледна и кажется напуганной, когда к ней обращаются напрямую.
– Я не знаю, – говорит она. – Мы теперь лишены магии…
Лицо Мланкина вспыхивает гневом при этом «мы», и он уже готов напомнить ей, где она находится, но тут подает голос Цилиолис:
– Люди тебя ненавидят, нисфиур, – говорит он. – Энефрет забрала магию, но не она лишила людей жизни и дома. Ты лишил.
– Я отменил запрет, – говорит отец. Ему не нравится, что приходится говорить с Цилиолисом на равных, я вижу это по его лицу. – Я приму всех, кто пожелает. Я помогу им. Я уже помогаю им.
– Ты должен признать ошибку, – снова заговаривает Инетис.
Она сидит на своем камне так прямо, словно к спине привязали палку.
– Я внимаю тебе, син-фира, – почти поет Мланкин.
– Ты должен признать, что совершил ошибку, наложив запрет, – говорит она. – Покайся перед народом. Скажи, что готов доказать свою верность Асморанте. Дай работу тем, кто ее лишился. Помоги людям построить дома, верни им их жизнь. Если грядет война с людьми побережья, они должны сражаться и за тебя, нисфиур. Не только потому что им приказали, а потому что хотят этого.
Отец смеется, остальные поддерживают его усмешками.
Ее слова звучат как безумие. Инетис говорит не как правительница, но как женщина, и она говорит сейчас о себе – это у нее Мланкин должен просить прощения, и ей он должен признание своих ошибок. Но Асморанте не нужен слабый правитель. Не сейчас, когда требуется крепкая рука, чтобы успокоить тех, кто пришел в отчаяние. Не сейчас, когда магические друсы стали бессильными, и только от истинного мастерства зависит судьба приграничья, Шинироса и даже, может быть, самой Асморанты.
– Они и так будут сражаться, син-фира, – говорит правитель. – Это их дом. Это их Цветущая долина. Они встанут на защиту Шинироса, даже если я скажу отдать его врагу.
Он прав, так было всегда.
– Но многое изменилось, – говорю я, глядя на него.
– Говори, фиоарна, – разрешает отец.
– За шесть Цветений запрета мы ослабли, – говорю я. – Не стало магов – и в земли Асморанты полезла прибрежная грязь. Этого никто не станет отрицать. За шесть Цветений весть о запрете на магию дошла до края мира и вернулась обратно. Люди с побережья и раньше пощипывали берега Шиниру. Они приходили к нам после запрета не раз и не два. Отец… фиур Дабин всегда удачно отбивал их атаки… до того дня, когда они пришли к нам большой толпой с сильными магами и заговоренным оружием. Но они сразу же ушли, стоило воинам Асклакина показать из-за холма кончик друса. Почему они остались в этот раз? Почему не вернулись обратно?
– В Первозданном океане всегда рождается жизнь, – говорит Шудла. – Это плодородный край. Им нечего зариться на наши земли. Мы отдали им побережье, чтобы спокойно жить: они по ту сторону Шиниру, мы – по эту.
Он лукавит. Побережье не принадлежит Асморанте и не принадлежало ей никогда – потому что жизнь, которую постоянно рождает океан, слишком не любит людей. И побережники – я впервые услышал это слово здесь, это не племя людей, живущих на побережье. Это разрозненные группы кочевников, которые проходят по берегу после отлива, когда на песке остается выброшенная океаном жизнь: рыба, звери, водоросли… и что-то еще?
Никто точно не знает, что дает миру теплый, как молоко, океан. Вокруг него всегда полно слухов.
Кто-то поговаривает о людях с холодной, как у рыб, кровью, живущих в воде и выходящих на берег во время прилива. Кто-то говорит о провидцах будущего – будто бы, поев рыбы и выпив океанской воды, они стали способны видеть то, что грядет. Но там, где магия, там всегда разговоры. Никто в Асморанте не мог бы сказать, что видел этих рыболюдей. Никто не знает о прорицателях, чьи предсказания стали бы правдой.
– В Первозданном океане больше нет жизни, – говорит Инетис. – Магия ушла из него, как ушла из Асморанты. На берегу скоро нечего будет есть. Мы почувствуем вонь мертвого океана уже совсем скоро. И с ней вместе придут другие побережники. В Цветущей долине хорошо жить и без магии. Они захотят остаться.
Отец не спрашивает, откуда она это знает. Инетис говорит уверенно, и это то же, что она сказала нам еще тогда, в вековечном лесу. Без магии этот мир начнет медленно умирать. Разваливаться на части. Дохнуть в агонии, пока не умрет – или пока не возродится по воле избранного.
– Ты говорил о чем-то, фиоарна, – напоминает мне отец.
– У тебя только один путь, – не дает мне сказать Инетис. – Ты должен попросить помощи у людей. Ты должен показать…
– Ты можешь идти, Инетис, – говорит он ей в ответ. – Мы выслушали твое мнение.
– Я хочу выслушать, что скажет Серпетис, – говорит она, и ему, сжав зубы, приходится принять ее желание. Инетис бледнеет еще сильнее, ее пальцы цепляются за край стола, как будто без него она не сможет дышать.
По знаку отца я начинаю говорить.
– Мы беззащитны, – говорю я, и отец не перебивает, понимая, что сейчас я не собираюсь рассуждать о храбрости воинов. – Нас хранили друсы. Побережники тоже не умеют сражаться без магии, но им приходилось выживать. Я видел, как они убивали. Они жестоки.
– Шесть Цветений запрета на магию все-таки научили нас кое-чему, – говорит правитель. – У нас есть боевые иглы. Смертоносные друсы полетят в цель даже без магии, пущенные меткой рукой. У нас есть топоры и мечи. Твои сомнения разумны, фиоарна, но Асморанта – это не деревушка у границы, и ее воины – не селяне с косами и вилами. Я отправлю отряд сразу же, как маги успокоятся. Цветущая долина наша, мы покажем это побережным дикарям.
– Если син-фира Инетис права и на нас пойдет все побережье, мы проиграем, нисфиур, – замечает Шудла. – Никто не знает, сколько народу живет на берегу океана. Если они хлынут к нам, нас может затопить.
Правитель качает головой. Я вижу его раздражение. Ему уже надоело это переливание из пустого в порожнее.
– Шудла, ты говоришь как предатель, – говорит он. – Это всего лишь побережники. Кочевые племена. У них нет армии. У нас есть. Они в трех сотнях мересов отсюда, и Асклакин уже отправил своих воинов им навстречу.
– Жители предпочтут уйти, нисфиур, – повторяет Шудла. – Если ты обещаешь вернуть магию через два Цветения, многие предпочтут уйти и дождаться.
Он прав и неправ одновременно, но я не могу не думать о его словах. Проливать кровь или отдать свою судьбу в руки мага, который все исправит – стоит только немного подождать? Воины пойдут на смерть по приказу нисфиура, но люди из приграничных деревень вряд ли станут подвергать свои жизни опасности, зная, что все и так вернется на круги своя.
– Мирное население всегда предпочитало отсиживаться в норах, – говорит правитель. – Мы справимся без них.
– Но тогда с нами были маги, – возражает Шудла. – Теперь их нет. Мы шесть Цветений не воевали, мы не знаем, на что способны без магов, правитель. Нам нельзя надеяться только на себя.
Он хочет сказать что-то еще, но тут Инетис издает странный звук и падает лицом на стол. Голова ее ударяется о каменную столешницу с такой силой, что, кажется, я слышу хруст костей. Шудла замирает с открытым ртом, отец в ужасе смотрит, как по камню ползет к карте струйка алой крови.
Цилиолис подскакивает к сестре, пытается ее поднять, обхватив за плечи, но не может – слишком сильно дрожат его руки, и Инетис снова стукается головой о камень с мерзким звуком, от которого у Шудлы зеленеет лицо.
– Травника, быстро! – рявкает отец.
Я отстраняю Цилиолиса и осторожно поднимаю Инетис за плечи. Она стонет, ее глаза закрыты, по лицу течет кровь из разбитого лба.
– Ты, – рычит отец на Цилиолиса. – Ты же травник, сделай что-нибудь.
Инетис тяжело дышит и пытается что-то сказать, но губы шевелятся беззвучно, словно она лишилась голоса. Она сжимает мою руку – очевидно, не понимая, что делает, и снова глухо стонет.
– Нужно вынести ее на воздух, – говорит Цилиолис. Он поднимает на меня испуганный взгляд, и я делаю то, что должен сделать – я поднимаю Инетис на руки. Ее голова падает мне на грудь, и с губ снова срывается стон. Моя рубуша в ее крови, но сейчас мне не до этого.
В зал влетает травник – немолодая женщина с длинными, почти до пола, вьющимися волосами. Она мгновенно оценивает происходящее, кивает нисфиуру, оборачивается к нам.
– Несите ее наружу! – приказывает она, окинув Инетис взглядом. Ей все равно, что я фиоарна, она видит только женщину у меня на руках. – Немедленно!
Развернувшись и взметнув за собой шлейф волос, женщина бросается прочь. Мы – следом за ней, по темному коридору, который выводит в широкое крыло дома – туда, где находятся сонные работников.
– О-о-о, – тяжело стонет Инетис. Я едва успеваю остановиться, когда она хватает меня за плечи. – Отпусти. Отпусти меня!
Она почти спрыгивает с моих рук, едва не упав, подбегает к окну, и я слышу, как ее тошнит. На глазах охраняющих дом стражников, на глазах толпы. Правитель будет в ярости, когда узнает.
Цилиолис подходит к сестре, но она отмахивается от него, не позволяя себя коснуться, и снова перегибается пополам.
– Уйди! – хрипит Инетис. – Уйди.
Ему остается только беспомощно стоять рядом – беспомощно, потому что нести ее на руках он не в состоянии. Я терпеливо жду, травник отца – тоже, переводя взгляд с меня на Цилиолиса и обратно.
– Фиоарна, – наконец, решается она ко мне обратиться.
– Син-фира носит ребенка, – говорю я ей то, что вскоре узнает вся Асморанта. – Сделай все, что нужно.
Травник кивает. Мы дожидаемся, пока Инетис не становится лучше, и я снова готов взять ее на руки, но теперь она смущена и не позволяет мне себя нести. Ее синие губы крепко сжимаются, она отталкивает мою руку.
– Я дойду сама.
– Не глупи, – говорит Цилиолис. – Ты едва стоишь на ногах, ты ударилась головой.
– Я дойду сама, – упрямо повторяет она.
Она позволяет брату держать себя за руку, другой рукой опирается о стену. Мне нечего здесь больше делать. В сердце неспокойно и мне совсем не по себе, особенно при взгляде на окровавленное лицо Инетис, но я должен узнать, что решили отец и его приближенные.
Я возвращаюсь в зал, но разговор уже почти закончен.
Отец выслушал нас, но решение принял свое собственное – то самое, о котором говорил сначала.
Выставить против побережников вооруженные отряды обученных воинов.
Отослать людей с приграничья вглубь страны, дать им кров и еду, и если понадобится – деньги.
О магии не говорить. Ни словом, ни звуком не упоминать о том, что она вернется на земли Асморанты.
Я говорю ему о том, что Инетис занимается травник, но отец не слушает меня. Он смотрит в окно, за которым волнуется толпа, и проходит мимо меня, к выходу. Скоро я слышу его зычный голос, перекрывающий гул толпы.
– Возрадуйся, Асморанта! – говорит он. – Мой сын и наследник вернулся ко мне!
31. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Я хочу только одного – чтобы меня оставили в покое. Травница приносит какой-то горький отвар от тошноты и старательно уверяет меня, что он не повредит ребенку, но я отказываюсь его пить. Она не маг. В ее отваре нет целебной силы. Она не может мне помочь.
– Уходи, – говорю я, – я хочу побыть одна.
– Позволь осмотреть тебя, син-фира, – говорит она и тянется к моему животу, но я приподнимаюсь на постели и кричу так, что наверняка слышно снаружи.
– Я сказала, уходи!
Я не дам ей дотронуться до себя. Я никому не позволю себя трогать, по крайней мере, сейчас, пока желудок скручивается узлом и к горлу подкатывает кислая рвота. Я хочу, чтобы меня оставили одну, чтобы я могла свернуться в клубок на постели и обхватить себя руками.
– Я позову правителя, – говорит травница.
Я закрываю глаза. Сердце стучит где-то в голове, меня прошиб липкий пот. До меня едва доходит смысл ее слов, я едва слышу, как она уходит.
Я пытаюсь взять себя в руки и понять, что происходит. Утренние недомогания беспокоили меня и с Кмерланом, но не так рано и не так сильно. Уже после трапезы мне стало дурно, и пришлось едва ли не бегом убежать к себе. Я положила на лоб холодную тряпку, подышала воздухом, высунувшись из окна, и мне стало немного полегче.
Но не стоило идти на это собрание в зале. Я потеряла сознание на глазах у кучи мужчин, и Серпетису пришлось унести меня из зала на руках. Какой позор.
Наверняка Мланкин в ярости. Травница сказала, что позовет его, и почему-то я чувствую, что он послушает ее зов.
Я усаживаюсь на постели и приглаживаю руками волосы. В сонной прохладно – из раскрытого окна тянет ветерок – но мне по-прежнему жарко, и на лбу то и дело выступает пот. Я вытираю его полотенцем, которое принесла травница. Чаша с отваром стоит у изголовья кровати, но она так же мертва и молчалива, как камень, на котором стоит. Я не буду пить мертвую траву. Мне это не поможет.
Одежда тоже пропитана потом, и я скидываю с себя корс и штаны-сокрис и переодеваюсь в чистое. Я уже завязываю кушак, когда в сонную, едва не сорвав прикрывающую проход шкуру, врывается Мланкин.
За ним по пятам следует длинноволосая травница.
Мланкин останавливается у входа, делает два шага вперед, и на какое-то мгновение я переношусь в прошлое. На нем та же самая одежда, что и в тот день, когда он сказал, что считает себя свободным от данного мне слова, и я больше ему не жена.
И с каждым мгновением, проведенным в его доме после возвращения, я все яснее понимаю, что так и есть.
Пусть союзы в Асморанте и не расторгаются по желанию мужа или жены – даже если это желание фиура, я не жена ему больше, а он мне больше не муж. Я лишь мать его ребенка и незваная гостья, которую ему придется терпеть по воле Энефрет до конца Холодов.
– Как вижу, ты уже оправилась от своего припадка, – говорит он, и я чувствую, как загораются от этих резких слов щеки.
– Как вижу, ты с готовностью прибежал защищать свою новую травницу, – огрызаюсь я, не в силах сдержаться. – Что еще ты готов сделать по первому ее слову?
– Уйди, – говорит он, не поворачивая головы, и девушка исчезает за шкурой.
Мланкин подходит ко мне, но взгляд его больше не скользит по моему телу, как раньше, не ласкает и не загорается страстью. Он смотрит только мне в лицо.
– Ты опозорила меня, – говорит Мланкин. Я открываю рот, чтобы возразить, но он взмахом руки прерывает меня прежде, чем я успеваю сказать хоть слово. – Ты рассказывала людям, что я изгнал тебя в лес. О чем ты думала, Инетис? Ты выжила из ума? Это лихорадка лишила тебя разума?
Он заложил руки за спину и задрал подбородок, и смотрит на меня сверху вниз. Я ищу слова, но в голове снова шумит, и я вынуждена присесть на край кровати, чтобы устоять на ногах.
– Люди уже чешут языками. Ты покинула Асму меньше чевьского круга назад. Ты вернулась беременной, рассказывая всем, что я прогнал тебя в лес. Зачем я изгонял тебя в лес, Инетис? Что я должен был сказать народу Асморанты?
– Ты искал себе новую жену, – говорю я, с усилием подбирая слова. Мне приходится несколько раз сглотнуть, чтобы отогнать тошноту. – Ты бы избавился от меня снова. Я хотела, чтобы люди знали, что я жива.
– Люди знают, – говорит он.
Я поднимаю голову.
– Что ты сказал им?
– Вижу, тебе стало интересно, – Мланкин отворачивается от меня и подходит к окну. – Я ничего им не говорил, Инетис. Не пристало правителю держать ответ перед простым людом за слова, которые сказал не он сам. Ты вела себя неосмотрительно. Мигрис разослал по деревням людей сразу же, как передал мне твои слова. Поверь, очень мало найдется тех, кто рискнет задавать вопросы.
– Но я обещала магам помощь, – говорю я.
– Бывшим магам я найду работу, – пожимает плечами Мланкин. Он подходит ко мне и становится рядом, глядя почти с жалостью. – Тем, кто решит остаться в Асме, придется строить себе дома. Им будет, чем заняться. В Шине нужны кузницы, сапожные мастерские. Я обещал хорошую плату тем, кто решит обучаться военному ремеслу. Нам нужны воины.
– Ты так легко все решаешь, – говорю я. – Но что будет с теми, кто не хочет возвращаться домой или с теми, кому некуда возвращаться?
– Асморанта большая, – говорит Мланкин. – Я дам магам возможность поселиться, где они захотят, и начать все сначала. Я не могу сделать всех людей счастливыми, Инетис. Но ты зря думала, что они будут винить во всем меня. Мы на одной стороне с ними.
Он опускается на кровать рядом со мной и накрывает рукой мою руку. Сжимает ее – до боли, сильно, так, что я пищу и на мгновение забываю о тошноте. Мне кажется, я слышу треск костей.
– И ты тоже на одной стороне со своим мужем, от которого ждешь ребенка, Инетис. Хорошенько запомни это.
– Мланкин! – Я пытаюсь выдернуть руку, но он наслаждается моей болью еще миг, и только потом отпускает меня.
Я прижимаю руку к груди. Мне больно, из глаз текут слезы.
– Ты остаешься здесь до рождения ребенка, – говорит он. – У стражи есть приказ не выпускать тебя из дома, чтобы ты не навредила себе и ребенку. Травница будет присматривать за тобой. Тебе не стоит выходить на улицу и волновать народ. Я не знаю, что может взбрести тебе в голову, и я не готов рисковать.
– Ты не можешь просто запереть меня!
– Ты уже натворила дел, Инетис. Люди считают время. Прикидывают на пальцах, сколько длится твоя беременность. Если ты родишь до конца Холодов, как и обещала Энефрет, они замолкнут. Если нет… – Он поднимается. – Лучше бы все-таки твоей Энефрет не бросать слов на ветер.
Я вспоминаю слова, что сказал мне еще у Шуршин Серпетис. Он хотел помочь мне, он хотел убедить Мланкина, что без меня ему не справиться. Где он сейчас, когда мне нужна его поддержка и помощь?
– Что по этому поводу думает твой сын? – спрашиваю я.
– После того, как ты родишь, ты попросишь у меня разрешения уехать в Тмиру и будешь жить дам до конца своих дней, – Мланкин отводит взгляд. – Мой сын встретится с тобой через два Цветения, когда станет нисфиуром Асморанты. Он даст тебе свободу.
– Ты хочешь отказаться от меня, – говорю я, не веря своим ушам.
Чтобы стать мужем и женой, мужчине и женщине любой земли достаточно попросить разрешения фиура. Наделил фиуров этим правом еще дальний предок Мланкина, для того, чтобы в Асмору не тянулась днем и ночью очередь из желающих соединиться узами брака. Нисфиуры оставили себе гораздо более важное дело. Чтобы разорвать союз, пара должна были просить дозволения у правителя, и только у него. Детей забирал себе тот, кто хотел разойтись с супругом. Это было справедливо – ответственность за детей была платой за свободу.
Сам Мланкин не мог оставить меня, потому как собственный союз нисфиура имел право расторгнуть только другой нисфиур. Когда Серпетис получит от Мланкина регалии правителя Асморанты, он обретет это право.
– Кмерлан останется со мной. Я дам своему сыну хорошую жизнь, а когда он вырастет, наделю владением.
– Ты не можешь снова прогнать меня из Асморы, – говорю я, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. – И снова лишить меня Кмерлана!
– Если попросишь ты, ты сможешь забрать его с собой, – говорит Мланкин.
Я хватаю его за руку. Я готова умолять на коленях. После рождения этого ребенка Унна и Цили заберут его у меня, и если Мланкин отнимет у меня еще и Кмерлана, я останусь одна! Изгнанная в Тмиру правительница, от которой отказался муж даже после того, как она лишилась магии – да я просто сойду с ума, бродя по пустым комнатам отцовского дома.
– Я прошу тебя, – говорю я, глядя на Мланкина снизу вверх. – Отдай мне Кмерлана. В Тмиру я воспитаю его в любви и ласке. Там мой отец, он будет рад ему.
Он опускает взгляд и пристально всматривается в мое лицо. Качает головой и выдергивает руку.
– Эх, Инетис, Инетис. Хорошо, я разрешаю. Ты сама попросишь Серпетиса, но при одном условии.
Я задерживаю дыхание, но он, похоже, устал бить меня словами.
– Я отпущу Кмерлана только если захочет он сам.
Я облегченно выдыхаю. Кмерлан не перестанет быть сыном своего отца, если уйдет со мной. Он сможет приезжать в Асмору, когда захочет. Он сможет стать фиуром, если захочет. Я думаю, он согласится. Мой мальчик любит меня.
– Я согласна, – говорю я.
– Итак, – Мланкин отходит от меня к окну, за которым опускается к земле сияющее солнце. – Ты видишь, каким мягким и уступчивым я могу быть, Инетис. Но я всегда могу изменить свое решение. Если ты будешь чинить препятствия и настраивать людей против меня, ни о какой милости не пойдет и речи. У тебя даже не будет возможности просить Серпетиса о том, чтобы он освободил нас – ты просто не сможешь выехать из Тмиру. Я надеюсь, ты понимаешь, что будущее твоего сына Кмерлана зависит от того, как ты проведешь Холода.
– Я поняла тебя, – говорю я.
– И еще одно… – Он стоит у окна, и лучи солнца золотят его заплетенные в косу светлые волосы, и сейчас Мланкин просто прекрасен. Но я не могу позволить себе разглядывать его. Я понимаю, что весь этот разговор – нападение сначала, обманчивая мягкость потом – затеян с целью вот этого самого мгновения, вот этих самых слов, которые он сейчас с очень естественной небрежностью готовится мне сказать. – Ты сказываешься больной и остаешься в сонной как можно дольше. Желательно до родов – это, по словам Энефрет, займет не так много времени. Я изображаю мужа, который печется о состоянии здоровья своей жены. Я разрешаю тебе видеть Кмерлана и твоего брата, и ту девушку, если пожелаешь.
– Я и так на все это имею право, я – правительница Асморанты!
Я не собираюсь позволять ему просто меня запереть. Я не прислуга, и я пока еще его жена. Я не собираюсь сидеть в четырех стенах и развлекать себя разглядыванием живота. Намерения Мланкина ясны: ему не нужны неприятности, а я на совещании утром уже показала, что без них не обойтись. Он не хочет, чтобы я попадалась на глаза людям, которые будут задавать вопросы – но я не его пленница и не дикое животное, которое нужно держать в клетке.
– Инетис, ты легла с моим сыном. Уже этого достаточно, чтобы тебя казнить. Ты, моя жена, легла с моим сыном, мне повторить это громче?
Я закрываю лицо руками и молчу. Ему даже не придется искать повода. Я сама дала ему этот повод, а доказательство моего преступления зреет сейчас в моем животе, как плод.
– Ты сделаешь, как я сказал. Разве спокойная жизнь в Тмиру, с сыном, не стоит этого?
Он не дожидается моего ответа. Просто уходит, и я слышу, как мягко шуршит шкура, опускаясь за ним.
В сонную снова заглядывает травница, и в руках ее плошка со свежим отваром.
– В твоих травах нет магии, – говорю я устало. – Как ты собралась меня ими лечить? Уходи.
Она с удивлением смотрит на меня. Я, пожалуй, впервые по-настоящему обращаю на нее внимание. Это еще не женщина, но уже не девушка. Сколько ей Цветений: двадцать семь – тридцать? Лицо кажется обветренным, как будто она выросла в пустыне.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Елалальте, – говорит она.
– Ты из Хазоира? – удивляюсь я.
Она кивает.
– Почему я не видела тебя? Ты пришла недавно?
Елалальте мнется, но потом все же отвечает: не может не ответить правительнице, которая задает вопрос:
– Я уже давно живу в Асме. Почти пять Цветений я учу здешних целителей обходиться без магии. Правитель разыскал меня в Хазоире, ему сказали, что я хорошо знаю травы, хоть и не маг. Он позвал меня в Асму и дал хорошую плату. А теперь позвал сюда, чтобы я помогала тебе.
– Ты не лечишь магией, – повторяю я, пытаясь осознать то, что только что услышала. Где я была пять Цветений? Почему я не видела то, что творилось у меня под носом?
– Нет. И никогда не лечила. Просто хорошо знаю травы. – Она пробует еще раз: Возьми отвар, син-фира. Он успокоит живот и не повредит ребенку. Я зайду к тебе утром, чтобы осмотреть тебя. Отвар подействует, вот увидишь.
Я протягиваю руку и забираю у нее плошку. Мертвая трава на языке щиплет, и мне приходится бороться с отвращением, но я пересиливаю себя и выпиваю все до капли. Травница с удовлетворенным кивком уносит прочь обе плошки, и в темнеющей сонной я остаюсь одна.
Мне и в самом деле вскоре становится лучше. В голове яснеет, тошнота отступает, и я снова осмысливаю свой разговор с Мланкином. Злюсь на себя за то, что не смогла противостоять ему – и позволила загнать себя в угол жестокими словами.
Я почти ненавижу этого ребенка сейчас.
Шум снаружи отвлекает меня от мыслей, и я подхожу к окну, за которым уже наступает ночь.
Толпа к вечеру почти разошлась, и веселье растеклось по улицам, изредка выливаясь в редкие выкрики недовольства, которые тут же заглушали громкие здравницы – люди Мланкина не зря ели свой хлеб. У дома осталось гораздо меньше стражи, и сейчас я вижу, как один из солдат преградит путь женщине, которой зачем-то понадобилось в дом правителя.
