Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц)
В Тмиру раньше росли целые поля мозильника. Мастер рассказывал, что после запрета Мланкина эти поля сжигали, и от ядовитого дыма в те дни погибло много мелких животных. Их трупы закопали в землю вместо того, чтобы предать лесу. Никто не стал бы есть такое мясо. Оно стало таким же ядовитым, как и дым, который его пропитал.
Я иду по тропе, и холодный ветер подталкивает меня в спину, словно торопя. Чевь уже догнала Черь, и теперь на небе только одна луна, окруженная черным ободком, но светит она по-прежнему ярко. Порыв ветра забирается под корс, и я ежусь. Ветер холоден, как рука мертвеца. Слишком холодный и слишком похожий на прикосновение.
Кажется, кто-то на самом деле касается меня сейчас.
Я доверяю своему чувству магии и знаю, что и на этот раз оно не подвело меня. Я замедляю шаг, оборачиваюсь и вижу позади себя тень. Морок двоелуния стоит на тропе в нескольких шагах от меня. Человеческий силуэт, сотканный из черноты, с длинными руками, которые касаются темными пальцами серебра тропинки под ногами.
Он последовал за мной с дальней поляны? Но это невозможно, ведь тропа исчезла. Порождения магии не могут покинуть места, к которым они привязаны. Тень делает шаг вперед, протягивая ко мне руки, и я разворачиваюсь и спешу прочь.
Морок следует за мной, я чувствую холод его присутствия у себя за спиной и все убыстряю шаг, надеясь, что он не слышит моего сбившегося тяжелого дыхания. Липкий страх обнимает меня за плечи, и холодный ветер вдруг резко меняет направление и бьет меня прямо в лицо. Удар так силен, что я отлетаю назад. В глазах темнеет, на пару мгновений я лишаюсь зрения, слуха и осязания.
Вокруг меня – тьма, тьма без имени, и в этой тьме двумя золотыми дисками горят две луны. Чевь и Черь.
Я падаю навзничь, ударяясь о землю. Морок спадает, я снова вижу лес, тропу и луны. Сердце колотится как бешеное. Я оказываюсь на четвереньках в мгновение ока, вскидываю голову, почти ожидая увидеть тень рядом… но тропа уже пуста.
Морок растаял, но тягостное чувство не оставляет меня. Я поднимаюсь на ноги, озираюсь вокруг, сую руку в карман, чтобы коснуться ладонью пучка дорожной травы. Я потеряла направление, я не знаю, куда идти.
Его нет.
Мои пальцы шарят в пустом кармане, снова и снова, но я еще не готова признать, что потеряла волшебную траву. Я проверяю другой карман, заглядываю в этот снова, вынимаю из кармана свертки, надеясь, что дорожная трава окажется под ними.
Ничего.
Черь обгоняет свою сестру, и лунный свет заливает тропу, заставляя ее светиться серебром. Деревья приветливо шелестят кронами, словно нашептывая мне колыбельную песню. Но мне точно не до сна.
Сжимая руки в кулаки, я стою посреди вековечного леса на магической тропе – и без проводника, который приведет меня в дом Мастера.
Я потерялась.
Я вскидываю голову, и деревья по обеим сторонам тропы начинают менять свой облик.
Самый лучший способ заблудиться – не взять с собой дорожной травы, когда идешь в вековечный лес. Стежки и тропинки в нем постоянно сплетаются и расплетаются, деревья танцуют под песню ветра, а луны меняются местами, словно играя в веселую лунную игру.
В моем кармане нет дыр, и выпасть из него просто так трава не могла. Во всем виноват морок, вскруживший мне голову и на несколько мгновений лишивший рассудка, заставив поддаться безумию двоелуния. Я могла сама выбросить траву, скорее всего, я так и сделала. Затуманенный наваждением разум мог принять ее за змею, за жука, за осколок стекла – и я просто швырнула траву прочь, чтобы избавиться от мнимой опасности.
Морок растаял, а я потеряла надежду добраться до дома Мастера. Если бы я не была магом, судьба моя была бы горька.
О вековечном лесе издревле ходили легенды, а после того, как по велению Мланкина сюда переселили магов, этих легенд стало еще больше. Люди боялись входить под его сень. Боялись потеряться в наваждениях, бродящих по лесу. Говорили о том, что где-то в лесу живут муиру, порождение древней магии, сходной с той, что породила шембученских червей-шмису. Муиру похожи на здоровенные трухлявые пни, поросшие грибами, с них постоянно сыплется древесная труха. Они появились задолго до того, как с гор в Цветущую долину спустились люди, и переживут их всех. Но шмису видел каждый шембученский ребенок, а вот облик муиру уже не помнили самые старые старики. Кто-то говорил, что их придумали шиниросцы, которые страшно завидовали тому, что у соседей есть свое чудовище, а у них нет. За шесть Цветений в доме Мастера я успела побывать в разных концах леса, но ни разу не видела ничего похожего на муиру. Я всегда считала, что их не существует, но сейчас эти легенды вдруг всплывают в моей памяти и заставляют дрожь пробежать по телу.
Ветер стихает, вокруг становится тихо. Я поднимаю голову – Черь скрылась за облаком, Чевь готова последовать за ней. Не сходя с тропы, я быстро оглядываю растущие вокруг травы. Дорожная трава нередка в этих местах, возможно, я сумею ее найти. Мне хватило бы пары стеблей, чтобы не сбиться с пути.
Но как назло, я вижу только сорняки. Я опускаюсь на четвереньки, пристально вглядываясь в колышущиеся травинки. Хоть бы стебелек. Но ничего. Черь вслед за сестрой прячется за облаком, и на тропу опускается мрак. Теперь я точно не смогу ничего разглядеть.
Я поднимаюсь на ноги и задумываюсь. По вековечному лесу можно блуждать до конца жизни и не найти выхода. Но я – маг, более того, мне подчиняется вода, а значит, я могу ее почувствовать своим сердцем, а почувствовав, найти ее. Мне не нужно искать ручьи и реки, которые в лесу так же изменчивы, как и деревья. Я хочу найти большую воду, которая протекает вдоль южного края леса и которая наверняка откликнется на мою магию.
Мне нужна Шиниру.
Я берусь за зуб тсыя и закрываю глаза. Неизвестно откуда взявшийся лунный свет падает мне на лицо, не я не позволяю себе удивляться. Чем дольше я в лесу, тем труднее мне будет вернуться. Меня может закружить и отнести куда-нибудь к горам Каменного водопада, а оттуда почувствовать Шиниру мне не поможет даже самая сильная магия. Да и Мастер, прождав положенных два дня, решит, что со мной что-то случилось, а мне не хочется рассказывать ему про морока. Я должна действовать быстро.
Легкий влажный ветерок доносит до меня капли воды. Они падают на мои губы, и я слизываю их языком. Зуб тсыя дергается в моей руке, указывая направление, и я отворачиваюсь от лун и устремляюсь по тропе вперед, не открывая глаз. Темнота жжет мне веки, я слышу звуки и чувствую чьи-то прикосновения, но только крепче сжимаю в руках зуб и иду туда, куда зовет меня магия.
Шум воды все ближе, и вот уже под ногами начинает осыпаться земля, а в воздухе пахнет сыростью. Я открываю глаза, в лицо мне дует холодный ветер с реки. Тропинка уже не кажется серебристой, луны потускнели и готовы спрятаться, уступив место показавшемуся над горизонтом краю солнца. Я шла всю ночь, но не заметила этого. Не почувствовала ни усталости, ни голода, ни жажды. Впереди виднеется край леса, а в за ним несет свои воды стремительная Шиниру. Граница Шинироса, граница Цветущих земель, место, откуда пришли напавшие на деревню Серпетиса разбойники.
Далеко же меня занесло. Чтобы добраться до дома Мастера, на лошади мне придется ехать два дня. Пешком получится еще дольше, но могло бы быть хуже, если бы я оказалась у северной оконечности леса или на западе.
Я выхожу из леса, когда солнце уже выплывает из-за горизонта. Горячий шар греет мне спину, и я вдруг понимаю, что замерзла. Я подхожу к реке, осторожно спускаюсь по крутому берегу до самой воды, зачерпываю, умываюсь. Оглянувшись на лес, я нахожу его почти приветливым. Освещенные солнцем верхушки деревьев снова мне что-то шепчут, но теперь я не различаю их голосов.
Я снова зачерпываю воду и снова умываюсь. Не знаю, как далеко ближайшая деревня, не знаю, как далеко Обводной тракт – дорога, идущая вдоль леса от Шиниру и до самой области Шембучень. Я проверяю фляжку с водой в кармане. Она полна, я почти не пила. Надеясь в ближайшей деревне расспросить о том, как добраться до тракта, я отправляюсь в путь вдоль реки.
Я добираюсь до деревни уже к полудню. Ноги болят, в груди словно притаился ощетинившийся колючками усух. Я совсем отвыкла ходить пешком и потому очень устала. Нечесаные волосы ветер то и дело бросает в лицо. Я даже не думаю о том, как выгляжу после долгого пути. Мне хочется просто упасть на землю и уснуть, вытянув горящие огнем ноги. Не знаю, пустят ли в деревню мага, но я должна попытаться. Возможно, кто-то из местных вскоре решит съездить в Шин, и я надеюсь, что, предложив небольшую магическую помощь, смогу присоединиться. На юге, далеко от бдительного ока владетеля, к магам наверняка должны относиться проще.
Лес приветливо шелестит листвой сбоку дороги, словно приглашая ступить под тенистую сень. Но у меня нет больше дорожной травы, и мне не разобраться теперь в сплетении его тропинок. Голос Шиниру, несущей свои воды с другого боку дороги, далеко не так ласков. Она не зовет – предупреждает своим плеском о том, что близко лучше не подходить.
Течение здесь сильное, вода глубокая. Я ощущаю ее своим магическим чутьем, и она мне не нравится. В Шиниру нет магии, но в ней есть что-то такое, что меня пугает. Темная мутная глубина, готовая обнять неосторожного пловца. Холодные, неживые объятья. Я чувствую воду, я могу повелевать ею, но только не водой великой Шиниру. Еще не родился в мире маг, который мог бы ей повелевать.
Я поднимаюсь на пригорок и оглядываю деревеньку, притулившуюся у излучины реки. Мне даже не требуется останавливаться, чтобы пересчитать домики, их видно как на ладони. Всего две дюжины – небольшие, низенькие, слепленные из глины, набранной тут же, на берегах. Я вижу пару утлых лодчонок на берегу, поодаль пасутся коровы, и через пару десятков шагов я уже слышу мерный стук молота по наковальне. Он гулко разносится в вечернем воздухе, навевая воспоминания о деревне, где я родилась.
Первыми меня замечают мальчишки, примостившиеся с удочками в высоких дудуках у реки. Зеленые стебли, напитываясь водой, растут не по дням, а по часам, и у нас в Шембучени их рубят почти каждый день. Они сладкие и сочные, а еще из сплетенных вместе сушеных стеблей получаются прочные циновки. Сушеные дудуки не боятся влаги, да и большей части грызунов они не по зубам. Ими устилают полы в деревенских домах. Когда циновка становится грязной, ее просто бросают в печь.
Из-за кустов появляются головы самых любопытных, потом привстают и остальные. Двоим малышам доверяют важное дело сообщить о чужаке фиуру, владеющему деревней. Они несутся от реки со всех ног, не забывая иногда оборачиваться и поглядывать на меня. Кажется, я их напугала.
Я приглаживаю волосы руками, отряхиваю корс и бруфу – широкие штаны с завязками у щиколоток и на коленях, пытаюсь придать своему лицу приветливое выражение. Вышедшие мне навстречу двое мужчин вооружены. Я чувствую запах старой крови на их перчатках с боевыми иглами. Принюхавшись, я понимаю, что кровь эта не такая уж и старая. И это меня удивляет.
Может быть, я наткнулась на деревню, откуда прибыл Серпетис? Но постройки целы, и я не вижу вокруг следов боя. Я спускаюсь с пригорка, и мужчины, убедившись в моем намерении, идут вперед. Они не спускают с меня глаз. Я тоже стараюсь не отводить взгляда, иду, раскрыв ладони и чуть вытянув руки вперед в жесте мира. Я не хочу, чтобы они посчитали меня угрозой. Да и какой угрозой может быть измученная, едва стоящая на ногах после ночного и дневного перехода женщина?
Я останавливаюсь у крайнего дома, на дороге, идущей с одного конца деревни к другому. Ветер откидывает с лица волосы, и мужчины уже настолько близко, что мы можем разглядеть друг друга.
Первый, высокий жилистый бородач, прищуривается, цепляясь взглядом за мой шрам. Его лицо красно от пота, волосы мокры, руки покрыты ожогами. Кажется, это деревенский кузнец, и это его молот приветствовал меня своим стуком на пути сюда. Он держит в свободной от перчатки руке друс. Острие алеет в свете заходящего солнца, и я замечаю, как с него в дорожную пыль стекает капелька яда.
Второй, юноша на вид чуть постарше Серпетиса, сжимает в руке короткий меч. Он смотрит на меня ясными карими глазами, но его взгляд не застывает на моем лице – он касается моей одежды, моих рук, моих ног, моих волос. Он оценивает меня, пытаясь распознать друга или врага.
– Я пришла из леса, – говорю я, доставая из-за воротника зуб тсыя, который ношу на шее. – Пожалуйста, позвольте мне остановиться у вас на одну ночь и укажите дорогу к Обводному тракту. Я сбилась с пути. Мне нужно попасть в Шин.
Они останавливаются в десятке шагов от меня, переглядываются, словно решая, кому заговорить первым. Я вижу в глазах кузнеца суеверный страх. Он пожимает плечами и смотрит на зуб тсыя, который я все еще держу в руке. Подняв руку с друсом, указывает на него острием.
– Это что, магическая штука у тебя на шее? – спрашивает он глубоким басом.
– Да, – говорю я. – Я – маг.
– А разве ты не знаешь, что наместник запретил магам выбираться без надобности из вековечного леса?
– Ты многого просишь, путница, – не дав мне ответить, говорит юноша.
Голос его звучит резко, надменно, и я заливаюсь краской от унижения. Он говорит со мной, как с низшей по положению, и почему-то считает, что имеет на это право. Но я не решаюсь ему возразить. Я, как и он, знаю о запрете слишком хорошо.
– Магов не жалуют в нашей деревне, – продолжает он. – У нас нет места для тебя. Уходи.
Мысль о том, что придется провести ночь под открытым небом, пугает меня. Но выбора нет. Я не хочу испробовать на себе укус боевой иглы, не хочу даже прикасаться к исходящему ядом острию друса. Я вздыхаю и поднимаю ладони кверху.
– Я прошу подсказать мне хотя бы путь. Мне нужно попасть на Обводной тракт. Долго ль еще идти?
Бородач проводит перчаткой по лбу, стирая капли пота. Боевые иглы сверкают в закатном солнце. Он вытягивает руку, указывая мне направление. Я правильно иду. Я испускаю вздох облегчения, когда понимаю это.
– К полуночи дойдешь до конца леса, – говорит он. – У моста через Шиниру и начинается тракт. Ты не собьешься, если не свернешь на лесную тропу.
Я благодарю его.
– Иди вдоль леса, путница, – почти прерывает меня юноша. – Я провожу тебя до конца деревни. И не пытайся применить магию. Мой меч остер.
Я убираю зуб за воротник и киваю, показывая, что поняла.
– Если завтра мимо тебя проедет повозка, не останавливай ее, – продолжает юноша. – Если не хочешь лишиться жизни, позволь ей проехать.
Это мог бы быть мой шанс, та самая возможность, о которой я думала по пути сюда. Но юноша опережает мои мысли, и мне приходится отступить снова. Я киваю и говорю, что не стану задерживать повозку.
Юноша ждет меня. Я подхожу ближе, и он внимательно вглядывается в мое лицо, а потом мечом указывает направление. Кузнец провожает нас взглядом, пока мы поднимаемся по пригорку в сторону идущей мимо леса тропы. Я чувствую на себе его взгляд и едва сдерживаю желание обернуться. Но мне не стоит играть с судьбой.
Мы с юношей проходим мимо деревни. Мальчишки выглядывают из зарослей, но, заметив, что я смотрю в их сторону, быстро прячутся.
– Наши дети не помнят магии, – говорит юноша, и я отвожу взгляд от деревни и искоса смотрю на него. Он почти одного роста со мной и теперь, когда мы идем рядом, я замечаю на его лице веснушки. – И ты слишком молода, чтобы быть Мастером.
– Я – не Мастер, – говорю я. – Я ученица.
– Обучение магии запрещено законом на землях Шинироса, – говорит он. – Ты учишься магии, ты расхаживаешь за пределами леса. Либо ты очень храбрая, либо безумная.
– Вековечный лес – свободная земля, – отвечаю я. – А магии я начала учиться еще до запрета. И я не причинила бы вам вреда.
– То, что ты находишься здесь, уже вред, – замечает он, и сказать мне ему нечего.
Мы проходим мимо деревни, и дорога спускается к реке, почти прижимаясь к обрывистому берегу. Юноша не отрывает от меня взгляда, но, кажется, слова мои его убедили, и в облике его нет больше угрозы. Он останавливается там, где с тропой, идущей вдоль леса, сливается та, что ведет из деревни, и я тоже замедляю шаг.
– Иди быстрее, путница, – говорит он, и я понимаю, что дальше он не двинется. – Скоро ночь, а ночью из леса к реке выходит всякая живность. Можешь пожалеть, что ты еще не Мастер.
Его слова – не предупреждение, а просто насмешка, но я почему-то чувствую, что должна поблагодарить.
– Спасибо, – говорю я, оглядываясь на него в последний раз и быстро отводя взгляд, когда он усмехается мне прямо в глаза.
– Иди-иди! Поспеши!
Но как я могу спешить, если в желудке пусто, а в старых шоангах словно засел рой злобных дзур? Я спускаюсь к реке, и деревня вскоре скрывается с глаз. Тропинка бежит по краю обрыва, от воды тянет холодом и темнотой. Скоро на землю снова спустится двоелуние. Я же так устала, что готова упасть замертво прямо сейчас.
Удалившись от деревни на расстояние нескольких полетов стрелы, я замечаю впереди, у берега, остатки чьего-то костра. Мысль об огне и тепле заставляет меня поежиться и обхватить себя за плечи руками. Мне нужен огонь, мне нужна еда, мне нужен отдых. Я решаю воспользоваться этим кострищем и улечься спать у разведенного огня. Ночные твари боятся пламени. Оно их отпугнет.
Возле берега я нахожу заросли дудуков, с помощью острого зуба срезаю стебли, призываю на себя воду из них, заставляя высохнуть. Теперь они готовы стать кормом для огненного зверя. Я укладываю стебли в кучу на угли и с помощью камня и зуба высекаю искру. Она попадает на сухие стебли и заставляет их вспыхнуть. Огонь жадно набрасывается на дудуки, я подкладываю еще и еще. Наконец, пламя разгорается. Из стебля и своего волоса я делаю удочку, а из червя, найденного в мокрой земле – наживку. Вскоре на огне жарится пара рыбешек.
Я допиваю воду из фляжки и наполняю ее речной водой. Зуб тсыя и несколько слов очищают воду от грязи. Рыба готова, и я достаю ее из огня и, обжигая пальцы, начинаю вечерничать. Тьма сгущается вокруг пламени, словно обступая костер. Солнце уходит за горизонт, и сумрак выныривает из реки, оглядывается вокруг и потом почти лениво вползает на берег. Шепот бегущей мимо воды становится чуть громче в тишине, убаюкивает, навевает сон. Я доедаю последнюю рыбину и швыряю кости в огонь, чтобы не привлекать объедками ночную живность. А она уже бродит, правда, пока не решается подойти ближе к огню. Я слышу, как кто-то ворчит поблизости, как шуршит под тяжелыми лапами сухая трава.
Зубом тсыя я колю палец и выжимаю из крошечной ранки каплю крови. Капаю на палец воду из фляжки, чтобы две сущности, которыми я имею силу управлять, смешались, стали сильнее.
– Кровь и вода, защита моя. Кровь и вода, защита моя.
Я опускаю палец в горлышко фляжки и разбалтываю кровь в воде. Поднявшись, наливаю воду в ладонь и разбрызгиваю вокруг костра, продолжая еле слышно проговаривать заклинание. Я слышу, как во мраке кто-то фыркает, и понимаю, что, должно быть плеснула водой в какое-то животное. Заклятье это безопасное, но неприятное. Живность будет держаться поодаль от огня. На брызги лучше не наступать – лапы будут гореть, словно намазанные огненным рапу.
Мне даже не во что закутаться. Приходится лечь прямо так, на голую землю. Свернувшись в клубок у костра, я вглядываюсь в неприветливую реку. Равнодушно катятся мимо меня ее быстрые воды. Усталые ноги понемногу перестают зудеть и болеть, и я засыпаю мертвым сном.
6. ВОИН
Рана к вечеру начинает болеть, и после прогулки в город я возвращаюсь в выделенную мне комнату, где, улегшись на кровать, проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь я от прикосновения нежных женских пальчиков к своей голой груди. Это Нуталея. Она забралась в мою постель, улеглась рядом и водит пальцами по моей груди, сосредоточенно вычерчивая на коже какие-то узоры.
Уже темно, и очаг не горит, а луны еще не взошли, и я больше догадываюсь, чем на самом деле вижу, что это она. Ее прикосновения торопливы и легки, а тело, прижимающееся к моему, кажется горячим, как нагретый солнцем камень.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
Она поднимает голову и глядит мне в глаза, а потом наклоняется и целует то место, которого только что касалась пальцами. У нее влажные губы и после поцелуя на коже остается след.
– Асклакин стар. А ты горяч и молод. Знаешь, каково это – быть вынужденной жить со стариком? – Она снова наклоняется и проводит по коже языком. – Ты так горяч, Серпетис…
Я ухватываю ее за плечи и сажусь на постели, заставляя и ее сесть. Глаза Нуталеи полузакрыты, она тяжело дышит, грудь в вырезе сонного платья вздымается. Тонкое оштанское полотно прилегает к телу, и я чувствую жар ее кожи. Это не страсть, это что-то другое. Я внимательно вглядываюсь в нее, а она замирает в моих объятьях, глядя на меня томным взглядом. Темные глаза кажутся черными. Они поблескивают в темноте.
– Нуталея, тебе нужно уйти, – говорю я.
Она протягивает руки и обхватывает меня за шею. Ее губы скользят по моей щеке, она тянется к моим губам, но я отталкиваю ее. Схватив ее руки в свои, я поднимаюсь, заставляя ее остаться сидеть. Она не сопротивляется, только тихо смеется.
– Я не уйду. Я не уйду, Серпетис, и ты не хочешь, чтобы я ушла.
Я отпускаю ее руки, и Нуталея легким движением сбрасывает с себя платье. Нагое тело кажется смуглым в темноте комнаты. Красивая упругая грудь просит прикосновений и поцелуев, волосы струятся по плечам. Нуталея встает и платье падает к ее ногам, обнажая самое сокровенное.
– Не отталкивай меня, Серпетис. Ты уйдешь и все забудешь, но я буду помнить эту ночь, когда буду ложиться спать в сонной наместника. Я обречена жить с этим гнилым трухлявым пнем. Не отталкивай меня. Позволь мне побыть с тобой, позволь доставить тебе радость. Позволь мне почувствовать жизнь.
Она подходит ко мне и берет в свои ладони мою руку. Голос звучит томно, почти лениво. Лицо ее оказывается совсем близко. Нуталея кладет мою руку себе на грудь, глядя мне прямо в глаза.
– Пожалуйста.
Ее кожа так горяча. Словно опалена южным солнцем. Словно Нуталея горит, сгорает изнутри. Моя рука сама обхватывает ее грудь, и она придвигается еще ближе, поднимая лицо для поцелуя.
– Пожалуйста, Серпетис.
Ее призыв звучит почти отчаянно. Мысль о том, что это прекрасное нежное тело согревает постель старика Асклакина кажется мне отвратительной. Я скольжу рукой вниз, туда, где сходятся бедра прекрасной Нуталеи, и рука моя замирает на полпути.
Она уже еле дышит, губы приоткрыты, из груди готов вырваться стон. Еще мгновение – и я повалю ее на постель и овладею. И я готов это сделать, но только не здесь. В доме наместника, которому я обязан кровом, в доме человека, который отдал мне комнату своего сына, я – не мужчина, и она – не женщина.
Я сын погибшего фиура, а она – любовница владетеля Шинироса.
Я убираю руку и отступаю, с неохотой, не отрывая взгляда от лица Нуталеи, но отступаю. Усилие многого мне стоит, но я не стану тем, кто под крышей гостеприимного хозяина попирает все законы этого самого гостеприимства. Нуталея ждет, замерев на месте. Очевидно, она думает, что я собираюсь раздеться, но когда я наклоняюсь и поднимаю с пола ее платье, все понимает.
Она стремительно шагает вперед и падает мне на грудь.
– Нет! Пожалуйста, Серпетис. – Ее руки цепляются за мои плечи, глаза глядят с мольбой, с отчаянием. – Пожалуйста. Поцелуй меня. Приласкай меня. Овладей мной.
Я качаю головой и мягко отстраняю ее от себя. Она прекрасна в своей страсти, она – одна из самых красивых девушек, виденных мною в жизни. Но она принадлежит наместнику земель, а ему принадлежит земля, которой владел мой отец. И ради памяти моего отца, ради памяти честного человека, я обязан сохранить достоинство.
– Тебе лучше уйти. Асклакин будет искать тебя.
– Он спит, он сегодня выпил много вина, – торопливо и горячо шепчет она. – Мигрис прибудет только утром, и у нас впереди вся ночь, Серпетис, Серпетис…
Но я уже справился с первым безумным порывом. Я даю ей в руки платье и прошу одеться и покинуть комнату. Нуталея стоит, держа в руках одежду, смотрит на меня, и губы ее дрожат. Я отворачиваюсь и иду в другой конец комнаты, где на столе стоит чаша с водой для умывания. Холодная вода освежает кожу и приводит в порядок мысли. Я вижу на столе доску с едой и чувствую прилив голода. Но сначала надо разжечь очаг. В комнате прохладно, а к утру станет еще холоднее.
– Ты мне нравишься, Серпетис, – говорит Нуталея. Я поворачиваю голову и вижу, что она так и стоит голая с платьем в руках. – И я тебе нравлюсь, я же заметила.
– Тебе лучше не испытывать мое терпение, Нуталея, – говорю я. – Возвращайся к себе. Тебе не стоит находиться здесь.
Уложив в очаге несколько брикетов орфусы, как называют в наших краях спрессованный высушенный помет скота, которым топят печи в домах от северной оконечности Каменного водопада до самого Первозданного океана, я нащупываю за очагом огниво и кремень и развожу огонь. Орфуса разгорается не сразу, но дает много тепла. Я опускаю шкуру, закрывая окно, и наконец слышу шаги.
Нуталея, полностью одетая, если этот полупрозрачный наряд можно назвать одеждой, проходит мимо меня к двери. Она замирает на мгновение, словно ожидая, что я передумаю. Мы встречаемся глазами, и я наклоняю голову в знак прощания. Сверкающая слеза сползает по ее щеке, она тоже кивает и молча выскальзывает за дверь.
Подкрепившись, я снимаю с себя чужую одежду и снова забираюсь под одеяло. Мигриса задержали на границе Шинироса какие-то дела, и присланный в Шин скороход донес Асклакину уже вечером, что ждать высокопоставленного гостя сегодня не стоит. Наместник на радостях напился вина и, вернувшись из города, я застал его мертвецки пьяным.
Я ворочаюсь в постели, но сон не идет, потому что мигрис должен прибыть рано утром, и он привезет известия от самого правителя, и мысли мои постоянно кружатся вокруг этого утра и этих известий. Я думаю о своей бедной матери, которая, должно быть, не знает даже, жив ее сын или нет. Я и сам не знаю, уцелела она в той схватке или разделила участь отца. Мне остается только надеяться.
Я намерен дождаться мигриса и отправиться на юг с отрядом Асклакина – он уже пообещал мне крепких работников, которые помогут восстановить дома и даже останутся на первое время, пока в деревню не придут новые работники, которых отберу на ярмарке уже я. Разбойники разграбили мою деревню, но Асклакин не намерен отказываться от земли, которая по-прежнему принадлежит ему – и мне, как наследнику фиура Дабина. Я собираюсь продолжить дело отца. Я уже вызнал на рынке цены и знаю, во сколько обойдется хороший кузнец или травник. Но ни один работник не пойдет туда, где вместо домов – развалины и пепел, а вместо живых – покойники. Асклакин сказал, сельчан предали вековечному лесу. Я был у него в долгу еще и за это. Его солдаты вовсе не были обязаны становиться еще и проводниками. Мало, кому хочется возиться с чужими мертвецами. Но наместник отдал приказ и позаботился о тех, кто проливал кровь за его землю.
Отец не зря ценил Асклакина. Каким бы гнилым внутри ни был этот старик, титул наместника он заслужил. Мой отец редко ошибался в людях, и по здравому размышлению я понимаю, что поступил правильно, когда отправил Нуталею восвояси. Отплатить за дела наместника черной неблагодарностью означало бы подвести отца, мать, означало бы унизить память тех, чьи разлагающиеся на солнце тела собирали по частям и тащили в лес солдаты Асклакина, выполняя его приказ.
Мигрис наверняка поедет со мной вместе. Он должен будет оценить урон, нанесенный разбойниками, и подсчитать, сколько средств нисфиур Мланкин должен будет выделить для восстановления деревни. Быть может, какую-то часть он привезет с собой. Я надеюсь. Впереди конец Цветения, скоро наступят Холода, и деревня к тому времени должна быть построена. Люди должны вернуться домой до того, как землю укроет снег. Мы должны успеть наполнить амбары зерном, а хлева – скотиной.
Золотые руки Демерелис очень бы нам пригодились.
Познания Хмилкина в травах спасли немало жизней – без магии спасли, без этого проклятого колдовства. Я вспоминаю голос отшельницы, ее склоненную голову и песню, которую она напевала себе под нос, накладывая на мою рану повязку. Нуталея сказала, рана под лопаткой затянулась. Отрава, которую несла в себе стрела, могла убить меня. Я выворачиваю руку, пытаясь нащупать на спине шрам. Не сразу, но пальцы находят его – еле заметный бугорок, затянувшийся новой кожей. Я ощупываю его, надавливаю. Боли нет. Кожа вокруг не кажется горячей. Отшельница и в самом деле спасла меня… или это сделал я, выдернув стрелу из раны сразу же, как скрылся от преследователей под сенью леса?
Мне легче думать, что я сам. И хоть она сказала, что в травах ее не было магии, и хоть я знаю, что лгать она не могла, я не могу не признать, что эта глубокая рана зажила слишком быстро. Хмилкин знал травы и умел лечить, но я никогда не видел, чтобы такие раны заживали за несколько дней, даже если он постоянно менял повязки и промывал их.
Я скриплю зубами. А что, если эти проклятые маги научились лгать и не терять свою магическую силу? Что, если эта девка с разрезанным лицом просто соврала мне, чтобы не навлекать на себя беду?
Мой долг и моя обязанность рассказать обо всем Мланкину. Я передам через мигриса свои сомнения, и владетель обязательно прислушается к ним. Ненависть нисфиура к магам может посоперничать с моей, и я это знаю. Отец боготворил правителя, и ненавидел магов так же сильно, как и он – и я ненавижу их едва ли не сильнее.
Я снимаю повязку с раны на животе и оглядываю и ее тоже. Ровные края уже срастаются, но здесь все кажется таким, каким и должно быть. Я возвращаю повязку на место и со вздохом укладываюсь обратно в постель. Мне обязательно нужно обо всем рассказать мигрису. В вековечном лесу вот уже шесть Цветений маги творят, что хотят.
Я почти засыпаю, но донесшийся с улицы резкий окрик заставляет меня открыть глаза и сесть на постели. Я слышу перестук копыт, кто-то выплевывает ругательство. Спустя короткое время плетеная дверь дома открывается, и я слышу торопливые шаги и голоса дозорных.
По деревянному полу дробью рассыпается топот, голоса становятся громче. Я быстро одеваюсь и выглядываю в коридор. Вовремя – из своей сонной выходит заспанный наместник. Всклокоченные волосы, красное лицо – в свете плошки он кажется совсем дряхлым стариком. Незваные гости хорошо одеты и вооружены. Я их не знаю, но Асклакину, похоже, знакомы оба: и высокий мужчина возраста моего отца, с длинными усами, и мужчина чуть постарше, с обветренным лицом, на котором в неровном свете буграми и рытвинами проступают шрамы от черномора. Я видел такие шрамы в деревне. Последняя вспышка пять десятков Цветений назад унесла много жизней по всему Шиниросу.
