Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 36 страниц)
Он подхватывает гостью под руку и ведет в дом.
– Кто это? – спрашивает Цили.
– Алманэфретка, – коротко говорю я. Вижу его непонимающий взгляд, но не могу удержаться. – Долго же добиралась.
Им пора трогаться, но Цили медлит, как будто все же ждет, что я объясню. Красота девушки как молния, она бьет в мужчин даже с расстояния. Шудла, кажется, потерял дар речи, вся охрана просто стоит с открытыми ртами, и он тоже не может отвести от девушки глаз, пока она не исчезает за дверью.
Я оглядываюсь на Энефрет, но ее уже нет с нами. Только мы вдвоем на пустой улице перед домом правителя. Только правительница и маг, которого покинула магия. Только ненужная жена и цветописец.
– Мланкин хотел взять новую жену, – говорю я. – Видимо, он послал за ней, когда решил, что я умерла. Раз я жива, ему придется ждать два Цветения, пока Серпетис не станет нисфиуром и не разорвет наш союз.
– И она все эти два Цветения будет ждать? – Цили качает головой.
– Не будет, поверь. – Я криво улыбаюсь. – Не вышло с отцом, так выйдет с сыном. Думаю, Мланкин женит Серпетиса, чтобы не потерять союзников. Не захочет портить отношения с Алманэфретом, отправляя девушку назад.
И поскольку Серпетис не глуп и тоже понимает все выгоды этого союза, он женится. Брак с шембученкой сделает его простолюдином – лишит благородства и права на власть, передав это право Кмерлану. Брак с благородной алманэфреткой позволит сделать связь между владениями сильнее. Алманэфретские территории огромны, и эти земли нельзя отпускать, особенно теперь, когда столько воинов полегло на защите Шинироса.
Цилиолис оглядывается назад, словно боится, что Унна услышит, хотя дверца уже закрыта. Он похлопывает меня по плечу, снова смотрит туда, куда ушла девушка, вздыхает и забирается на козлы. Пора трогаться в путь.
– Отцу скажи… – он замолкает. – Скажи, что я люблю его и обязательно вернусь.
Цили больше не тратит времени. Дождавшись моего кивка, он трогает поводья, и тяжеловоз тянет повозку прочь так легко, словно она ничего не весит. Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются из виду, потом поплотнее запахиваю на груди корс и захожу в дом.
Мне недолго приходится ждать вестей о них.
Все громче и громче, все яснее и яснее раздается в Асморанте голос, вещающий о чудесном ребенке, рожденном правительницей. Все ярче и ярче горит пламя слепых глаз Эзы, зажженное рукой Энефрет.
Мы слышим о маге, который едва умеет говорить, но уже творит чары, подвластные во времена до запрета разве что сильнейшим.
Мы узнаем о пустыне, которая зацвела в тот день, когда на белый песок ступила нога этого мага.
Жизнь в океане покоряется его голосу, звери Каменного водопада выходят навстречу из своих нор, чтобы поприветствовать Избранного, бездна Глиняной пустоши начинает петь в ответ на его зов.
Сидя в отцовском доме за шитьем, я слышу все это своим сердцем и улыбаюсь отцу, который так же горд своим внуком, как и я – своим сыном, хотя мне все еще странно осознавать, что все эти разговоры – о нем.
Два Цветения пролетают подобно каравану зимних птиц, оставляя за собой мертвые тела и опустевшие селения, в которые больше никто никогда не вернется.
Настигший Асморанту мор страшен, он проходит по Цветущей долине диким зверем, выгрызая гнилыми зубами целые деревни, обращая в бесплодные земли некогда плодородные края. Шин почти опустел, и новому фиуру, назначенному после смерти Асклакина, приходится просить владетеля о помощи. В Хазоире поля в то Цветение даже не засеяли – было некому вспахать, и они заросли сорняками. Голодные оборванные путники бредут в Асмору в надежде на кров, но когда мор приходит и туда, разбегаются прочь, как крысы из горящей избы.
В наш дом тоже приходит болезнь. Мои руки и лицо покрываются язвами, из которых сочится зеленая светящаяся – как шмису – вода. Мы выживаем только благодаря маминым запасам трав. Я обкладываю нас связками дивнотравья, в надежде, что хоть что-то подействует, засовываю ее в рукава Кмерлану, стараясь не прикасаться к его коже. И что-то на самом деле действует, и язвы становятся все меньше, а потом исчезают, оставив после себя круглые рябинки – напоминание о болезни, которое останется на теле до конца жизни.
К концу второго Цветения мы остаемся втроем. Работники разбегаются, кто куда, мертвая скотина лежит в хлевах, поедаемая шмису и невыносимо смердящая, так, что от запаха слезятся глаза. Пока мы с отцом болели, подох весь скот. Я беру лопату и копаю большую яму прямо за хлевом, и мы с отцом перетаскиваем, надрываясь, лошадей и свиней в эту яму, закладываем хворостом и поджигаем, слушая, как в яме пищат и лопаются зеленые черви. Кмерлан, слабый от голода, но здоровый, помогает нам.
Это страшное время. Многие отчаиваются, многие пытаются храбриться. В отцовский дом идут люди, они спрашивают меня о том, когда же появится Эза, когда же кончится эта череда накрывших Асморанту бед. Я прошу их ждать и надеяться, хоть с каждым днем надежды в людях все меньше.
Но и самих дней остается все меньше.
В последний чевьский круг Холодов я возвращаюсь в Асму, недавно потерявшую очередную свою син-фиру – жена Серпетиса умерла в первые же дни после прихода мора, родив хилого, слабого ребенка, который не прожил и черьского круга. Я хочу разрубить, наконец, узел, который связывает меня и Мланкина. Я хочу встретить своего взрослого сына, который вот-вот должен вернуться, чтобы провести в доме правителя последние дни перед тем, как покинуть его, уже навсегда.
Два Цветения ожидания и надежды прошли так медленно и так быстро.
Наконец все кончится. А может, только начнется?
53. МАГ
«116.1. И в день возвращения Его в родной край все зимние птицы слетелись к дому отца Его, чье имя останется неназванным в цветописи этой, чтобы восславить Его и коснуться Его света. Его отец вышел навстречу и глаза их встретились, и узнали друг друга, как узнает друг друга магия отца и сына.
1116.2. И вышла навстречу Его мать. Она была так же прекрасна, как в день, когда Он родился, и даже следы, которые оставила на ней болезнь, не заставили эту красоту померкнуть. Она обняла Его и долго плакала, и Эза обнимал ее и тоже плакал, и плакали зимние птицы, потому что весь мир грустил, когда Он грустил.
1116.3. И когда они разомкнули объятья свои, Эза взял мать Свою за руки и коснулся язв на ее руках поцелуями, и опустился перед ней на колени, обняв ее и прижавшись лицом к животу, что выносил Его, и вся язвы исчезли с его матери, и стала она здоровой.
1116.4. И вошли они в дом отца Его, и Уннатирь, звавшаяся Унныфирью, и Л’Афалия, именуемая акрай Бессмертного Избранного, плакали и обнимали брата Его, Кмерлана, который тоже плакал и говорил, что рад видеть их. И Эза остановился и улыбнулся ему, и тоже встал перед ним на колени, чтобы обнять и прижать к себе брата, сына Его матери.
1116.5. Был праздник. Вся Асма славила имя Эзы, когда вынес он на улицу большой стол и заставил его яствами, которые приготовила Его мать к возвращению Его, и люди, угощавшиеся яствами этими, выздоравливали уже в этот же день от болезней своих, и славили имя Эзы, и приходили к нему еще люди, и всех он угощал от щедрот своих, и каждый исцелялся и говорил о Нем.
1116.6. И Мланкин, правитель Цветущей долины, нисфиур Асморанты и отец брата Его, приказал раздавать еду всем, кто хочет и сколько хотят, и еда со стола Эзы не кончалась, сколько бы ее ни ели. За два дня накормил он десять сотен, за два следующих дня – еще десять сотен, и каждый поевший исцелялся и славил его.
…
1118.1. И через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и отправился с ними в Шембучень, и осушил земли ее, чтобы вымерли все шмису, населяющие ее. И все шмису побежали в болото свое, спасаясь от великой силы Его, и остались там, потому как запретил Он им покидать место свое без веления Его.
1118.2. И все люди шли к Нему, и каждого Он исцелял, подавая лепешку и чашу вина, и говоря: «Будь здоров». Глаза Его светились белым светом, когда говорил Он.
1119.1. И еще через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и отправился с ними в Шин шиниросский, где восстановил разрушенную стену и сделал ее еще крепче, чем была. И так же исцелял Он рукой и яствами, и так же народ славил Его дела.
1119.2. И прибежала к нему в Шине женщина, и стала кричать, браня Его, что не пришел Он вчера, когда дитя ее было живо и плакало в своей колыбели. Говорила она ему проклятья и плескала на него злостью своей, но Эза только смотрел на нее и молчал, и слезы текли по лицу Его. Подошел Он к женщине этой и взял ее за руки и просил прощения, потому что не смог спасти дитя Ее. И все плакали вместе с ней.
…
1125.1. И еще через день Эза собрал Уннатирь, именуемую также Унныфирью, и цветописца своего, Цилиолиса, и вернулся с ними в Асмору, где ждала мать Его. И просил он цветописца своего наутро встать пораньше, до восхода солнца, чтобы встретить с ним истинную ночь.
1125.2. И только цветописец знал о том, что свершится, и сердце его трепетало, и мука была в нем смертная.
1126.1. И стала истинная тьма.
1126.2. И затмила тьма солнце прежде, чем взошло оно, и подул ветер, и объял всех страх и ужас и потряс кости их.
1126.3. И раздался во тьме голос Его, из тысячи голосов сотканный, и засветились глаза старцев белым светом во тьме по всему миру, и сказал Он: Я – Эза.
1126.4. Я Бессмертный избранный. Я сын Энефрет и Матери моей.
1126.5. Я – тот, кто живет во тьме, но несет свет. Я тот, кто родился в смерти, но несет жизнь. Готовы ли вы признать Меня? Готовы ли вы принять Мою власть, дар и милость Мою?
1126.6. И сотни, тысячи голосов наполнили воздух, и каждый говорил, что готов. И дрожащий цветописец Его, Цилиолис, пал на колени вместе с остальными, и говорил, что готов, и голос его сливался с другими в одно.
1126.7. И стал истинный свет.
1126.8. И стал день истинного света считаться первым днем Избранного, и все снова славили Его и радовались милости Его».
– Цилиолис! – Я слышу голос Унны и укладываю свиток в ящичек, который, поднявшись с пола, беру с собой. Это последний, больше здесь не осталось ни одного.
Унна заглядывает в сонную, приподняв шкуру, и я киваю ей, давая знать, что все готово. Оглядываюсь вокруг в последний раз, подхватываю ящичек под мышку и выхожу.
Открытая повозка загружена, все ждут только меня. Кмерлан выходит из дома вместе со мной, чтобы проститься – это теперь его обязанность, а правитель еще слишком слаб и не может долго быть на ногах, хоть Эза и исцелил его. Он прощается с Серпетисом почти сердечно, хоть и не успел полюбить его. Обнимает Унну, кивает мне, дает горсть денежных колец в дорогу.
Син-фиоарна, лебезят работники. Еще недавно так лебезили только перед Серпетисом, но теперь он для них – равный, лишенный благородства, и они задевают его плечом, проходя мимо с вещами, и даже не наклоняют головы. Теперь его словно не замечают, как не замечают и его жену, Унну, хоть и знают ее в лицо и отзываются о ней с благоговением – как о той, что была рядом с Эзой. Но эти двое, кажется, тоже не замечают никого вокруг – кроме друг друга.
Я до сих пор не верю, что Серпетис отказался от своей крови, отдал Асморанту в руки своего брата, сделал выбор, который лишил его будущего, власти, благородства. Хотела ли такой участи для своего сына прекрасная Лилеин? К этому ли готовили его все испытания? Он едва не лишился руки в бою и все еще не может держать в руке меч, но син-фиоарне не обязательно быть великим воином.
И мне все еще кажется, что все можно исправить.
Но Эза не вмешался, и Энефрет только засмеялась, явившись в Асмору в день, когда Серпетис принял решение отречься от наследства, чтобы быть с той, кто владеет его сердцем. Избранный дал им благословение как раз перед тем, как исчез, отправившись на другой конец мира, где у него есть дела. Он не изменил традиций Асморанты для Унны и своего отца. А значит, так надо.
– Все сделано, благородный, – говорит мне работник, и я киваю. Пора трогаться. Пора оставить Асмору, как оставила ее Инетис, как оставила ее Л’Афалия, примкнувшая к правительнице Асморанты в ее добровольном изгнании. Не знаю, вернусь ли я сюда, увижу ли этот дом еще раз? Не знаю. Энефрет свела нас вместе, но теперь дороги снова разводят нас в разные стороны.
– Неужели ты не жалеешь? – в который раз спрашиваю я Серпетиса.
Он провожает взглядом последнего исчезнувшего в доме уличного. Пожимает плечами и берет Унну за руку, помогая ей усесться в повозку.
– Энефрет предлагала мне власть и любовь красивейшей из женщин, – говорит он. – Но я выбрал процветание, так что жалеть теперь ни к чему.
Унна краснеет, когда он смотрит на нее и целует ее пальцы, поднеся к губам.
– И я не жалею.
Я тоже не жалею о том, что оставляю Асмору. Наш путь лежит в Шинирос. Новый цветописец родился там, и мне нужно будет его отыскать, показать ему свитки, передать ему их, один за другим, в целости и сохранности, научить его читать и писать, чтобы однажды он продолжил рассказывать историю Бессмертного Избранного вместо меня.
Я запрыгиваю в повозку, Серпетис трогает, и вскоре дом правителя остается позади.
ЭПИЛОГ
Над болотами стоит туман. Стелется дымкой по стоячей воде, закрывает от путников тропинку, не пускает в вековечный лес. Садится солнце, и вот уже скоро на помощь туману придет тьма. И лишь болотные огни, светящиеся тела мертвых шмису, будут предупреждать о том, что впереди ждет топь.
Женщина, стоящая на краю тропы, кажется, совсем не боится ни тумана, ни тьмы. Ее глаза не отрываются от огоньков деревни, притулившейся на краю болот, она ждет, рассеивая вокруг себя еле заметные чары призыва, те, что может почувствовать только опытный маг.
Она знает это место. Двадцать с лишним Цветений назад она принесла сюда своего ребенка, девочку, рожденную от мужчины, с которым она не была связана узами брачной клятвы. Она оставила ее на краю, на самой границе болот, не решившись ступить на шембученскую землю, чтобы не выдать своего присутствия местным магам.
Положив сверток, отступила на шаг, а потом еще и еще, пока не добралась до края лесной тропы. Лишь там, набрав в грудь воздуха, женщина позволила себе издать долгий крик отчаяния и боли. Когда вопль разнесся в воздухе, когда топот ног возвестил о том, что призыв о помощи услышан, женщина развернулась и ступила на тропу, сжимая в кармане корса пучок дорожной травы. Она не позволила себе обернуться, чтобы узнать, что стало с ее дочерью. Успели ли ее спасти, или она все же погибла, схваченная цепким ползнем, пока испуганные жители хватались за крюки и бежали к болотам, где кто-то так часто попадал в беду.
Она пришла сюда лишь однажды, пять Цветений спустя, поддавшись зову материнского сердца, приведя за руку того, кого, наверное, не стоило приводить. Магия девочки была здесь, слабая, как хлипкий росток, не видящий солнца – совсем не похожая на магию самой женщины, мощную, как стоцветный дуб. Она послала призыв, и девочка откликнулась на него, прибежала на тоненьких ножках к воде, не понимая, что ее позвало, но ощутив родство – кровь от крови, магия от магии, дар от дара.
– Она жива, – сказал удивленно спутник женщины.
И женщина кивнула.
Девочка была так похожа на своего отца. Лицом, глазами, словно подернутыми поволокой, растрепанными волосами, насупленными бровями. Это сходство становилось все ярче, и когда-нибудь должно было навлечь на нее беду. Она была слишком не похожа на шембученку – уже сейчас, когда ей было всего пять Цветений. Что будет дальше, потом, когда родство заставит ее пойти на поиски отца и матери, чужого мужа и чужой жены, однажды ночью нарушивших клятву на опушке вековечного леса?
– Ты видишь это дитя, – сказала женщина, глядя на своего спутника. – Она становится все больше похожа на тебя, мой дорогой. И когда-нибудь она придет к тебе – ее потянет твое родство, и она начнет искать тебя, чтобы спросить, почему и как она оказалась на другом конце Асморанты, в краю болот, хотя сама принадлежит лесу и лугу.
– Она не вернется в Шинирос никогда, – сказал он. – Она даже не выберется из Шембучени, завязнет в здешней гнили. Ты чувствуешь? У нее почти нет магии. Она не похожа на нас.
Женщина рассмеялась и погладила его по плечу, качая головой.
– Все не так, дорогой мой Асклакин, и ты сам это знаешь. Дело не в ее магии, а в нашей. У нас-то с тобой она сильна.
– Мланкин сожжет меня, если узнает. И тебя тоже, если откроется, что ты ее мать.
– Правитель не должен узнать, – согласилась женщина. – Я знаю, как затуманить родство, и я сделаю это, если ты поможешь мне с одним делом…
– Ты так и не передумала? – спросил мужчина, не отрывая взгляда от девочки, растерянно бродящей вдоль берега. – Зачем тебе это? Твои дети живут в достатке, ты жена…
– Не называй имен! – воскликнула женщина, хотя все имена уже были названы. – Я хочу, чтобы моя дочь дала начало роду великих магов. Я хочу, чтобы она видела больше, чем я, я хочу, чтобы наша кровь влилась в жилы правителем Асморанты.
– Ты играешь с огнем и пеплом, – покачав головой, мужчина положил свою руку женщине на талию. – Но я сделаю, как ты хочешь, если твои чары и дальше будут удерживать ее здесь.
– Родство нельзя отменить, но можно затуманить, – повторила женщина. – Ты поможешь мне, а я сделаю так, что о девочке никто никогда не узнает.
Они ушли вместе, но уже на следующий день мужчина вернулся один, и снова призвал девочку, и она снова откликнулась на этот призыв, прибежав к краю зловонных болот.
– Зачем тебе вообще оставаться в живых?
Мужчина наклонился и поднял с земли камень, и зашептал над ним темные слова. Эта девочка была угрозой для них обоих, но у женщины не хватило сил убить плод своего чрева. Но сам он не собирался ждать, пока из этого ребенка вырастет маг с его, Асклакина, лицом. Это проклятое родство магии уже повлекло на костер сотню прелюбодеев, и он не может стать следующим из-за глупой интрижки с женой тмирунского фиура.
Мужчина вытащил из-за пояса узкий клинок и, поплевав на него, сделал на своей ладони длинный надрез. Кровь, вода, ветер и земля смешались в одно, и камень блеснул, ослепив стоящую на другом краю болот девочку резкой вспышкой. Девочка прикрыла ладонью глаза и пошатнулась, стоя на самом краешке берега, и мужчина выпрямился и точным движением швырнул камень.
Ведомый магией, он перелетел болото и ударил девочку в лицо, опрокинув на спину. Мужчина увидел, как дергаются в судорогах маленькие руки, хватаясь за землю, увидев, как хлещет из раны на голове девочки кровь, услышав ее резкий вскрик.
Камень должен был убить ее сразу, но не убил.
– Проклятая Сесамрин! – зарычал мужчина, понимая, что часть магии остановило материнское заклятье. Девочка перевернулась на живот и сначала с плачем поползла по берегу, а потом поднялась на ноги и побежала прочь, зажимая рукой рану и вопя во все горло. – Проклятая, проклятая!
Но женщина, стоящая сейчас на берегу озера, не знает о том, что случилось. Она уже восемь Цветений скрывается от всех и вся, сменив имя, предав забвению свою семью, укрывшись в вековечном лесу, тропы которого еще совсем недавно легко сплетались и расплетались по мановению ее руки. Теперь все не так. Магии нет, и сколько бы женщина ни ждала, девочка уже не придет. Да и не девочка она уже, ее дочь, плод любви чужого мужа и чужой жены.
Но женщина пришла не за этим. Просто здесь ей спокойно. Просто здесь хорошо и тихо – место для смерти, которая, наконец, по-настоящему за ней пришла.
Асклакин умер давно, два Цветения назад, пав под мечами зеленокожих врагов. Его имя славит вся Асморанта и даже сюда, в вековечный лес, доходят отголоски этих историй.
А теперь умрет и она.
Правый глаз почти не видит, съеденный шмису нос покрыт язвами. В лесу не осталось зверей, из ручьев ушла, спряталась куда-то рыба. Последние несколько дней женщина ела кору деревьев, но зубы стали выпадать, и теперь даже это ей не под силу.
Она унесет свою тайну с собой.
Сесамрин, жена тмирунского фиура, понесла и родила ребенка от фиура Шинироса. Столько магии потребовалось, чтобы спрятать боль, чтобы притвориться, что ребенок родился мертвым, чтобы заставить его не дышать, пока лекари осматривали крошечное тельце и цокали языками. Хорошо, что ее другие дети живы. У нее есть утешение, ведь они оба теперь известны на всю Асморанту: Инетис, родившая великого мага, и Цилиолис, ставший его цветописцем.
Что стало с девочкой, она не знает. Потеряла из виду, когда приемные родители отправили ее учиться к магу в вековечный лес. Ну что же, теперь это уже не важно. Теперь некого будет предавать огню, если тайна станет известна миру.
Шмису в животе едят ее плоть, причиняя невыносимую боль, и женщина почти с облегчением делает шаг вперед, исчезая в топи в одно мгновение и забирая с собой тайну, которая могла бы изменить несколько судеб.
* * *
Кмерлану не суждено было отдать ни одного приказа в качестве нисфиура Асморанты. Почти сразу же после того, как Серпетис отказался от власти, Эза сделал всех правителей своими первыми гёнгарами – наместниками, правящими от его имени в Цветущей долине, в Северных землях, на Каменном водопаде, в других отдаленных местах. Мланкин прожил сто Цветений – именно столько по воле Эзы с тех пор живут гёнгары. Его сменил сын хазоирского фиура Априс. К тому времени кости Кмерлана уже истлели в асморской земле.
Имя Серпетиса забылось почти сразу после его смерти. Мланкина же, как и обещала Энефрет, помнили еще долго, как и Уннатирь, внесенную в цветописи Эзы их первым цветописцем.
Их судьбы могли бы сложиться иначе, если бы тайна происхождения Уннатирь была раскрыта.
Но волей ее матери и отца, волей Энефрет и Бессмертного Избранного все вышло именно так.
