Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"
Автор книги: София Андреевич
Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)
Я смотрю на него так долго, что он отводит взгляд.
– Нет, – я не задавала вопроса, но мой муж отвечает. – Мы не нашли ее. Мои люди опасаются заходить в вековечный лес, но отряды воинов охраняют все тропы. Если она заявится туда, мы ее схватим. Она не сможет скрываться вечно.
Я слышу, как снова колотится мое сердце. Муж отступает в полумрак и вздыхает, еле слышно, так, что я едва могу уловить этот вздох.
– У тебя нет вечности, Инетис, так что надежда слабая.
Я сжимаю в пальцах край одеяла. До боли, до крови прикусываю губу, понимая, что эти слова – больше, чем просто слова. Мланкин отнимает у меня надежду на спасение. Он уже не считает меня живой.
Он простился со мной, хоть и не сказал «прощай».
– Если твоя мать жива, ей лучше появиться как можно скорее, – говорит мой муж.
Он уходит, не сказав больше ни слова. Сын уходит вместе с ним, не глядя на меня, ни разу не обернувшись. Свет факела они уносят с собой, и вот уже комнату наполняет тьма. В ней копошатся тени. Прячутся бесплотные создания. Слышатся странные звуки.
Я боюсь темноты, но теперь я совершенно беспомощна перед ней. Я не знаю, что делать. Я не могу кричать, не могу двигаться, я задыхаюсь в объятьях мрака, все крепче сжимая губы и все сильнее зажмуриваясь – и мысленно прося о помощи.
Кто-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляйте меня одну. Только не сейчас, когда я стою на краю вечной тьмы. Только не сейчас, когда звезда жизни готова покинуть меня.
– Я уже и не думал, что мы свидимся, сестра, – говорит совсем рядом мужской голос, и я открываю глаза. Вокруг никого нет, только тьма, но теперь я чувствую в ней аромат цветов мозильника и узнаю его. Так пахнет маг, спрятавшийся от людских глаз заклятием тени. Сесамрин. Так часто пахла Сесамрин, но этот запах принадлежит уже давно не только ей.
– Ци…
– Не называй моего имени. – В темноте комнаты есть одно особенно темное пятно, и сейчас оно движется, придвигаясь ко мне. Я хочу кричать, хоть и знаю, что это всего лишь мой брат. Мне страшно, мне так страшно. – Не бойся меня, Инетис. Я не хочу причинить тебе вреда.
– Я… про…
– Ты проклята? Да, я знаю. Я знаю это. Я чувствую, как бьется в тебе магия. – Цилиолис подходит еще ближе, но я его все равно не вижу. Мозильник, которым натерта кожа моего брата, скрывает от меня его облик, а запах затуманивает взгляд. – Я просил тебя не отрекаться от магии. Я ведь просил, сестренка. Из любви к мужчине ты стала такой, Инетис. Ты сама обрекла себя на смерть.
Я слышу в темноте грустный вздох.
Цили гладит меня по руке, и я чувствую, как от его кожи по моей коже бежит тонкий ручеек прохлады. Он кладет невидимую руку мне на лоб – и лихорадка прячется внутрь, уходит, скрываясь в глубине. Мне становится лучше. Мне становится намного лучше, и я плачу, и настоящие слезы текут по моим щекам.
– Ты… бросил меня.
– Я ушел не потому что испугался или возненавидел тебя, Инетис. Я хотел найти мать в вековечном лесу, чтобы привести ее сюда. Я хотел тебя спасти. Найти способ.
– Спос… способ? – впервые за долгое время я могу произнести целое слово. – Но разве… разве твой Мастер… не мо… жет?
– Такие проклятия снимает только тот, кто их наложил. Ты ведь знаешь это.
Цили продолжает гладить меня по руке. Я разлепляю ссохшиеся губы и прошу его подать мне воды. Кувшин стоит возле кровати, и мне плевать, что этой водой служанки омывают мое тело. Я чувствую, что могу пить, и что вода не закипит у меня во рту, если прямо сейчас я сделаю глоток.
Цилиолис поднимает кувшин. Это выглядит странно – он парит в воздухе прямо передо мной, плавно покачиваясь вверх и вниз.
– Я добавлю в воду трав, – говорит он. – Вот так лучше.
Вода горьковатая на вкус, когда я пробую ее, но это – самая лучшая вода в мире. Я пью ее так жадно, что она течет у меня по подбородку. Я готова пить и пить, и пить, пока не осушу весь кувшин, но он вдруг уплывает в сторону и скрывается в темноте.
– Слишком много. Не нужно. Вода покинет твое тело слишком быстро.
Слова Цили кажутся мне почти жестокими. Я протестующе ворчу, но он непреклонен.
– Инетис, я не снял проклятие.
Брат убирает свою руку, и уже через пару вдохов она возвращается – лихорадка, готовая с новыми силами пожирать мое тело. Боль и жар кажутся невыносимыми после нескольких мгновений прохлады, и вот уже я извиваюсь на постели, прикусывая губы, чтобы не закричать.
– Пожалуйста, – задыхаясь, шепчу я. Пальцы мои скребут по одеялу, пытаясь нащупать руку Цили, но его уже нет рядом со мной. – Помо… ги. Помо… ги.
– Я не могу помочь тебе, Инетис, – говорит он, и сквозь волны боли его голос доносится до меня откуда-то издалека. – Я пришел сюда сказать, что наша мать умерла. Сесамрин убили, когда она попыталась применить магию, еще в прошлые Холода. Думаю, твой муж знал об этом. По его приказу ей отрубили голову перед тем, как предать огню.
Я слышу слова, но почти не понимаю их смысла. Мой Мастер умер. Моя мать, женщина, наложившая на меня самое сильное проклятие – родительское проклятие, умерла, а значит, не сможет его снять.
– Ты знаешь, что это значит, сестра. – Но я не знаю. Я просто лежу и слушаю свое дыхание, пока внутри бьется в безумном припадке отчаяния Инетис, молодая и красивая женщина, которая очень не хочет умирать. – Инетис.
Мне нет спасения. Нет спасения. Нет.
– Инетис.
Я закрываю глаза, ненавидя Цили, ненавидя его голос и то, что он жив. Это несправедливо. Я не должна лежать на постели, чувствуя, как превращается в пепел моя кровь. Я должна прожить долгую жизнь, вырастить Кмерлана и умереть в окружении его детей.
– Инетис! – Цили касается меня, и я слышу, как втягивает он воздух сквозь зубы. – Как же ты горяча. Я словно положил руку на угли.
Мне сразу становится легче, но я готова закричать при мысли о том, что, когда он уберет руку, жар вернется.
– Послушай меня. – Я открываю глаза, глядя во тьму прямо перед собой. – Ты ведь знаешь, родительского проклятья не снять. Оно должно было настигнуть тебя на пятый день пятого Цветения твоего сына. Оно настигло тебя.
– Я пыталась… – начинаю я, но он прерывает меня.
– Нет. Ты не смогла бы ничего сделать. Даже каменный мешок, в который тебя посадил твой муж, не сможет защитить тебя. У тебя только один выход, Инетис, и ты знаешь, какой. Вернуться к магии.
Я чувствую другую его руку, она нащупывает мою ладонь и кладет в нее какой-то продолговатый предмет.
– Это зуб тсыя, – говорит Цилиолис, и я вздрагиваю. – Я принес его тебе, чтобы ты сделала то, что должна, и спасла себя от смерти.
– Мланкин…
– Он поступит так, как велит ему его долг. Он изгонит тебя. Магия под запретом, и он не снимет запрет ради тебя, и ты это знала, когда отдавалась ему в ту первую ночь, – говорит он резко.
– Нет…
– Но ты будешь жива! – восклицает Цили. – Ты уйдешь в вековечный лес к другим магам, и ты будешь жива!
Но я мотаю головой.
– Я не увижу сына… мужа…
Цили отнимает руку, и боль заставляет меня закричать, настолько она сильна. Брат тяжело дышит. Его легкие шаги удаляются от постели в направлении окна.
– Инетис, или так, или ты умрешь, – говорит он.
Зуб тсыя жжет мою сухую кожу, но я не могу заставить себя сжать пальцы, не могу принять этот знак магической клятвы, которую однажды нарушила во имя любви.
Я слышу, как кто-то приближается, и темнота вдруг оказывается рядом со мной. Цили торопливо забирает из моей руки зуб и отступает к окну, становясь невидимым. Шаги ближе, и вот уже пламя факела разгоняет мрак, и я вижу перед собой встревоженное лицо Сминис.
– Фиуро, ты кричала?
Я молчу, только закрываю глаза.
– Старая Сминис пришла, чтобы побыть с тобой, – говорит она, проходясь прохладной мокрой тканью по моему лицу и рукам. – Старая Сминис будет с тобой рядом до конца.
Терпкий запах мозильника становится сильнее, и я открываю глаза, чувствуя на себе взгляд скрытого чарами Цили.
Я знаю, что стоит мне дать ему знак – моргнуть или что-то сказать, или пошевелиться – и он вернет мне зуб тсыя, чтобы я могла снова принять магические обеты.
– Ах, как жалко мальчонку, – вздыхает про себя Сминис.
Мысль о сыне и заставляет меня сделать то, что я должна.
4. МАГ
Я проскальзываю мимо подслеповатой старухи и покидаю покои Инетис.
Пот и грязь. Грязь и пот.
Вонь ее тела настолько сильна, что преследует меня еще долго, заставляя морщиться и подносить к носу пучок мозильника, который я на всякий случай держу в кармане плаща. Она смердит, как протухший кусок мяса, пролежавший под палящим солнцем несколько дней. Это не запах умирания. Она уже мертвая, и только остатки магии поддерживают в ней жизни.
Пот и грязь. Грязь и пот.
Но их надолго не хватит.
Даже в разгар Жизни ночь в Асме всегда холодна. Я кутаюсь в плащ и зеваю, проходя мимо полусонного воина у дверей дома. Он чувствует запах мозильника и начинает оглядываться. Мланкину следовало бы научить своих защитничков распознавать такие запахи. По-хорошему, ему бы сейчас тревогу бить, вопя на всю Асму о том, что в дом владетеля проник маг, но воин только перекладывает меч из одной руки в другую и пристально вглядывается в темноту.
Ну-ну, давай, разгляди меня за самыми сильными чарами невидимости.
Я оглядываюсь на окна сонной, в которой лежит сестра. Там снова темно, видимо, старуха ушла, оставив Инетис в одиночестве. Надеюсь, она не станет тянуть. Все, что ей нужно – вонзить зуб тсыя себе в ладонь и напоить его своей кровью. Инетис отказалась от магии добровольно, и, если в ее сердце все еще нет лжи, магия к ней вернется. Я знаю, что вернется, потому что я знаю Инетис лучше, чем кто-либо в этом мире под двумя лунами.
И если все пройдет, как надо, уже завтра сестра начнет выздоравливать. Несколько дней – и она поднимется на ноги, снова вернется к жизни и снова обнимет своего сына.
Потом ей придется проститься с ним навсегда.
Я добираюсь до рынка, умываю руки и лицо в колодце, вырытом посреди площади. Вокруг темно и пусто. Конечно, вряд ли кто-то знает аромат травы, растущей только на востоке Тмиру, но мне не хочется рисковать. Я провел в Асме всего ночь, так пусть же она не станет последней для меня.
Добравшись до самдуна, притулившегося здесь же, на краю площади между кожевенной мастерской и лавкой травника, я заказываю кружку темного асморского пива и выпиваю ее залпом, чтобы повторить заказ.
Самдунами эти заведения называют в Тмиру, но мне лень вспоминать асморское слово. Убранство внутри напоминает Тмиру – длинные каменные столы, за которыми на деревянных лавках расселись любители поболтать за кружкой пива, связки пряных трав под потолком, факелы в подфакельниках на стенах. За большим хозяйским столом – толстый мужик в заляпанном жиром корсе непонятного цвета. Он принимает у меня денежные кольца, лениво нанизывает их на железный прут, воткнутый прямо в стол, и наливает из здоровенной бочки еще пива.
– В горле пересохло, э? – подмигивая, спрашивает он.
– Хе-хе, – неопределенно хмыкаю я.
Взяв кружку, я усаживаюсь на лавку, чтобы на этот раз насладиться пивом не спеша. Впереди вся ночь, и я не намерен спать. В Асме у меня куча дел, и далеко не все их следует решать при дневном свете. Я не чувствую себя готовым разгуливать по городу с открытым лицом. Слишком многие могут заметить мое сходство с пока еще живой син-фирой. А когда Инетис объявит муженьку, что снова взялась за старое, кто-то может вспомнить о том, что накануне по улицам Асмы расхаживал ее близнец.
Я потягиваю пиво и не обращаю внимания на происходящее вокруг, пока мне на плечо не опускается тяжелая рука.
Подняв голову, я вижу коренастого мужика в добротно сшитом корсе. Спутанная борода закрывает лицо почти до самых глаз, в ухе вместо серьги – денежное кольцо, мелкий размен, на который сейчас можно купить разве что кулек исума. Он не пьян, и оттого рука на плече мне нравится еще меньше. Я делаю невозмутимое лицо и ставлю кружку на стол, чтобы в случае драки не пролить пиво зря.
– Я внимательно слушаю тебя, благородный.
– Ты не кажешься мне внимательным слушателем, благородный, – говорит мужик, и я понимаю, что и ночью по Асме с открытым лицом ходить особо не стоит. – Где-то я видел твое лицо. И мне оно не нравится.
Я поднимаюсь с лавки. На нас никто не обращает внимания – мужик говорит тихо, обращается только ко мне и выглядит прилично. Обычный горожанин, встретивший в самдуне другого обычного горожанина.
– Давно ли птица воротилась в наши края? – спрашивает мужик, глядя на меня сверху вниз.
Несмотря на то, что в Тмиру меня называют высокорослым, этот асмориец оказывается выше меня на целых полголовы. Я задираю голову и внимательно всматриваюсь в темные карие глаза.
– Птицы всегда прилетают домой с наступлением Жизни, – отвечаю я.
Мужик кивает, хлопает меня по плечу, чуть не сбив с ног и, отвернувшись, кричит хозяину, чтобы наливал пива.
– Ты переигрываешь, Орвинис, – говорю я тихо, наконец, разглядев за бородой лицо своего давнего друга. – Я тут пытаюсь не привлекать внимания, если ты не заметил.
– Рад видеть, старина! – заявляет Орвинис, открыто скалясь мне в лицо.
Он с нескрываемым удовольствием снова шарахает меня по плечу и идет за пивом, пока я растираю место удара. К счастью, на его крик только хозяин и обращает внимание. Играющие в фигурки мужчины в дальнем конце нашего стола слишком заняты, разбивая партию, одинокие посетители поглощены пивом и своими ночными думами. Я оглядываю каждого из них мимолетным взглядом, который наверняка не покажется назойливым, даже если его заметят, усаживаюсь обратно на лавку и жду.
У Орвиниса тяжелая рука. Десять Цветений в охране дома правителя, еще два – в личной охране Мланкина, в обнимку с друсом, смертоносным копьем с наконечником из железа и камня, скрепленных вместе боевым заклятием. Он настоящий силач.
Мланкин не отказался от друсов даже после того, как запретил магию. Был бы дураком, если бы отказался. Тяжелое копье в мирное время с трудом удерживал в руке взрослый мужчина. Во время боя метнуть его в противника – и пробить тело насквозь – могла даже хрупкая женщина вроде Инетис.
Орвинис возвращается с пивом, и усаживается рядом со мной на лавку. Он косится на играющих в фигурки мужчин, но ничего не говорит, когда понимает, что я заметил этот взгляд.
– Ты поздно, – говорит он. – Я жду тебя уже десять дней.
Я пожимаю плечами.
– Время сейчас такое. Слишком много на дорогах асморских воинов. Останавливают, допрашивают честной люд.
– Уже виделся с ней? – в голосе Орвиниса слышится почти благоговение.
Он знает Инетис с момента, как она приехала в Асму испуганной девчонкой шесть Цветений назад. Ему пришлось окунуть меня в колодец у дома Мланкина, когда я собрался на следующее утро после нашего приезда раскроить ему башку.
Я отпиваю из кружки, вспоминая, как это было.
– Виделся, – говорю я. – Прокрался, как вор, в дом зятя, чтобы увидеться с собственной сестрой.
– Она была жива? – глаза Орвиниса не отрываются от меня.
– Да, – говорю я, спокойно на него глядя. – Когда я был там – была жива.
Со стороны мы выглядим, как мило беседующие старые друзья. Орвинис кладет на стол руки, обхватывает ладонями кружку, смеется. Я улыбаюсь в ответ, отпиваю и причмокиваю. Пиво и в самом деле вкусное. Горьковатое, холодное, оно освежает, а не пьянит. Я неожиданно чувствую, что голоден, и вспоминаю, что не ел уже пару дней. Вечерничать здесь нечем, в самдунах обычно подают только пиво и легкие закуски. Я прошу хозяина покопаться в закромах, и он приносит пару вчерашних жаренных на угле лепешек и кусок копченого мяса. Денежные кольца в кармане бренчат уже не так радостно, как раньше, но я напоминаю себе первое правило мага – не колдовать на голодный желудок, и с чистой совестью кладу мясо на лепешку и ем.
– Несколько дней назад правитель получил известия с юга, – говорит Орвинис, пока я жую. – На одну из деревень на краю Шинироса напали разбойники с магическим оружием. Пришли из-за реки. Наделали шуму, сожгли и разграбили деревню, убили мужчин. Женщин и детей увели.
Я не перебиваю, зная, что заговорил об этом он совсем не зря.
– Мланкин отправил в Шин мигриса, чтобы разобраться, в чем дело.
Лучше бы он в вековечный лес отправил этого мигриса. С посланием для магов о том, что их изгнание окончено и можно возвращаться в мир.
Я только качаю головой и впиваюсь зубами в мясо.
Мланкин упрям, он вряд ли даже задумался над тем, чтобы снять свой запрет из-за какой-то кучки разбойников, нарушивших границу. Через Шиниру всегда лезли желающие поживиться. Ограбить пару-тройку деревень, увести скот и красивых женщин – чем не развлечение? Похоже, что на этот раз было все серьезно. С каких это пор шиниросский наместник… – Асклакин? Аскликан? – не в состоянии сам разобраться с парой десятков разбойников?
– Мигрисом поехал Чормала, – говорит Орвинис. – Мы с ним выпили на дорожку кружку-другую по старой дружбе, и он рассказал мне, что владетель дал ему очень важное задание.
– Привезти новую жену?
Орвинис отпивает из кружки.
– Нет, наследника.
– Хе-хе! – говорю я, перестав есть и глядя на него. – Ты не шутишь? Уж не хочешь ли ты сказать…
– Что наследник в Шиниросе, – утвердительно говорит Орвинис, оттирая рот рукавом корса.
Я доедаю мясо и допиваю пиво. Желудок просит еще, ему мало после двух дней вынужденной голодовки, но на этот раз я на его уговоры не поддаюсь. То, что сказал Орвинис, важно. Очень важно, и это напрямую касается цели моего приезда в Асму, если не считать, конечно, болезни Инетис.
Млакин воспитывал сына и наследника по старой традиции, которая не менялась вот уже сотню Цветений. Сразу после рождения, показав ребенка только матери и магу, который накладывал на мальчика первородное заклятие крови, правитель отдавал его мигрису. Тот забирал младенца и увозил в Шинирос или Тмиру, Хазоир или Шембучень, или даже в Алманэфрет – куда решал правитель. Мальчика помещали в выбранную наместником земли семью, где он рос как обычный ребенок, обучаясь всему тому, чему учатся обычные дети. Охота, рыбалка, работа в кузнице, уход за животными, травы. Обычно выбирали семью какого-нибудь славного воина, и тот помимо всего прочего обучал будущего правителя тонкостям своего мастерства. Мланкина растили в Тмиру, и Инетис он, видимо, заприметил еще там, когда приезжал со своим вторым отцом на ярмарку работников. Мой отец часто брал с собой нас обоих. Считал, что умение разбираться в людях не будет лишним ни парню, ни девушке.
Когда наследнику исполнялось двадцать Цветений, за ним приезжал мигрис. Без объяснения причин юношу везли в столицу, где счастливый отец-правитель и раскрывал ему тайну его рождения. Слезы, объятия, вино рекой, да здравствует син-фиоарна. Каждый ребенок, родившийся в одно Цветение с наследником, мог надеяться и ждать, что однажды в дверь его дома постучит мигрис. Весть об объявлении наследника «чудесно найденным» разбивала вдребезги немало мальчишеских мечтаний.
Но наследнику в это Цветение исполнилось только восемнадцать. Зачем мигрису везти его в столицу?
– Очень интересно, – говорю я, чувствуя, как мысли закипают в голове.
– Отличная возможность, – говорит он.
То, чего мы так долго ждали.
Мы – все те, кто потерял в пламени зажженных Мланкином костров своих близких и любимых людей.
Орвинис допивает пиво и ставит пустую кружку на стол.
– Я пока не знаю, какой дорогой они поедут, – говорит он, – но скоро узнаю.
– Я помогу тебе, – говорю я.
Играющие за дальним концом стола разражаются выкриками – они разбили партию, игра окончена, фигурок больше нет. Они поздравляют друг друга, и почему-то мне кажется, что это – добрый знак, и наша игра тоже будет удачной.
Ночь длинна, а я не хочу тратить деньги на ночлег. Орвинис уходит домой – мы с ним договорились встретиться завтра после заката, и я остаюсь один на пустой и темной рыночной площади. До встречи с Улисом еще много времени, и я могу вздремнуть, вслушиваясь в сонное дыхание большого города. Это я и решаю сделать.
Городской бродит где-то поблизости, глухо и гнусаво повторяя «расходимся по домам, расходимся» через каждые пару шагов. Я не хочу попадаться ему на глаза. В городах не чествуют бродяг, а в Асме особенно, так что я спешу спрятаться под мостиком через пересохший ручей. Тут пахнет нечистотами, и шныряют крысы. Запах напоминает мне об Инетис, мечущейся на постели в своей темной сонной, и я сжимаю зубы. Надеюсь, она сделала, что должна. Иначе завтра Мланкин перевернет весь город в поисках того, кто оставил у постели его умершей жены зуб тсыя.
Веточка мозильника и пара слов – и крысы разбегаются, напуганные темным пламенем, вспыхнувшим из ниоткуда. Огонек почти коричневого цвета, и тьму он не разгоняет, но мне этого хватит. Я нахожу более или менее чистое место и укладываюсь, завернувшись в плащ. Я устал, мысли путаются, но сон еще долго не идет ко мне. Холодный ветер дует в лицо, и я вспоминаю тот прохладный вечер в начале Жизни, когда мы приехали в Асму.
С момента, как прекрасная Лилеин перестала биться в судорогах на каменном полу своего дома и испустила по вине мага последний вздох, прошел чевьский круг – сорок два дня. Звери еще даже не съели ее тело, а безутешный вдовец уже выбрал себе новую жену. Мигрис прибыл к нам с приказом срочно явиться в Асму. Он же и принес в наш дом известие о том, что все маги обязаны в самое ближайшее время отказаться от магического знания, иначе будут сожжены на костре.
Матери пришлось бежать в ночь нашего отъезда. Я бы тоже бежал с ней, но Инетис умоляла меня остаться. Прижимая руки к груди, она просила меня сопроводить ее в дом правителя – на жизнь ли, на смерть ли – она не знала.
Отец, не знающий, что и думать, на всякий случай предложил мне поехать не с ними, а следом. Если дело коснется семьи наместника, в которой вдруг оказалось слишком много магов, то мне лучше держаться подальше.
«Инетис он не тронет, – снова и снова повторял он, расхаживая по кухне. – Не тронет».
Очаг почти погас, и только слабые отблески плясали на наших лицах. Я и Инетис сидели с отцом за закрытыми дверями и слушали тишину – и это была последняя тихая тмирунская ночь в нашей жизни.
«Он прислал за тобой, чтобы сделать новой син-фирой, девочка. Не посрами чести нашей семьи».
«За маму словечко замолви», – сказал я, но отец покачал головой и оглянулся на закрытую дверь, словно опасаясь, что нас подслушивают.
«Не говори о матери. Не навлекай на себя немилость, не думай о нас, думай о себе и своей жизни, девочка».
«Цили, – Инетис плакала, но голос ее почти не дрожал. – Цили, когда вернешься, найди маму. Обещай мне, что ты ее найдешь».
Но отец взглядом запретил мне давать такое обещание, и я промолчал в ответ.
Мы выехали засветло. Отряд, присланный правителем в помощь, уже приступил к работе. Магов хватали, допрашивали и тащили к разведенному ночью огромному костру. Многие взывали к наместнику, просили остановить бесчинства и навести порядок, но наместника уже не было в городе, а оставшийся вместо него мигрис отправлял людей по домам, грозя наказанием за неповиновение приказу владетеля.
Через четыре дня, когда мы достигли границ Асморы, нос уже начал привыкать к запаху паленых волос и горящей плоти. Меня тошнило от мозильника, которым я обмазался с ног до головы, от постоянных остановок и проверок путевых табличек, от обысков, во время которых воины заглядывали сестре за воротник. Зуб тсыя на шее будущей жены правителя вгонял в ступор. Ее нужно было сжечь на костре, но в путевой табличке было четко выбито «не чинить препятствий», и после недолгого совещания препятствий решали все-таки не чинить.
Мы приехали в Асму поздно вечером, и после сытной вечерней трапезы и пустых разговоров правитель поднялся из-за стола и протянул руку, приглашая Инетис в свою сонную. Не выдержав положенных трех дней и ночей. Да что там, он даже ночь не дал ей переночевать в чужом доме, сразу потащил в свою постель.
Наутро Мланкин объявил, что он ценит время наместника, а потому уже сегодня его дочь сможет дать обеты. Конечно, для этого ей нужно будет отказаться от магии, но это – вопрос решенный.
Инетис, бледная как смерть, утренничала, не поднимая глаз. Я дождался, пока трапеза закончится, и навестил сестру в саду, куда она вышла прогуляться. Инетис не смотрела на меня, рассказывая о принятом решении. При словах «я откажусь от магии» в голове у меня что-то вспыхнуло, и следующее, что я помню – Орвинис держит меня вниз головой над колодцем и спрашивает, готов ли я искупаться.
С трудом Инетис удалось уговорить его не рассказывать ничего Мланкину. Использовала ли она магию или просто очаровала Орвиниса своей искренностью и молодостью – я не знаю до сих пор. Я умолял сестру не отказываться от магии, но ночь с Мланкином словно лишила ее разума. Даже мои слова о родительском запрете не смогли остановить Инетис.
Грязь и пот. Пот и грязь.
Шесть Цветений пролетели как один день.
Прекрасные волосы Инетис не похожи больше на крыло ворона, они тусклы и спутаны. Ее глаза не кажутся больше сверкающими драгоценными камнями, они мутны, как вода Игмы в начале Холодов.
Моя сестра стала старухой.
Моя мать умерла.
Мланкин потерял жену и решил наказать за это тысячи неповинных людей. Не только маги пострадали от его запрета. Мой отец никогда не оправится от смерти матери, я никогда не смогу ходить по Асморанте открыто, не пряча свою магическую сущность за ароматом мозильника.
В тусклом свете пламени зуб тсыя кажется черным. Я держу его на ладони, рассматривая, разглядывая – словно впервые. Капля дождя, занесенная ветром под мост, напоминает мне о времени. Я тушу огонь, заворачиваюсь в плащ и засыпаю тревожным сном.
5. ОТШЕЛЬНИЦА
Живот сводит от голода, но я упрямо бреду по лесу. Ветер шумит в верхушках деревьев, и я слышу в шелесте листвы голос Мастера. Он говорит, что я почти пришла. Что осталось еще немного, и я окажусь на дальней поляне, где всегда царит ночь, и деревья танцуют свою магическую пляску, сбивая с толку случайно забредших путников. Голос Мастера звучит так живо, что я с трудом удерживаюсь от желания обернуться и посмотреть, не идет ли он за мной. Но в вековечном лесу лучше не оглядываться назад. Всякое может привидеться. Шагнешь навстречу мороку, покинешь тропу – и потеряешься навсегда. Я улыбаюсь про себя и иду вперед, и гляжу только вперед. Дальняя поляна и правда уже совсем близко. Немного осталось.
Я задерживаюсь на мгновение, когда неожиданно тропа делает поворот, уводя меня на закатную сторону. Полные луны, ярко освещающие лес, вдруг скрываются за неизвестно откуда взявшимися облаками, дует ветер. Верный знак – я уже совсем близко.
Я запахиваю корс, чтобы ветер не смог забраться под легкую рубушу из домотканого полотна, и иду медленнее. Главное теперь – не пропустить место развилки. За ней и начинается нужная мне тропа.
Еще пара десятков шагов, и я вижу ее. Тонкая серебристая ниточка, почти незаметная человеческому глазу. Она убегает в сторону от основной тропы и тут же пропадает из виду. Я сжимаю в руке пучок дорожной травы, которая поможет мне не сбиться с пути, и ступаю на серебристую тропку. И все меняется.
Над головой уже не темное, затянутое тучами небо, оно становится светлым, словно в преддверии рассвета. Вот только до рассвета еще далеко. Две луны, Чевь и Черь, бегут по небу друг за другом, пытаясь поймать, и сегодня они светят ярче солнца, особенно на дальней поляне.
Я раздвигаю руками закрывающие обзор кусты и оказываюсь там, куда шла.
Небольшая поляна, шагов двадцать от края до края, встречает меня молчанием. Дивнотравье колышется под легким дуновением ветра, но шелеста не слышно. Ночные жуки прыскают у меня из-под ног, когда я выхожу из леса и иду вперед. Я чувствую, как поднимаются дыбом волоски у меня на шее.
Магия. Много магии. Так много магии.
Я высматриваю травы, которые мне нужны, не забывая оглядываться по сторонам. Вековечный лес – все-таки лес. Ночью тут бродят звери, и мне не хотелось бы с ними встречаться.
Полные луны ярко сияют в небе, и все видно почти как днем. Я наклоняюсь, разглядев в дивнотравье нужное мне растение. Да, это оно. Достав из кармана корса кусочек ткани, я аккуратно срываю и складываю в него траву. Стебелек к стебельку, травинка к травинке. Я набираю понемногу каждой из трав, заказанной Мастером, заворачивая по отдельности дымнохмырник, мордяник, шушорост, конь-траву. Класть их вместе нельзя, магия в них слишком разная, и они просто утратят свою силу, пока я донесу свертки до дома Мастера. Мне приходится внимательно вглядываться в травы, чтобы не пропустить нужную. Тонкие усики дымнохмырника кажутся сделанными из золота. Круглые пестрые головки шушороста могут запросто рассыпаться в пыль, если коснуться их левой рукой. Грива конь-травы развевается по ветру и, срывая ее, я слышу легкое ржание.
Но наконец все травы собраны. Сломав жесткий стебель мордяника, я высыпаю в последний сверток крошечные зеленые семена, заворачиваю и убираю в карман. Все, можно возвращаться.
Я нащупываю за пазухой пучок дорожной травы, разворачиваюсь и иду назад, к лесу. Луны заливают поляну ярким светом, но за ее краем все темно, и на мгновение мне становится не по себе. Какая-то тень проносится мимо меня, опережая, и я едва сдерживаю рвущийся наружу крик.
Это морок двоелуния, защищающий поляну от чужаков. Безымянная тень, с которой лучше не связываться, если не хочешь остаться на поляне до следующего двоелуния.
Я отворачиваюсь и иду. Быстрее, быстрее.
Несколько шагов – и я оказываюсь под спасительной лесной сенью, и морок пропадает. Вот и серебристая тропинка, которая приведет меня к большой тропе. Я выдыхаю, только сейчас понимая, что переставала дышать. Руки вспотели, я вытираю ладони о ткань корса, пытаясь унять сердцебиение.
Вокруг снова темно, луны кажутся далекими и маленькими. Чевь почти догнала свою сестрицу, и я понимаю, что мне нужно торопиться. Я почти бегу по серебристой тропинке, дыхание со свистом вырывается из груди.
Быстрее, быстрее.
Вот и тропа. Я делаю шаг – и серебристая нить исчезает, растворяясь в воздухе и оставляя после себя легкий аромат мозильника, травы, которая в здешних местах не растет, но запах которой я знаю. Мастер учил меня готовить из него зелье смертельной невидимости. Две части корней мозильника, часть воды, две капли крови мага – и в теплое место на двадцать дней. Потом перемешать человеческой костью и добавить две щепотки лисьей печени. Поджечь – и то, что останется, ссыпать во флакончик.
Всего лишь десять дней будет действовать зелье. За эти десять дней нужно успеть высыпать его в постель к тому, кому они предназначено. Человек проводит в своей постели ночь – и наутро начинает чахнуть и увядать. Руки и ноги становятся прозрачными, голос – тихим. Пораженный заклятьем не может удержать в руках чашу с водой, пища не попадает в прозрачный рот. Конечно, каждый более или менее знакомый с магией заподозрит здесь чары. Но убить соперника, не оставив следов, зелье помогает.
