Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)
– Чормала-мигрис, – Асклакин кладет руку на шею и уважительно наклоняет голову, коснувшись подбородком руки. – С прибытием.
Усатый мужчина кивает ему и кладет руку на плечо рябого, и тот едва заметно вздрагивает. Посчитав, что подслушивать будет неблагородно, я выхожу из сонной и кланяюсь мигрису, которого вижу в первый раз.
– Чормала-мигрис.
Тот поворачивает голову и мою сторону и тоже кивает. Рябой разглядывает меня, не говоря ни слова, а мигрис не собирается его представлять, так что мне остается только отвести взгляд и посмотреть на Асклакина. Он кажется недовольным тем, что я присутствую при встрече. От него разит вином и жареным мясом, и наверняка высокопоставленный гость это замечает. Одежда не мятая, но облик неряшливый. Не совсем подходящее время выбрал мигрис для приезда.
Асклакин громко зовет кухонную. Чормала не отказывается от приглашения перекусить после долгой дороги, и его рябой спутник даже причмокивает губами, когда наместник называет блюда, которым собирается их потчевать. Мы дожидаемся, пока женщина разводит в кухне огонь, и все перебираемся туда. Пока она подогревает кашу и мясо, пока режет и обжаривает на толстой железной доске грибы, мы сидим молча. Я слышу за дверью шаги и легкие окрики, видимо, сонные торопятся принести воду и развести огонь в комнатах, где останутся ночевать гости. За окном чернеет ночь, до утра еще далеко. Мигрис и его спутник не кажутся усталыми, они внимательно на меня смотрят и ждут, пока кухонная уйдет.
Асклакин просит вина и выпивает чашку залпом, чтобы немного прийти в себя. Я усаживаюсь на лавку рядом с ним, гости – напротив. Кислый запах пота от одежды наместника ест ноздри. Я радуюсь, когда грибы начинают жариться, и их аромат перебивает эту вонь.
Наконец, кухонная накладывает гостям и мне кашу с грибами и мясом – Асклакин отказывается, вместо этого просит еще вина – и уходит. Наместник снова залпом осушает чашку и поднимает голову, откидывая со лба волосы. Глаза его чуть заметно блестят в свете очага, но взгляд стал ясным, а речь обрела внятность.
– Приступай к еде, Чормала-мигрис. Сонные уже готовят воду для тебя, после еды смоешь дорожную пыль. Мы не ждали тебя раньше рассвета
Очень осторожно, словно боясь отравиться, мигрис пробует кашу. Подносит к губам, втягивает аккуратными ноздрями аромат, неторопливо кладет в рот. Кажется, яство его устраивает. Он задумчиво кивает и в два счета расправляется с едой. Я стараюсь не отставать. В каше чувствуется вкус грибов, мясо отменно прожарено и хорошо посолено. Теплая еда навевает на меня сон, но на этот раз я решаю задержаться и послушать разговор мигриса и наместника, ведь он касается меня и моей судьбы.
– Ты – наследник фиура Дабина, – говорит мигрис, кроша в пальцах толстую сладкую лепешку – угощение, которое кухонная подала к вину. – Как тебя зовут?
– Серпетис, – отвечаю я.
– На вашу деревню напали маги, Серпетис?
– Да, – снова отвечаю я. Глаза у мигриса темные, умные и цепкие; взгляд словно проникает в сердце. Мой ответ заставляет его задумчиво перевести взгляд на наместника. – Это были разбойники, но им помогали маги. Они заставили сбеситься наших лошадей. У них были заговоренные стрелы…
– Сколько тебе лет, Серпетис? – Мигрис не отводит взгляда от лица Асклакина, и тот медленно кивает, словно соглашается с вопросом.
– Восемнадцать Цветений. Исполнилось три чевьских круга назад.
– Кроме тебя в семье есть дети?
– Нет. – Я не понимаю вопросов мигриса, но отвечаю вежливо и полно. – В моей семье я был единственным ребенком. Мать никогда не отличалась здоровьем.
Я вздыхаю.
– Я бы хотел узнать о ее судьбе, мигрис. Она наверняка переживает обо мне.
– Узнаешь. Без всяких сомнений узнаешь, и уже утром.
Я вскидываю на него взгляд, одновременно испытывая восторг и удивление. Асклакин отправлял кого-то в деревню, где нашли временное пристанище мои земляки? Или это мигрис уже озаботился? Может, потому он так и торопился – не хотел пропустить возвращение скорохода?
– Как прошло путешествие, Чормала-мигрис? – спрашивает Асклакин. – Спокойно ли на дорогах Шинироса?
Мигрис смеется в усы, отхлебывает вино. Его рябой спутник все еще ест, неторопливо смакует кашу, разделяет трезубцем волокна мяса, аккуратно насаживает и отправляет в рот кусочки грибов. К вину не притрагивается, хоть и не отказался, когда кухонная поднесла кувшин. Мне кажется все более странным этот человек и его присутствие рядом с мигрисом. Асклакин не спросил его имени, Чормала-мигрис не назвал, но в сердце у меня ясное чувство – мне кажется, наместник знает, кто это, знает – но не хочет говорить до поры до времени.
И почему мне кажется, что это знание связано со мной.
– Шиниросские дороги – самые сверкающие дороги во всей Асморанте, – говорит мигрис. – Столько воинов с друсами я не видел со времен расправы над магами.
Я вспоминаю свои размышления, но пока молчу. У меня еще будет время поделиться с мигрисом этими догадками, пока я хочу послушать, что он скажет.
– Ты ехал по Обводному тракту, – тонкие губы наместника кривятся в улыбке. – Маги иногда выходят погреть на солнышке свои старые кости. Мои ребята с друсами следят, чтобы они не перегрелись.
– Да, у вас лесок под боком, – замечает мигрис.
Лесок. Только житель Асморы может позволить себе так пренебрежительно отзываться о вековечном лесе.
– Мы чтим запрет, – говорит Асклакин, тоже принимаясь за лепешку. Слова его звучит невнятно – рот набит тестом.
– Скорее, отрабатываете те огромные деньги, что посылает вам Мланкин, – замечает мигрис. – Мне показалось, что воинов на дороге уж слишком много. Прошло уже шесть Цветений. Быть может, в следующий раз я проеду по Обводному тракту с менее благородной целью.
– Как угодно, – вежливо отзывается наместник. – Часть воинов можно было бы отослать в другое место. Например, на южную границу, к Шиниру. Там защита всяко нужна больше.
– Считаешь, маги уже не так опасны, как раньше?
Асклакин пожимает плечами, бросая в мою сторону быстрый взгляд. Не знаю, заметил ли его мигрис, но знаю, о чем подумал наместник. О старике-маге, который не убил забредшего на запретную территорию чужака. О воинах, которые вошли в вековечный лес и вернулись обратно целыми и невредимыми.
В Шиниросе шесть Цветений назад творилось то же, что и в других землях Цветущей равнины. Костры, массовые казни, пытки до отречения. Мланкин отдал приказ, и ему подчинялись. Мастера, не пожелавшие отказаться от магического дара, были согнаны на главную площадь города и сожжены на огромном костре. Асклакин не присутствовал на сожжении – у наместника оказался слабый желудок. Дым от костра был такой, что многие решили, что в городе пожар.
Ученики и те из Мастеров, кто не хотел расставаться и с жизнью, и с магическим знанием, нашли спасение в лесу. Позже по указу Мланкина туда согнали и других магов. Инетис, вторая жена нисфиура, понесла, и после рождения сына Кмерлана в качестве милости своему народу он заменил указ об убийстве магов на указ об изгнании.
Та отшельница могла убить меня, могла бросить меня у реки. Она показалась чуть старше меня, Цветений двадцать, наверное, но в памяти ее воспоминания о том ужасе наверняка остались живы. Она рискнула собой и своим Мастером и спасла меня.
Я сжимаю в руке трезубец и поспешно кладу его на стол, пока не сломал. Мысль о ране, которая зажила как по мановению волшебства, снова преследует меня.
– Магов нельзя оставлять без присмотра, – говорит Асклакин. – И пока я жив, на тракте будут стоять воины. Если только Мланкин не отменит и этого указа после возвращения своего наследника.
Мигрис смотрит на меня, выражение его глаз странное.
– А ты как относишься к магии, фиоарна?
– В моей деревне магов нет, – говорю я. – Отец подчинился приказу правителя. И я тоже ему подчиняюсь.
– Горяч, – это прозвучало бы как оскорбление, если бы не одобрительный смешок. – Я знал Дабина-фиура. Хороший был человек, один из самых преданных слуг правителя.
Мигрис выпивает вино и со стуком ставит чашку на стол, словно припечатывая. Я чувствую, что разговор пора завершать, и поднимаюсь. Поблагодарив наместника и гостя за приятную трапезу, я выхожу в коридор. Мигрис, похоже, не намерен сегодня говорить о делах, а меня пытается увлечь в свои объятья сон. Подъем предстоит ранний, нет смысла сидеть и слушать болтовню.
Я добираюсь до постели и валюсь на нее. В голове, как в тумане. Вино и усталость делают свое дело, и я засыпаю. На этот раз меня никто не будит.
7. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Я проспала два дня. Два дня, две ночи и еще почти целый день я лежала на своей постели сотрясаемая дрожью, от которой лязгали во рту зубы. Пот лил с меня градом, сонные едва успевали менять простыни и обтирать мое тело сухими тряпками.
Я много пила. Выпивала залпом по целому кувшину воды, просила еще, снова выпивала, пугая Сминис. Она боялась, что я лопну. Боялась, что на смену иссушающей огненной лихорадке пришла другая, еще более страшная. Водная смерть – заклятье, которое свело с ума одного из правителей Асморанты много Цветений назад. Говорят, было оно сделано обезумевшей от любви к нисфиуру девушкой – ученицей Мастера – она бесследно пропала сразу же после смерти правителя, как канула в воду.
В Асморе помнят эту историю, ее рассказала мне старая Сминис. И я вспоминаю ее сейчас, под вечер третьего дня, лежа в мокрой от пота постели и слушая, как за окном лают собаки.
Я думаю, что моя история тоже останется в людской памяти.
Зуб тсыя я держу под кроватью. В небольшое пространство между ложем и полом вряд ли сунется кто-то из сонных. Если сунется – мне конец. А я ведь еще только начинаю жить.
Я дожидаюсь, пока Сминис уходит, что-то ворча себе под нос, и поднимаю руку, внимательно разглядывая уже еле заметное пятнышко крови в центре ладони. Почти прошло, еще день – и никто не сможет его разглядеть.
Я сделала то, что должна была сделать. Я уколола себя острым зубом и снова дала магический обет, поклявшись клятвой крови. Я не знала, сработает это или нет, ведь никто и никогда не клялся в верности магии этой клятвой. Клятва крови – самый сильный обет, который только может принести маг. Нарушить его нельзя. А значит, и отречься от магии теперь нельзя. Я хочу верить, что Мланкин не заставит меня это сделать, когда я скажу ему, что спасла свою жизнь такой ценой.
Я закрываю глаза, понимая, что просто утешаю себя.
Он не простит мне. Он никогда не простит.
Сминис приносит еду. Она словно чувствует, когда я прихожу в себя. Снова картошка и лук, и мясные шарики. Но на этот раз я могу поесть. Хочу и могу.
Она замечает мой взгляд и улыбается довольной и счастливой улыбкой.
– Фиуро, как хорошо видеть твои глаза открытыми! Старая Сминис принесла еды. – Она быстро ставит доску, трезубцем разрезает мясные шарики, толчет картошку. Усадив меня и подложив под спину подушку, она снова усмехается и подает мне хлеб. Рот наполняется слюной. С трудом я поднимаю руку и подношу кусочек хлеба ко рту – с трудом, но делаю это сама. Еще два дня назад Сминис приходилось кормить меня с рук. Зубы болят, но я терплю эту боль. Мое тело медленно возвращается к жизни. Боль означает, что я буду жить.
Сминис подает мне плошку с мясом и трезубец. Она помогает мне поддерживать плошку у самого рта, пока я трясущейся рукой подцепляю кусочки мяса. Оно кажется мне самой вкусной едой в жизни. Я съедаю пару шариков, картофелину и стебелек лука. Сминис расплывается в улыбке.
– Вот молодец, фиуро, вот молодец. Теперь все будет хорошо, все будет хорошо.
Я старательно прожевываю картофелину и уже готова приняться за следующий кусочек мяса, когда в коридоре раздаются решительные и громкие шаги, и появляется мой муж. Он одет в траурное платье, волосы заплетены в косу, на лице одновременно – удивление и ярость. Старая Сминис поспешно забирает у меня плошку, отставляет доску прочь и выходит из сонной. Я стараюсь не отводить от лица Мланкина взгляда. Чуть приподняв брови, они подходит ближе и внимательно вглядывается в мое лицо.
– Мне сказали, ты пошла на поправку, Инетис. – Его цепкий взор скользит по мокрым простыням, по плошкам на доске с едой, снова возвращается к моему лицу. Мланкин удивлен и зол. – Я рад.
– Я тоже рада, – говорю я. Мой голос впервые за несколько дней звучит так, как должен.
Мланкин подходит совсем близко и склоняется надо мной, заглядывая в глаза. Я знаю, что за вопрос он хочет задать. От родового проклятия нет спасения. От огненной лихорадки меня мог спасти только маг, потому как причина ее – магия. Такие болезни не проходят сами собой. Я иду на поправку, а значит, мне кто-то помог.
– Ты нарушила запрет на магию, – говорит он. – Или это сделал кто-то другой.
Я молчу, собираясь с силами для ответа. Мланкин не спрашивает, он утверждает. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как темнеет взгляд.
– Это сделала я сама, – говорю я.
Он отшатывается от меня, словно я вдруг превратилась в нечто уродливое. Отходит в сторону – прямая спина, решительная походка. Разворачивается ко мне лицом, качая головой.
– Инетис, зачем. Зачем ты это сделала. Ты, правительница, должна подчиняться слову своего правителя первой. Ты должна была умереть, но не нарушить закона.
Его слова жестоки, и, хоть я и была к ним готова, они бьют меня. Цили говорил мне, что так и будет, я знала, что так и будет, но все же я была женой Мланкина, я выносила и родила его ребенка, я отреклась от магии по первому его слову. И разве я не заслужила права бороться за собственную жизнь?
И я спрашиваю у него то, что должна спросить:
– Что теперь будет?
Он смотрит на меня, словно раздумывая. Быть может, он ожидал слез и мольбы, оправданий и лжи, но я теперь снова маг. Я не могу лгать и не хочу оправдываться.
– Ты знаешь указ. И он не отменен. И я не стану отменять его ради тебя. Ты должна будешь покинуть мой дом и Асмору до наступления утра. Я отправлю с тобой отряд солдат, они проводят тебя к вековечному лесу. Ты слаба, тебя довезут.
В голове становится пусто от его слов и голоса, ровного и спокойного. Передо мной не мужчина, с которым я сплеталась в страстных объятьях на нашей постели. Это правитель, принимающий верное решение. И он предпочел бы, чтобы я умерла, не нарушив его указа.
– Что будет с нашим сыном? – спрашиваю я. Сердце сжимается в груди так сильно, что становится трудно дышать. – Позволь мне хотя бы попрощаться с ним.
Мланкин качает головой, и я замираю.
– Он не захочет тебя видеть. Поверь мне, Инетис. Я скажу ему, что ты умерла, так будет лучше. Так он не узнает, что его мать покрыла себя и правителя Асморы позором.
Я не верю тому, что слышу.
– Это и мой сын тоже, разве не так? – спрашиваю я, и мой голос дрожит. – Я – его мать. Ты скажешь ему, что я умерла, ты думаешь, для него так будет лучше?
Мланкин молчит, так долго молчит, что я готова закричать, чтобы разбить повисшую между нами тишину.
– Думаю, так будет лучше для всех, – говорит он, наконец. – Тебе на самом деле лучше умереть, Инетис. Ты предала меня.
– Чем? – перебиваю я, сжимая руки в кулаки. – Тем, что выжила?
– Используя магию, ты должна была понимать, между чем и чем выбираешь. Кмерлан – настоящий сын своего отца, он тоже предпочел бы видеть мать мертвой, нежели обесчещенной. Ты согласилась отречься от магии, когда я выбрал тебя своей женой. Ты снова использовала ее, не сдержав данного мне слова. Так что и я от своего слова теперь свободен.
Я была готова к изгнанию, но не к смерти. Я думала о том, что смогу в последний раз обнять своего сына, думала, что останусь в его памяти живой – пусть опальной правительницей, но живой. Мланкин говорил слова, от которых волосы у меня поднимались дыбом. Он не просто отправлял меня в ссылку в вековечный лес. Он объявлял меня мертвой – а значит, навсегда лишал имени. Мой отец, мой брат, вся Асморанта будет считать Инетис, дочь тмирунского наместника и жену правителя Цветущей равнины, безвременно скончавшейся на двадцать шестом Цветении ее жизни.
Мланкин не просто выгонял меня прочь. Он вычеркивал мое имя из летописей. Мудрецы так и запишут в своих свитках – «умерла от огненной лихорадки». Я не смогу выйти из вековечного леса никогда – потому что не смогу соврать, не нарушив магические обеты, потому что если позволю себе хоть слово лжи – то тотчас же умру.
– Мланкин, пощади, – говорю я. Слезы катятся по моему лицу, сбегают по щекам и капают с подбородка на одежду. – Не делай этого. Позволь мне просто уйти.
Но он качает головой.
– Ты сделала свой выбор Инетис. Я делаю свой. Я мог бы казнить тебя за предательство. Ты хранила этот проклятый зуб у себя все это время. А ведь обещала мне, что избавишься от него.
Я молчу. Если я попытаюсь возразить, выдам Цили. Но Мланкин даже не знает, что у меня есть брат. Мысль о Цилиолисе неожиданно осушает мои слезы. Он пошел на риск, проник в покои правителя Асморанты, чтобы принести мне зуб. Он подвергал опасности свою жизнь ради меня. И он предупреждал меня еще тогда, когда я решилась стать женой Мланкина.
– Я… хотела попробовать снять им проклятие, – говорю я, подняв подбородок, и это не ложь. – И ты не можешь меня осуждать за то, что я не захотела умирать.
Он пожимает плечами. Так крепок в своем решении. Так спокоен.
– Ты сделала свой выбор.
Я не выдерживаю. Каждым своим словом он бьет меня, словно плетью. Каждый его жест, каждое пожатие плеч – как удар. Ему и в самом деле все равно, что будет со мной теперь. Он попрощался со мной два дня назад – и не готов принять мое возвращение из мертвых.
– Зачем я была нужна тебе, Мланкин? – снова плача, я задаю вопрос, который уже так долго вертится у меня на языке. – Почему ты выбрал меня на замену своей прекрасной Лилеин? Почему так быстро? Разве ты не любил ее? Разве ты любил меня?
Он раздосадовано морщится, когда я напоминаю ему об умершей жене. Все в стране знали, что Мланкин женился на Лилеин по любви, хоть и обручили их еще при рождении. У Лилеин был нежный голос и тонкие, белые как снег волосы, спускающиеся до самого пола. Она не ходила – плыла, она не улыбалась – сияла, освещая все вокруг. Она была безгранично добра со всеми, будь то кухонная девка или чистильщик выгребных ям. Ее смерть была горем для всей Асморанты. Я даже не пыталась соперничать с нею, не пыталась занять ее место. Асморанта приняла меня, как Инетис, ту, что отреклась от магии во имя любви. Даже Сминис называла меня фиуро, а не син-фирой, словно в ее сердце место правительницы было навсегда занято Лилеин.
– Лилеин помешалась после того, как потеряла одного за другим троих наших сыновей, – говорит Мланкин так тихо, что я едва слышу, и его слова удивляют меня. – Это было тихое безумие, она вела себя, как помешанная, только когда мы оставались наедине. Она боялась близости, не позволяла мне раздеваться перед ней, плакала, когда я ложился рядом и целовал ее.
Он смотрит на меня, словно не видит. Его взгляд устремлен в прошлое, в дни, когда в Асморанте маги еще могли спокойно творить волшебство.
– Маги не могла исцелить ее недуг. Я любил ее, Инетис, но я мужчина. После семи Цветений вынужденного целомудрия я хотел женщину, которая не станет лить в моей постели слезы. Ты мне нравилась еще с тех далеких времен, когда я мальчишкой приезжал на ярмарку работников. – Он проводит рукой по волосам, словно стряхивая с себя воспоминания. – Да ты не слишком сопротивлялась, когда в первую же ночь я тобой овладел.
– Ты приказал мне, – говорю я. – Ты приказал мне явиться и приказал мне идти в твою сонную.
– Кажется, титул правительницы Асморанты стоил того, – говорит он, и по голосу я чувствую, что Мланкин начинает злиться. Он отступает от моей постели, взгляд его снова обретает остроту. – Но довольно разговоров, Инетис. Я был честен с тобой сейчас, и ты не слышала от меня ни слова о любви, так что, поверь, страдать я не буду. Подумай о Кмерлане. Пусть мальчик страдает и скорбит о матери, которая умерла, чем ненавидит мать, которая предала его отца.
– Ты жесток, – говорю я, качая головой. – Мланкин, я люблю нашего сына. И он любит меня. Я его мать!..
– Жестокость тут ни при чем, – резко прерывает он. – Мое слово – закон, и ты его нарушила. И теперь мне придется оборвать лепестки с цветка жизни Сминис, чтобы сокрыть твой позор.
От мысли о том, что старая Сминис пострадает из-за меня, я плачу еще сильнее.
– Пожалуйста, Мланкин! – умоляю я, протягивая к нему свои слабые руки. – Она ведь не виновата!
– Ты сама обрекла ее на такой конец, – говорит он. – Смотри, сколько зла ты причинила себе и другим тем, что осталась жить. Отдыхай же, Инетис. Тебе недолго спать на оштанских простынях. За тобой придут, как опустится ночь.
– Пожалуйста, – снова прошу я, но Мланкин отмахивается от моей просьбы и моих слез, и уходит прочь.
Я откидываюсь на постель и плачу. В сонную снова заглядывает Сминис, но я делаю вид, что заснула. Со вздохом она уносит доску с едой.
Сердце мое разрывается при мысли о том, что Мланкин уже отдал приказ убить ее. Я уже почти готова подняться с постели и выйти из сонной, чтобы меня увидели и чтобы Мланкин не смог так просто избавиться от меня, но я слишком хорошо узнала за эти шесть Цветений нрав своего мужа. Он не пошел на уступки, не пойдет и на это. Я сделаю только хуже.
Мланкин не любит меня – это больно, но это правда. Я всегда это знала, хотя пыталась убеждать себя в обратном. Он не любит меня и не станет ради меня отменять указ. А за неповиновение может отдать в руки палача, и тогда я выдам Цилиолиса, и на брата моего будет объявлена охота, и, в конце концов, меня все равно казнят.
И все окажется зря.
Но я теряю сына! Я молча лежу на постели, а внутри меня мечется и плачет, и кричит Инетис-мать, Инетис-жена, Инетис – напуганная девчонка, которая приняла такое сложное и такое неправильное решение.
Если бы только Кмерлан решил навестить свою маму! Если бы только одним глазком я могла его увидеть – просто увидеть, хотя бы еще раз.
Я осторожно перегибаюсь через край кровати и засовываю руку в узкое пространство, где спрятан зуб. Достав его, сжимаю в руке – мое спасение, мое проклятие, моя сила и то, что может меня погубить. Он сразу же становится теплым – моя магия перетекает в него, питает его, заставляя ожить и выслушать то, что я скажу.
– Клянусь магией, когда-нибудь я вернусь сюда, – говорю я. – Я увижу своего сына и обниму его. Я докажу Кмерлану, что его мать не предательница, и что маги – не враги ему.
Я прячу зуб под себя, прижимаю его своим телом. Глупая клятва, глупое обещание. Но это – единственное, что у меня есть. Я не готова отказаться от своего мальчика навсегда. Это моя кровь, и, хоть я и отреклась от магии в ту же ночь, как понесла, она все-таки успела укорениться в нем. Слабый росток магии прячется в сердце Кмерлана, и я знаю, я почти уверена, что однажды он проклюнется, и тогда силы огня или ветра проснутся в нем. Я хочу быть рядом в тот момент. И если все получится, я буду.
Постепенно на Асму опускается тьма. Яркие луны, Чевь и сестрица ее Черь, выбираются из-за крыш высоких домов и пускаются друг за другом в погоню. Двоелуние. Славное же время выбрала я для того, чтобы вернуться к магии. Раз в четыре Цветения несколько ночей подряд две луны ходят по небу друг за другом. В эти ночи делаются ритуалы зарождения, накладываются самые сильные чары, заговаривается самое смертоносное оружие. Сила магии в эти ночи почти безгранична – наверное, потому я и смогла справиться с проклятием так быстро, наверное, потому и чувствую, как силы вливаются в меня мощным потоком.
В другие дни одна из лун всегда скрыта тенью, и магия зависит лишь от той, которая освещает ночь. Чевь, та, что побольше, проходит свой путь от тоненького серпа до полной луны и обратно за сорок два дня. Она светит ярким белым светом, холодным, как воды Брэфы – реки, что течет от самых северных земель, через Каменный водопад, Тмиру и Северный Алманэфрет и впадает в озеро Брэфэфрет. В эти ночи кровь и травы не имеют полной силы, но сильны вода и ветер. Когда на смену сестрице на небо приходит властвовать Черь, ночи кажутся полными огня. Свет Черь оранжевый, как пламя, и в ее круг – двадцать две ночи – имеют силу кровь, огонь, земля и травы.
Я не следила за лунами с тех пор, как отреклась от магии. Я видела, как бегают они по небу одна за другой, но не считала круги и не задумывалась о двоелунии. Я не верю, что так вышло случайно. Проклятие матери настигло меня точно в назначенный срок. Неужели мать знала о том, что так выйдет, и оставила мне последнюю возможность спастись – возможность выбраться почти с края смертной бездны, уцепившись зубом тсыя за лунный свет?
Я вспоминаю об отце, и сердце мое становится камнем в груди. Каково ему будет узнать, что его дочь умерла? Цили скрывается от соглядатаев Мланкина, мама умерла, а теперь еще и я для него потеряна навсегда. Я сжимаю рукой зуб тсыя и уже готова дать еще одну клятву, когда слышу шаги.
Идет не один человек – несколько. Они входят в сонную, неся перед собой фонарь, их одежды темны, их лица скрыты тенью. Я чувствую от них слабый запах какой-то пряности – как будто они только что выбрались из-за стола после сытной трапезы. Я все еще раздумываю: открыть глаза или продолжать притворяться спящей, когда мне на лицо опускается смоченная едкой сутерью тряпка. Сутерь делают из жуков, обитающих вблизи шембученских болот и вдоль северной границы Асморы. Она туманит голову и способна лишить разума, и похоже, этого и хотят тени, окружающие меня. Я не успеваю даже сделать вдоха. Мой разум превращается в темную воду, и эта вода широкой воронкой начинает утекать сквозь пальцы. Вдох – и меня окутывает тьма. Все, что я успеваю сделать – схватиться за зуб тсыя, вцепиться в него изо всех сил, пытаясь удержать. Если я потеряю его – все зря. Все зря. Все зря.
Я открываю глаза и понимаю, что лежу на трясущейся повозке. Над головой – предрассветное небо, холодный утренний ветер забирается под рогожу, которой я укрыта, и заставляет меня ежиться. Я судорожно сжимаю пальцы и резко и громко выдыхаю – зуб на месте. Я не потеряла его. Он со мной.
– Проснулась, Инетис. – произносит надо мной незнакомый голос. – Пора уж.
Бородатый мужчина в распахнутом корсе на голое тело склоняется надо мной и внимательно глядит мне в лицо. Это не один из стражников Мланкина – он просто не мог бы быть так одет. Да и говор просторечный. Слишком акает и тянет слова.
– Можно мне воды? – спрашиваю я. Голос звучит так, словно в горло насыпали влажной асморской земли. – Где мы? Кто ты?
Бородач отворачивается к головному концу повозки. Я слышу, как плещется вода. Пытаюсь подняться, но замираю, осознав, что на мне лишь ночное платье. Волосы грязные и мокрые из-за усевшегося в повозку утреннего тумана, тело пахнет потом и тоже грязно. Натянув на себя рогожу, я слышу позади легкий смех бородача.
– Да, Инетис, проводили тебя в чем мать родила. Пить-то будешь?
Я поднимаю голову и вижу у плеча его руку с ковшом. В нем – чистая вода, и в ней отражается небо, на котором еще видны звезды. Натянув рогожу до самой шеи рукой, в которой держу зуб, я второй рукой беру ковш и подношу к губам. Вода кажется сладкой, она холодная, и помогает мне проснуться окончательно. Поблагодарив бородача, я возвращаю ковш и забираюсь под тонкую рогожу. Мне холодно.
– Куда мы едем?
– Отдыхай, Инетис, еще долго ехать, – говорит он. Усмехается еле слышно. – А то не знаешь ты, куда мы едем. В вековечный лес тебя везу. Умерла же ты.
Только теперь, после его слов, я начинаю понимать, что за запах чувствовала тогда, в своей сонной. Пряности жуск. Ягоды ядовитого дерева, их нельзя есть, но растертые в кашицу и высушенные в порошок они помогают справиться с неприятными запахами. Их рассыплют по моей постели, чтобы спрятать запах мертвого тела. Уже рассыпали, раз я здесь, еду на повозке с проводником.
– Ты умерла, Инетис, – повторяет бородач и снова усмехается. – Я довезу тебя до вековечного леса, и правитель даст мне много денег, чтобы я купил себе новую повозку.
– Он велит убить тебя, чтобы ты никому не смог рассказать обо мне, – говорю я, лязгая от холода зубами. – Так вернее.
Бородач долго молчит. Лошадь бежит ровно, повозка почти не трясется, и я снова начинаю засыпать.
– Старая Сминис служила правителю верой и правдой, и он убил ее, – говорю я сонно. – И тебя убьет.
– Спи, Инетис. – И я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, услышав его последние слова. – Не убьет меня никто. Не на того напали.
Я дремлю под рогожей еще немного, а потом мы останавливаемся, и я открываю глаза. Над головой по-прежнему утреннее небо, вот только звезды уже не видны, и я чувствую на щеке прикосновение первых лучей солнца. Стало теплее, волосы мои высохли и тело как будто согрелось. Я сажусь в повозке, закрывая тело рогожей, и оглядываюсь вокруг. Мы стоим у ручья, бородач поит лошадь, гнедую кобылку с жидкой гривой. Он ласково гладит лошадиный бок и что-то приговаривает, зорко глядя вокруг.
– Инетис, проснулась, – говорит он, наткнувшись на мой взгляд. – Вот и хорошо, сейчас утренничать будем. Если куда нужно, иди. Постоим еще немного, да ехать пора. До леса далеко.
Я понимаю, о чем он, и решаю воспользоваться возможностью. Бородач следит за мной взглядом, пока я не скрываюсь в кустах. Похоже, он уверен в том, что я не сбегу. Мысль о побеге мелькает в моей голове, но я сразу же отбрасываю ее. Куда мне бежать? Далеко ли я убегу босиком в тонкой одежде, которая не защитит меня от ночного холода? Я не знаю, сколько еще до вековечного леса. Восточная граница Асморы не так уж и далеко от Асмы, но я никогда не ездила в эту сторону. Из Тмиру в Асму ведет Большой тракт, на ней запросто могут развернуться две больших повозки, а по этой дороге одна – и та едет, подпрыгивая на ухабах.
– Доедем до Обводного, легче будет, – говорит мне бородач, когда мы, усевшись в повозку, уписываем за обе щеки то, что нашлось в его узелке с едой – хлеб, твердый соленый сыр, сушеное мясо, зеленый лук. В Асморе к каждой трапезе полагается лук. В теплое время едят зеленый лук или свежие луковички, в холодное – маринованный в бочках, острый, пахнущий пряностями и приятно обжигающий язык. В Тмиру мы к такому не привычны, но мне нравится лук, и теперь с удовольствием его жую. – По этой дороге редко кто попадается, Инетис, а нам не надо, чтоб часто. Ты ж все-таки умерла.
Я нетерпеливо передергиваю плечами, когда он снова смеется. Тихо, почти неслышно, себе под нос.
– Как ты вывез меня из Асмы?
– Да на повозке и вывез. Умерла ты вечером, в ночь уже Мланкин отдал приказ тебя увозить. Сказал, что из тебя вода гнилая полилась. Боялся, как бы не растеклась до завтрашнего утра. Сын твой плакал сильно, Инетис.
