Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)
Длинная цепочка воинов, опирающихся на друсы.
У берега с той стороны черно от людей. Теперь, стоя на краю, я слышу голоса, и, хоть и не понимаю ни слова, догадываюсь, что на том берегу тоже отдают приказы военачальники, решившие, наконец, что войне пора начаться. Я вижу, как через берег переваливается людская волна, и уже через несколько мгновений лед Шиниру начинает трещать под весом бегущих по нему вооруженных людей.
– К оружию! К оружию! – слышу я своих людей.
Враг все ближе, и вот уже до нас доносятся крики. Женские крики, в которых отчетливо можно различить слово «темволд» – то самое «милосердие», о котором мне говорила Энефрет. Я застываю в растерянности, пытаясь понять, что происходит.
– Там женщины! – кричит кто-то так далеко, что я едва различаю слова, и образ Л’Афалии, покорно застывшей в ожидании своей смерти, вспыхивает в голове.
Глухой громкий треск со стороны реки почти заглушен голосами и топотом ног, но я его слышу, потому что исходит он из места прямо передо мной. Берег уже покрыт шевелящейся тьмой от тысячи людей, скатывающихся с обрыва прямо на лед. Они уже близко, половина Шиниру осталась позади, и теперь я вижу бегущих – и не верю своим глазам.
Еще один громкий треск – и снова крики, кто-то тонет, барахтаясь в ледяной воде, но других это не останавливает. Я вижу перед собой шевелящиеся руки и голые груди, едва прикрыты мокрыми волосами. Первыми идут не воины. Это женщины.
– Темволд! – кричат они, протягивая руки. Я вижу, как одна падает, и ее тут же тычут коротким мечом, и когда она не поднимается, просто проходят мимо. – Темволд!
У кого они просят милости: у своих хозяев или у нас, тех, кто встречает их с оружием в руке?
– Это женщины, – слышу я голос Эдзуры рядом. – Они прячутся за ними, чтобы подойти ближе.
Он останавливается слева от меня и кивает, глядя на меч, который я уже держу в руке.
– Руби, син-фиоарна. Руби насмерть и никого не щади.
– Наизготовку! – Короткий приказ отдан одним из сугрисов, и я не могу его нарушить. Я поднимаю друс, наставив его на тех, кто бежит по льду нам навстречу, на женщин, протягивающих руки в отчаянной мольбе. – Целься!
Они зажаты между нами и теми, кто выгнал их на верную смерть. Я не хочу смотреть на это. Я готов закрыть глаза, чтобы не видеть раскрытых в ужасе рыбьих глаз, синих от холода рук, пускающих кровавые пузыри ртов. И сугрисы, которые видят, что происходит теперь уже почти у самого нашего берега, тоже видят все это и медлят, не желая отдавать жестокого приказа.
– Первая линия, взять выше! Цельтесь в воинов! Иглометы, пли!
Боевые иглы уже могут долететь до первых рядов, и командиры отрядов повторяют приказ сугриса. Взмах рукой – и первые вскрики боли почти тонут в «темволд», раскатывающемся от берега до берега. Женщины валятся лицом вперед, следующие ряды напирают, черногубые рты открываются…
– Иглометы, пли! – Отравленные иглы впиваются в обнаженные тела, лица, ноги и руки.
Побережники прикрываются женщинами, как живыми щитами. Они уже достигли берега, и я вижу их – странные, искаженные злостью лица, изжелта-зеленая кожа, как у покойника, долго пролежавшего в воде, и запах… Волна запаха ударяет в нас с такой силой, что те, у кого желудок послабее, не выдерживают. Я слышу звуки мучительных спазмов, и сам давлюсь таким же, и глаза слезятся от смрада, который несут с собой эти выродки умершего Океана.
Они выглядят, как покойники, и пахнут, как покойники. Это не тот народ, который напал на мою деревню, они другие, и они прут на нас волной, словно не замечая укусов игл и ударов друсов, которые все-таки полетели в цель, пусть направленные и не магической силой.
Я слышу, как обваливается мерзлая земля под сотней пальцев. Я слышу хрип – это задыхаются те, кто принял на себя удары друсов, слышу стоны женщин, умирающих на холодном сером льду.
Рядом со мной раздается свист, и Эдзура падает навзничь. Его сбивает с ног побережник, он вцепляется в его шею длинными желтыми зубами и рвет плоть в клочья.
Они словно дикие звери, спущенные с цепи.
Эдзура даже не успевает закричать.
Враг уже здесь, и мы не понимаем, как это вышло, пока я не вижу, как из-за линии обрыва буквально вылетает длинная фигура с оскаленными зубами – и приземляется рядом со мной. Я отбрасываю бесполезный друс и хватаюсь за меч, сжимая рукоять обеими руками, чтобы усилить удар. Голова побережника отлетает так легко, словно я резал не плоть, а масло. Я слышу булькающий звук агонии рядом, но мне некогда смотреть – они уже повсюду, они вспрыгивают на берег так легко, словно тренировались всю жизнь, и теперь уже нет речи о пощаде.
– Друсы, пли! – откуда-то слева доносится запоздалый приказ, и я слышу дикий яростный рев врага, в которого ударило сразу несколько десятков копий.
Еще один зеленокожий бросается на меня, и я отрубаю ему руку – и снова так легко, словно его кости сделаны из воска. Их плоть слаба, но ярость придает им сил – и скоро кровавое безумие битвы охватывает пространство вокруг меня, наполняет меня, заставляя меня рычать и реветь, как животное, почуявшее кровь охотника.
– Друсы, пли! – И снова слева раздается дружный рев, видимо, на том краю битвы побережники еще не дошли до берега. Я слышу высокие отчаянные стоны женщин, но их заглушают свирепые вопли побережных мужчин.
Я не сразу понимаю, что мы отступаем. Побережники рвут зубами все, до чего могут дотянуться, их кривые мечи с зазубринами наносят страшные раны, и вскоре в горле начинает бурлить горячее дыхание, а руки, держащие меч, начинают гудеть от усталости. Удар – я оказываюсь на земле. Удар – рванувшийся к моей шее побережник рычит и плюет кровью мне в лицо. Я успеваю выставить перед собой меч только чудом, и теперь он почти по рукоятку вошел в вонючую плоть врага. Побережник падает на меня, хрипит в последней яростной вспышке и дергает головой в отчаянной попытке все-таки вцепиться в меня.
Я кое-как сбрасываю с себя застывшее тело и пытаюсь подняться, когда замечаю занесенный над головой зазубренный меч.
Его держит человек с кожей такого же цвета, что и у меня. Зеленокожие звери рвут мясо, повсюду раздаются крики и рев, но этот человек сражается молча, как и другие такие же рядом с ним.
Удар – и от силы, с которой встречаются наши мечи, мои руки пронзает страшная боль. Удар – и человек выбивает у меня из рук меч, и тот отлетает куда-то в сторону. В его глазах вспыхивает радость, и он высоко поднимает свой зазубренный меч, чтобы отсечь мне голову.
С жалобным криком я выставляю руку, и лезвие скользит по ней, прорезая плечо до кости. Вспышка боли вспарывает мое тело огненной рекой.
Я падаю на землю, чувствуя, как утекает из меня этой же огненной рекой моя короткая жизнь.
Я проваливаюсь в небытие.
39. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Я не могу спать – меня тревожат мысли. Ребенок беспокойно мечется во мне, и все повторяет и повторяет одни и те же слова.
«Они перешли реку. Они перешли реку!»
И мне не спится.
Я верю в то, что он видел будущее, но я бессильна перед властью своего мужа и правителя Асморанты. Ребенок спрашивает меня, когда мы поедем дальше, но мой ответ всегда только «не знаю». Он постоянно говорит о Серпетисе, и мне приходится изо всех сил стараться, чтобы скрывать свои чувства.
Мне все равно, где он. Все равно, что с ним.
Мне все равно, погибнет он в этой войне или нет.
Мланкин отдал приказ вернуть правительницу в Асму как можно скорее, но я пока не могу заставить себя усесться в повозку. Фиур видел, как мне больно, и я снова изображаю боль уже следующим утром, и кричу так, что Кмерлан затыкает уши и плачет. Я не могу сказать ему, что притворяюсь, но сердце разрывается от любви и жалости, и я целую его и макушку и говорю, что все будет хорошо столько раз, сколько он позволяет.
Я должна что-то сделать со временем, протянуть его до момента, когда на взмыленной лошади или пешком в Асмору примчится вестник войны. Мне нужно найти Л’Афалию. Я должна поговорить с Унной и Цили, но их все еще держат в дровяном сарае, куда меня не пускают, как бы я ни просила и не угрожала.
– Правитель отдал приказ, – льстиво улыбается жена фиура.
Она все норовит коснуться рукой моего живота, все расспрашивает о том, когда же мне рожать. Считает в уме дни с момента моего возвращения в Асму? Шепчется с мужем о том, что син-фира Асморанты могла наставить мужу рога?
Мой большой живот теперь не скрыть самой свободной одеждой. Становится труднее делать самые обычные вещи: наклоняться, чтобы завязать сокрис, встать, после того, как присела по нужде. Ноги кажутся большими и мягкими, и по утрам я едва заставляю себя встать с постели. Кмерлана я носила не так легко, но он и не рос во мне так быстро.
– Мама, тебе лучше?
Я обнимаю Кмерлана и целую в макушку.
– Лучше.
Он кажется словно придавленным к земле, мой мальчик, мой сынок. Пусть и не по-взрослому, но Кмерлан понимает все, что происходит, и страдает так же, как и я, если не сильнее. Умершая и снова вернувшаяся мать, отец, который после возвращения своего первого сына забыл о нем, магия, которая помогает, а не убивает, как ему внушали всю жизнь… мой мальчик вынес за последнее время столько, сколько не под силу вынести иному взрослому.
Он верил отцу и безоговорочно доверял, и тот предал его.
Он верил, что магия – это зло, но вот оказывается, что только магия в силах спасти страну от порабощения и гибели.
Я рассказала ему об Энефрет той первой ночью, вчера… кажется, это было вчера. Кмерлан выслушал меня серьезно и молча, а потом кивнул.
– Она права, мам. Я слышал, что говорили девушки в доме, когда ты вернулась. Все вспоминали прошлую жену отца, Прекрасную Лилеин. И прошлые времена, когда была магия. Говорят, мой отец навлек на Асморанту проклятие тем, что решил очистить ее от магии. Может, это правда? Но зачем он убивал магов?
Он посмотрел на мой живот, наклонился ко мне и зашептал так торопливо, словно боялся, что его прервут:
– И Серпетис такой же, мам. Он не хочет, чтобы я говорил про него плохое, но я не люблю Серпетиса. Они говорили о новой жене для папы. После того, как родится ребенок, он хочет взять себе новую жену. Серпетис не стал тебя защищать. Он только кивнул. Почему он сам не женится, мама? Пусть сам берет себе в жены кого-нибудь. Это наш дом. Вот отец женится, и что тогда будет с нами?
– Мы уедем в Тмиру и будем жить с дедушкой, – сказала я тоже торопливо, чтобы заглушить слова ребенка:
«Серпетис – не плохой человек. Не позволяй моему брату говорить так о моем отце, пожалуйста. Я начинаю злиться, и тебе будет больно».
Если сначала речь ребенка была похожа на речь Кмерлана, то теперь мне кажется иногда, что он взрослее меня. «Он», о котором говорит мой сын, это, конечно, дитя в моем чреве, и мне кажется странной мысль о том, что Кмерлан и этот безымянный избранный говорят о чем-то без меня.
Он учится контролировать свою силу, но у него получается не всегда, и тогда он злится. И тогда мои внутренности словно опаляет огнем, а боль выворачивает наизнанку.
Тогда, в тот вечер, я уселась рядом с Кмерланом на жесткую кровать и долго рассказывала ему о Тмиру и о доме, который нас там ждет. Я хотела бы увидеть своего отца больше всего в жизни. Я хотела бы, что он узнал взрослого Кмерлана, чтобы рассказал ему те сказки, что рассказывал мне, чтобы поцеловал его и заплакал от счастья.
Цили видел его в тот день, когда к ним явилась Энефрет, а я не видела своего отца уже очень долго. Я боюсь, что он решит идти на войну, и тогда я могу потерять его. От этой мысли внутри все стягивается в ноющий узел. Мой старый отец еще может держать в руках меч. Фиуры деревень отправляли в войско Мланкина своих сыновей, но если отправлять было некого, шли сами.
Я знаю, что Цили тоже думает об этом. А еще о той цепи, что связала нас троих до рождения ребенка. Он готов был ехать, готов был сражаться, но теперь вынужден, как трус, сидеть в тылу.
– Я не могу ехать, мне больно, – говорю я сегодня утром, и лицо фиура вытягивается от плохо скрываемого разочарования. – Я прошу тебя дать мне передышку до завтрашнего утра, фиур. Ведь вряд ли вы хотите, чтобы правительница Асморанты потеряла свое дитя по пути домой.
– Правитель просил не медлить. Мы дадим тебе лучших лошадей, син-фира, – говорит его жена. – Выпал снег, на санях ты и не почувствуешь, как домчишься.
Они так хотят побыстрее избавиться от неудобной гостьи, что говорят глупости. Я открываю рот, чтобы сказать ей, что дело не в поездке, но тут в мои мысли врывается голос ребенка.
«Скажи ей, что ее сын умер на поле боя. Скажи, что скороход вскоре принесет к ее дому его одежду – когда войска пересчитают убитых и раненых».
Я не успеваю открыть и рта, когда перед глазами вспыхивает яркий свет. Всего мгновение, но я успеваю разглядеть его: молоденький мальчик, не старше Серпетиса, лежит на земле с разорванным горлом в окружении мертвых и умирающих людей. Вокруг ходят те, кто выжил, и кто-то наклоняется и заглядывает ему в лицо – и качает головой.
«Живых нет!»
От зрелища крови, заливающей все вокруг, мне становится дурно. В голове гудит, я наклоняюсь и выплескиваю утреннюю трапезу фиуру под ноги, не успев даже отвернуться.
– Позовите мою повитуху, – хриплю я, когда Кмерлан помогает мне добраться до выделенной нам сонной. – Позовите!
И на этот раз они подчиняются.
Унна садится у моей постели и трогает мой вспотевший лоб. Я рассказываю ей о том, что видела, понизив голос, чтобы не слышал Кмерлан, и она бледнеет при мысли о Серпетисе. Теперь, когда война началась, она почти не скрывает своих терзаний. Я вижу в ее глазах тоску и боль, и мне кажется, она как-то осунулась за те два дня, что я ее не видела.
– Он жив, – говорю я, и она быстро вскидывает на меня глаза. – Серпетис жив, я знаю.
Ее глаза наполняются слезами. Долгие дни раздумий или мои слова – я не знаю, что становится последней каплей, но плотину прорывает, и Унна разражается рыданиями у меня на груди. Кмерлан удивленно смотрит на нас, пока я поглаживаю светлые волосы той, кого так крепко связали со мной сотканные Энефрет нити, и бормочу что-то почти ласковое.
Она совсем девчонка, и Серпетис для нее – первая любовь, первый мужчина, которого она коснулась в миг, когда он был беззащитен.
Нельзя заглянуть в сердце человека, стоящего на краю смерти, и забыть о том, что видел в его глазах. Нельзя держать за руку того, кто отчаянно цепляется за жизнь, и не думать о том, что именно ты можешь его спасти.
История о девушке и воине не так просто уже много Цветений остается любимой историей у молоденьких девушек. Я слышала ее столько раз, что знаю наизусть.
Он был воином, а она – дочерью фиура приграничного городка на восходе Шинироса. Он воевал, защищая Цветущую долину от страшных и темных врагов, а она лечила раненых, которых приносили в город с поля боя. Они влюбились друг в друга, хоть его ждала дома нареченная, а ее вот-вот должны быть отдать замуж за фиура соседнего города.
Обозленные мать и отец девушки опоили ее отворотным зельем, и она забыла о своей любви и вышла замуж за человека, которого ей уготовила воля родителей.
Воину оставалось смириться – заклятие было сделано на крови, и разрушить его не могла даже смерть мага, который его наложил – но он не смирился. Он оставил свое войско и бежал из Цветущей долины в пустыню, к горам, к реке Ирунде, в которой вода во время двоелуния становилась такой же полной магии, как родники в Хазоире.
Ему пришлось скитаться вдоль реки целых два Цветения, добывая себе пропитание и охотясь в прибрежных лесах, пока не настало время и на небо не вышли две луны. Он набрал воду и вернулся обратно, чтобы напоить этой водой возлюбленную и снять заклятие. И когда она посмотрела в его лицо своими прекрасными глазами и позвала его по имени, он поцеловал ее в губы, взял за руку и увел за собой.
Он был беглецом из войска фиура, а она – неверной женой, так что им пришлось покинуть Шинирос и уйти в горы. Говорят, они прожили всю жизнь где-то там, по другую сторону гор, но точно никто не знает. Может, их убило родительское проклятие, наложенное сразу его и ее родней, а может, дикие горные звери. А может, они прожили всю жизнь счастливыми.
В детстве я часто представляла себя этой девушкой. Я грезила о фиоарне какого-нибудь небольшого тмирунского городка и о красивой любви, которая тоже останется в сказках. Я думала о мужчине, который откажется ради меня от всего – и готова была сама бежать с ним из родительского дома.
Мланкин дал мне красивую любовь, дал мне больше, чем мог дать сын фиура города – он дал мне имя, которое знает теперь вся Асморанта. Но была ли я счастлива с ним?
Дым костров, убийство матери, страшная ложь о моей смерти, заставившая страдать Кмерлана – ничто не помогло мне вытравить из сердца поцелуи моего мужа. В какие-то дни я разрываюсь на части от ненависти и горькой обиды. В другие дни я спрашиваю себя, а смогла бы я оттолкнуть его, если бы он пришел и опустился передо мной на колени и раскаялся бы в содеянном, умоляя меня вернуться назад и вернуть все, как было? Смогла бы я простить непрощаемое ради возможности снова услышать его слова любви?
Пять Цветений ужаса и черной смерти. Но, видимо, для правительницы Асморанты, для наивной и такой глупой Инетис их недостаточно, их мало, чтобы перечеркнуть всего лишь сотню коротких безумных дней счастья.
И Кмерлан… я не могу о нем не думать.
– Ведь он – его отец, – говорю я вслух, и Унна застывает, уткнувшись в мое плечо, становится холодным камнем от слов, которые поняла по-своему.
– Я не… – Она хватает ртом воздух, пытаясь подобрать слова. – Я не… Инетис, я не хотела…
Я не хочу, чтобы Унна мучилась так же, как и я. Мечты о счастье не отпустят ее еще долго, даже если это счастье она сама себе придумала. Я не говорю ей, что имела в виду не Серпетиса и ребенка, зреющего у меня внутри. Погладив Унну по плечу, я поднимаюсь и оставляю ее сидеть на своей постели.
– Ты ведь все сама знаешь, – говорю я, не глядя на нее, чтобы не видеть этих распахнутых – зачем, зачем смотреть на людей вот так, предлагая свое сердце на раскрытых ладонях? – глаз. – Не проси у меня прощения, Унна. Ты все знаешь сама.
– Все так перепуталось, – говорит она мне в спину. – Но ты права. Ты права. Я постараюсь.
«Мама!»
Я замираю, когда ребенок шевелится, и поглаживаю живот, молча давая понять, что слушаю.
«Мама, нам нужно найти Л’Афалию. Нам она нужна!»
– Я знаю, – говорю я, думая о том, где может прятаться два дня человек, настолько не похожий на других. Я не допускаю и мысли о том, что она нас бросила. Л’Афалия не просто делает то, что приказала ей делать Энефрет, она делает это с радостью – так, словно находиться при мне для нее – величайшее благо. Она не бросит избранного. – Она вернется.
«Если мы не найдем ее до конца дня, мой отец умрет».
Я рада, что Унна не видит моего лица, на нем должен быть ужас. Я не могу сказать ей эти слова теперь, когда только что посоветовала не думать о Серпетисе. Она не послушает меня – именно потому что его жизнь под угрозой. Она не простит мне потом, но сейчас…
– Мама, откуда он знает о Серпетисе? – спрашивает с другого конца сонной Кмерлан, и я закрываю глаза, беззвучно сетуя на способность одного моего сына слышать то, что другой.
Ему не по нраву странный облик Л’Афалии и ее неумение говорить на нашем языке, но слова о смерти Серпетиса не могли пройти незамеченными.
– О чем он? – вскидывается Унна. – Что сказал твой брат, фиоарна?
– Он сказал, что Серпетис умрет, если мы не найдем Л’Афалию до вечера, – говорит мой сын. Он отвечает не сразу – ждет, что скажу я, но я молчу, и он принимает это за разрешение.
Я оборачиваюсь, и Унна смотрит на меня, сжимая руки в кулаки. Кажется, она готова выбежать в утренний мороз прямо сейчас, готова искать Л’Афалию, копая снег голыми руками, звать ее, пока не откажет голос.
– Он так сказал?!
– Да, отвечаю я. – Ты ведь помнишь, какой день сегодня. Первая битва уже прошла.
Передо мной снова предстает зрелище кровавой бойни, которую показал мне ребенок.
– Первые жертвы уже принесены. Серпетис ранен. Ему можно помочь, но без Л’Афалии… – Мне приходится извернуться, чтобы не назвать ребенка сыном. – Но без Л’Афалии магию использовать нельзя. Она убьет меня.
Я моргаю, услышав такие слова из собственных уст, но это правда.
Мое тело постепенно перестает вмещать силы ребенка. Потому мне и было так плохо тогда, после того, как мы скрылись плащом невидимости от солдат Мланкина, и потом, когда ударом магии ребенок развеял посланных в погоню воинов в пыль. Он набирает силу, становится все могущественнее, и лишь Л’Афалия, или, как она себя называет, акрай, может справиться с ней и удержать.
– Чтобы помочь Серпетису, потребуется много магии, – говорю я. – И потому нам нужна Л’Афалия. Нам нужно найти ее, если мы хотим помочь ему.
«А мы хотим!»
– Хотим, – говорю я. – Конечно, хотим.
Унна подходит ко мне и заглядывает в глаза.
– А ты можешь почувствовать ее? Ты можешь попросить ее прийти?
Я отступаю на шаг от ее самоуверенности и отчаяния. Она готова просить меня о том, что я не готова сделать, даже чтобы спасти Серпетису жизнь.
– Я не могу, поверь, – говорю я мягко и смотрю на Унну без упрека, но слова мои все равно ранят ее. – В нем слишком много магии… Он делает мне больно каждый раз, когда ее применяет, и это… этого лучше не чувствовать никому. Я не могу, прости.
Глаза Унны вспыхивают слезами, но она кивает и быстро отходит прочь.
– Позволь мне уйти, – говорит она спустя некоторое время, и я не возражаю.
40. МАГ
Унна неотрывно смотрит на солнце, опускающееся к горизонту. Еще немного – и оно коснется края земли, и Серпетис, сын прекрасной Лилеин и Мланкина, нисфиура Асморанты, владетеля земель от неба до моря и до гор, умрет.
И тогда то, чего я желал так давно, свершится.
Я вспоминаю день, когда отдал Инетис зуб тсыя и поклялся отнять у Мланкина самое дорогое, что у него есть – его наследника. Сколько воды утекло с тех пор, сколько слов было сказано и дел – сделано.
Мне не нужна больше его смерть. Я понимаю, что она ничего не изменит ни для меня, ни для Инетис. Да и для Мланкина тоже.
Мне хватило времени, проведенного рядом с сестрой, чтобы понять: ее муж не способен любить и привязываться, не способен сочувствовать и сострадать. Он забыл о своей жене, после того, как убил ее мать и чуть не убил ее саму. А своего младшего сына… понимает ли Мланкин, что учит Кмерлана быть таким, как он? Что играет его сердцем, отнимая надежду, возвращая и снова отнимая – и этим учит своего ребенка не верить никому и ничему?
Инетис еще может все исправить, но она слишком поглощена своей беременностью и тем, что ее ждет потом, чтобы думать о том, что происходит с ней сейчас. Она рассказывала мне о том, как увезет Кмерлана к отцу и будет жить в Тмиру после того, как родит – после, всегда после, как будто даже жить она собирается не сейчас, а после, когда все закончится.
Но Кмерлан с ней рядом сейчас. А я слишком хорошо знаю это чувство и слишком похоже лицо Инетис в эти момента на лицо матери, рассказывающей нам о том, что будет после того, как ее дочь и сын станут величайшими магами Асморанты.
Она не сразу начала учить нас магии, но когда начала – взялась за дело с рвением. Мама видела Инетис и меня в Асме, в числе приближенных к нисфиуру людей.
Асморанта достойна лучших, говорила она, выливая из котелка мое зелье и заставляя варить его заново.
Вы должны упорно учиться, чтобы превзойти всех, говорила она, леча обмороженные заклятьем руки Инетис.
Ваш Мастер – самый лучший в Асморанте, и вы не должны его подвести. Когда вы станете великими магами, я буду вами гордиться.
Я буду любить вас – после – ясно слышалось в ее словах.
И мы с Инетис лезли из кожи вон, стараясь приблизить эту любовь.
Мама устраивала нам испытания. Мы варили зелья, и в этом я был лучше Инетис, мы сгущали туман и нагревали воду в котелке – и здесь она обходила меня, оставляя далеко позади. Мы пытались подчинить себе реку и ветер, и оба терпели неудачи, а мама качала головой и говорила, что, как видно, слишком многого от нас хочет, и становилась холодна с нами на несколько дней. И мы понимали, что «после» не наступит еще очень долго.
А потом настала ночь костров, и все планы пошли прахом.
И не было никакого «после», не было никакой гордой матери, сжимающей нас в объятьях и одаряющей милостью, которой мы так долго добивались. Сесамрин умерла, так и не дав нам самого главного – материнской любви.
Инетис готова совершить ту же ошибку.
– Она должна помочь нам! – восклицает Унна, и я отвлекаюсь от раздумий.
Она стоит, прислонившись спиной к двери, и смотрит перед собой.
– Ты об Энефрет? – уточняю я.
– Да, – она кивает и быстро делает несколько шагов вперед по каменному полу, который уже исходила вдоль и поперек. – Она должна нам помочь, без нее мы не справимся!
– Энефрет не появляется по первому зову, – говорю я, вспоминая, как отчаянно взывал к ней Серпетис в тот день, когда приходил ко мне рассказать, что потерял метку.
– Она должна нам помочь. Избранный – его сын! – настаивает она.
– Разве дети не теряют отцов на войне? – спрашиваю я. – И она отняла у него метку. Как ты думаешь, он ей нужен или нет?
Унна молчит, и я вижу, как опускаются ее плечи. Она не отрывает более взгляда от окна, и время течет мимо места нашего заточения спокойной рекой, отсчитывая последние мгновения жизни наследника Асморанты.
И вот за окном край солнца касается горизонта, и из груди Унны вырывается легкий вскрик. Она подходит к окну и решительно опускает шкуру, оставляя нас в полутьме переносного очага, который нам дали во временное пользование стражники.
Сложенные в ряд брикеты орфусы кажутся красноватыми в свете пламени, как и ее шрам.
Унна ждет. Долго и напряженно она вглядывается в огонь, и я могу с легкостью сказать, о чем она думает. Она надеется на вмешательство Энефрет, надеется, что та придет нам на помощь, хоть и лишила уже своей метки наследника Асморанты.
Унна не смотрит в окно, за которым медленно опускаются на землю сумерки. Как будто не видеть ночи означает для нее не видеть его смерти.
В тишине, накрывшей нас вместе с темнотой, звуки гаснут, как будто мрак их ловит цепкими пальцами и съедает, один за другим. Треск пламени. Дыхание ветра. Бормотание сторожей за дверью.
Унна неподвижно и безмолвно сидит у огня, я усаживаюсь на жесткую лавку, служащую мне постелью, думая о том, что Л’Афалия тоже может быть уже мертва. Может лежать в снегу где-то прямо за порогом дома фиура или на дороге, ведущей из Асморы в Шинирос.
Она сбежала, но далеко по снегу ей не уйти. А путники из окрестных деревень вряд ли возьмутся довезти до Шина или Асмы такую, как она. Уж слишком она не похожа на людей Цветущей долины.
Энефрет позволила Серпетису умереть. Может, и Л’Афалия уже выполнила какую-то только ей ведомую часть плана и стала не нужна?
– Цилиолис, – шепчет Унна, и я вижу, что она испуганно смотрит в сторону окна. – Что это?
– Где? – Я смотрю на закрывающую нас от мира снаружи шкуру, но ничего не вижу.
– Смотри же!
Унна и я замираем, когда шкура на окне начинает шевелиться, как будто кто-то снаружи пытается ее откинуть. Это не может быть стража – я слышу их едва различимые «вот холодрыга» и «дочка Загмиса? Да в жизни не поверю» за дверью, и на мгновение безумная мысль об Инетис, которой удалось сбежать, охватывает мой разум.
Я подхожу и откидываю шкуру рукой, и отшатываюсь, когда мне в лицо едва не вонзается лезвие ножа. Его держит покрытая снегом рука, а потом я замечаю за рукой большие круглые глаза и мокрые, тоже припорошенные снегом волосы. Он не тает на них.
– Л’Афалия! – шепчет Унна, тут же оказываясь рядом.
Окно слишком маленькое, чтобы выбраться, но Л’Афалия и не пытается нас спасти. Она смотрит на Унну и кивает – так решительно, словно та что-то сказала ей без слов.
– Я… добрась… – И исчезает из виду.
– Л’Афалия! – шепчет Унна, высовывая голову в окно, но тут же отшатывается, глядя на свои испачканные чем-то руки, а потом на меня огромными от волнения глазами. – Ох. Она ранена. Она серьезно ранена! Она упала возле стены!..
Я только сейчас замечаю на шкуре и на каменной стене черные следы. Это кровь – не человеческая, но кровь той, что только что говорила с нами.
– Л’Афалия! – снова зовет Унна, высовываясь в окно. – Очнись! Л’Афалия!
Ее голос взвивается ввысь вместе с ветром.
– Тише, нас могут… – начинаю я, но не успеваю предупредить.
– Эй, что тут за разговоры?! – Заглянувший за угол стражник, видимо, столбенеет при виде заметенной снегом фигуры, лежащей у окна. Я слышу, как он втягивает носом воздух, не веря своим глазам. – Так это та самая девка! Тащи ее к фиуру! Быстро, быстро! Хватайте ее, пока она не сбежала! А ты! Ну-ка быстро закрой окно!
Унна оборачивается ко мне, ее пальцы сжимаются в кулаки, а шрам проступает на лице темной полосой. На ее лице страх и какая-то безумная надежда.
– Они понесут ее к фиуру, – говорит она, пока мы оба прислушиваемся к легкому переполоху у стены склада. – Там Инетис. Только бы успели. Только бы успели.
Я слышу ругань, глухой стук и стон – видимо, даже раненая Л’Афалия пытается сопротивляться. Короткий обмен репликами – и шаги удаляются, чтобы почти сразу приблизиться снова.
– Вы, там! Сидеть тихо!
Но мы и так затаили дызание.
– Только бы успели, – повторяет Унна, и я неожиданно злюсь на нее и перебиваю:
– Хватит.
Она замолкает, на лице – смесь обиды и растерянности, но я не извиняюсь. Л’Афалию унесли прочь, и теперь нам остается только ждать и верить, что ребенку хватит ее присутствия в одном доме с фиуром, чтобы что-то сделать.
Чтобы спасти… вот только я не знаю, кого он решит спасти: своего отца, умирающего от ран, или мать, снова ставшую пленницей, только на этот раз в чужом доме.
Я готов к чему угодно, и все же дыхание перехватывает, когда мир вокруг нас начинает колебаться, как нагретый огнем воздух. Это магия, такая сильная, что на руках у меня становятся дыбом волосы. Сердце колотится, дыхание перехватывает, а в горле появляется комок, который никак не получается сглотнуть.
– Цилиолис! – слышу я голос Унны где-то вдалеке. – Цилиолис, где ты?
Я успеваю схватить ее за руку, а потом дровяной склад исчезает. Все вокруг становится белым и красным, как снег и кровь, и даже небо кажется покрытым темными каплями. Мы где-то в другом месте, в другом мире и как будто в другом времени, потому что вокруг светло, как днем.
Это не та магия, что носила нас с Серпетисом взад-вперед по воле Энефрет.
Эта магия выворачивает наизнанку и жжет изнутри. Ломает руки и ноги и наполняет рот едкой желчью. Она слишком сильная – она неуправляемая, потому что тот, кто ей пользуется, еще слишком мал, чтобы справиться с тем, чем владеет.
