Текст книги "Бессмертный избранный (СИ)"

Автор книги: София Андреевич

Соавторы: Юлия Леру
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Я забыл о том, что на стороне врага есть магическая сила.

Один из бросившихся за мной в погоню был магом. Земля ушла у меня из-под ног, когда я почти достиг края оврага, корни, в которые я упирался, скрылись в глубине. Я кое-как сумел выбраться наверх, загребая землю руками и цепляясь за камни, которые так и норовили рассыпаться под пальцами. Перекатившись, я вскочил на ноги, и они уже были рядом.

Длинный зазубренный меч со свистом рассек воздух, разрезая ткань рубуши. Вспоров кожу, кончик меча вонзился в мою плоть, но я не почувствовал боли. Только отпрыгнув в сторону, чтоб увернуться от удара, который должен был снести мне голову, я ощутил ее – и запах крови, мгновенно пропитавшей одежду.

Я взмахнул мечом снизу вверх так резко, что выбил одного из нападавших из седла. Он упал на землю, обливаясь кровью из распоротого живота, и закричал.

Я застыл на месте всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Удар – и рука налилась свинцом. Я выронил меч и отступил, понимая, что теряю его, но зная, что наклонюсь – и не смогу выпрямиться. Разбойники двинулись на меня, не спеша, улыбаясь зачерненными зубами, сжимая в руках мечи. Тонкие лезвия уже не блестели на солнце. Они были покрыты кровью.

Я слышал, как внизу кричат. Дети. Женщины. Животные. Внизу происходило страшное, и если я не приведу помощь, нас никто не спасет.

Я мог бы умереть, глядя в глаза врагу. Но моя смерть была бы бесполезной. Отец учил меня не отступать перед лицом опасности, но думать, решать самому, когда стоит пожертвовать даром жизни, а когда стоит ее сохранить.

Я принял правильное решение. Я развернулся и побежал. Прижимая руку к животу, спотыкаясь и едва не падая, я рванул к вековечному лесу. Я ступил ногой на лесную тропу, когда под лопатку мне вонзилась отравленная стрела.

– Что с моей матерью? – спрашиваю я наместника, и он пожимает плечами.

– Тебе стоит отправиться в тот поселок. Узнаешь судьбу своих родных там. Но сначала ты должен дождаться мигриса. Я дам тебе место в доме. Ты сможешь сменить одежду. Кто-то из девушек заштопает тебе рану.

Он смотрит на меня, и я знаю, что за вопрос вертится у наместника на языке.

– Я не принес с собой ничего из леса, – говорю я, и Асклакин изображает удивление, которого не чувствует. Я должен это сказать, иначе он прикажет своим людям обыскать меня. – На мне только повязка. Я сожгу ее, когда сменю одежду.

Асклакин подходит ближе и наклоняется, глядя мне в глаза. Я чувствую его смрадное дыхание, но не морщусь и не подаю виду. Наместник обнюхивает меня так, как кошка обнюхивает кусок мяса, прежде чем вонзить в него зубы. Отстраняется, сжимая губы в тонкую линию.

– Я не чувствую от тебя запаха магии, – говорит он, и я едва сдерживаю изумление. Этот пьяница так же далек от магии, как Шин от Асмы. Он подходит к двери и кого-то зовет. – Что ж, Серпетис, тебя проводят. Отдыхай. Набирайся сил.

– Я бы хотел узнать о судьбе своей матери, – говорю я, твердо глядя на него.

Асклакин дергает головой.

– Ты узнаешь. Я пошлю кого-нибудь. Я не знал твоего отца, но слышал о нем.

– Он отзывался о тебе, как о строгом и сильном фиуре, – говорю я правду. – Спасибо за эту услугу, фиур Асклакин. Я отплачу тебе за нее, когда восстановлю свою деревню.

В сонной появляется молоденькая девушка, почти девочка. Она краснеет, поймав взгляд наместника, и я почти рад, что не вижу того, что видит в этом взгляде она.

– Проводи фиоарну в комнату моего брата, Нуталея, – говорит наместник.

Я снова удивлен – на этот раз именем девушки. Нуталея – имя, больше подходящее уроженке степей Алманэфрета, а вовсе не жительнице приречных земель. Что алманэфретка делает в доме наместника Шинироса? Что одна из тех, которым запрещают даже из дома выходить до брачного обряда, делает в сонной мужчины, с которым не связана обетами?

– Пойдем за мной, фиоарна, – говорит Нуталея, и я явственно слышу в ее голосе акцент.

И страх.

Я благодарю фиура, на этот раз за гостеприимство, и отправляюсь вслед за девушкой по коридору. Дом наместника не очень большой, и все комнаты находятся рядом друг с другом. Мы заворачиваем за угол – и вот уже дверь. Я открываю ее и оказываюсь в другой сонной. Похоже, меня здесь ждали. На столе разложены швейные принадлежности, горит очаг, на кровати приготовлена рубуша.

– Наместник сказал, тебе нужно помыться, – говорит позади меня Нуталея.

Я переступаю порог, чувствуя, как тепло комнаты обволакивает мое тело. У очага стоит большой чан с водой, а рядом – корыто, в котором можно искупаться. На столе ждет чаша с каким-то отваром. От нее поднимается пар. Приблизившись, я ощущаю чуть сладковатый запах незнакомых трав.

– Выпей, это поможет тебе обрести силы, – говорит Нуталея, и я оборачиваюсь. Она входит в комнату вместе со мной, закрывает дверь. Ее глаза не отрываются от моего лица. – Что-то еще, фиоарна?

Солнечные лучи скользят по ее смуглому лицу, и я вижу, как оно заливается румянцем, когда она замечает, что и я тоже разглядываю ее.

– Ты хочешь остаться здесь? – спрашиваю я ее прямо.

Она молчит, и я скидываю сначала корс, а потом и рубушу. Девушка не ахает, увидев, что на животе ткань стала алого цвета, не ахает она и когда видит мою рану. Я кладу одежду на камень у стены и осматриваю рану. Отшельница хорошо над ней поработала, и она открылась не полностью. Я разглядываю след от удара по плечу, он выглядит намного лучше. Шрам красный, но скоро потемнеет и скроется за загаром. Я сжимаю зубы при мысли о том, что без магии такие раны так хорошо не заживают, но потом вспоминаю слова отшельницы.

Она говорила, что лечит меня только травами. Она не могла мне солгать, иначе бы сразу лишилась своей магии. Вряд ли она стала бы рисковать своим даром из-за меня.

– Ужасные раны, – говорит Нуталея совсем рядом. – Выпей отвар и садись, я промою их, а потом наложу повязку. Здесь ничего не нужно зашивать. Все исцелится само.

Она касается рукой моего плеча, заставляя меня опуститься на камень. Подает чашу, и я пью. Напиток вовсе не сладкий. Он горький, как смола юмы, которую в детстве мы жевали, чтобы отбелить зубы. Может, в нем она и есть.

Нуталея забирает у меня пустую чашу, берет со стола кусок ткани, набирает в ковш воды из чана. Намочив тряпку, бережно проводит по окровавленной коже, стирая кровь.

– Как зовут тебя, фиоарна? – спрашивает, не глядя на меня.

Ее руки теплые и мягкие, а прикосновения легкие и быстрые. Кто же она такая и кем приходится наместнику Шинироса?

– Серпетис, – говорю я.

– Твои раны очень хорошо заживают, Серпетис. Та, что на спине, уже затянулась. – Нуталея смывает остатки крови с моего живота и быстро и ловко накладывает чистую повязку сначала на эту рану, а потом и на рану на плече. Поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. – Раздевайся. Я помогу тебе помыться.

И я снимаю одежду, и она моет меня, а потом я ложусь в постель и засыпаю, сквозь сон смутно почувствовав, что она ложится рядом.

– Почему твои волосы поседели так рано? – спрашивает Нуталея утром.

Я открываю глаза и вижу, что она сидит на краешке кровати и разглядывает меня. Зачем она осталась со мной? Я не просил ее об этом. Мне точно не нужны неприятности от наместника, чью подругу, похоже, не смущает чужая постель и чужая нагота.

– Ты кажешься молодым, Серпетис. Сколько ты уже живешь?

Я ощупываю повязку, прежде чем ей ответить. Она сухая, как и повязка на руке. Я сажусь на постели, заставив Нуталею подвинуться, разминаю затекшую за ночь шею. Тому, кто всю жизнь спит на соломе, никогда не привыкнуть к мягким пуховым подушкам.

– Мне восемнадцать Цветений.

– Уже мужчина, – смеется она, качая головой, и протягивает руку, чтобы коснуться моего бедра. Взглядом я останавливаю ее движение, и рука повисает в воздухе. В глазах Нуталеи я вижу обиду. – Тебе было неприятно рядом со мной, Серпетис?

Я вижу, что моей одежды нет. Видимо, наместник отдал приказ постирать ее. Для меня приготовлена другая, и мне это не нравится. Как будто Асклакин нарочно заставляет меня принимать свои милости, чтобы сделать должником.

– Где моя одежда?

– Она еще не высохла, – отвечает она. – Я принесу ее позже. Я почистила твой корс, постирала в ручье рубушу. Фиур дал тебе рубушу и корс своего сына. Он одного возраста с тобой.

– Хорошо, – говорю я, чувствуя, что болтовня Нуталеи меня уже утомляет. – Иди. Передай фиуру, что я к нему зайду, когда оденусь.

В глазах ее плещется гнев, но она не позволяет себе резких слов. Только кивает и выходит, забрав с собой старую повязку, которую обещает сжечь в огне кухонного очага. Я почти не обращаю на ее слова внимания. Уже утро, а значит, скоро приедет мигрис. Мне лучше быть готовым.

Я сажусь на постель и одеваюсь. Свободные штаны-сокрис с широким кушаком, серая рубуша с длинными рукавами – из добротного материала, ладно скроенная, сшитая для сына наместника, а вовсе не для незваного гостя, принесшего дурные вести. Все мне почти впору. Я умываюсь водой из чана и провожу мокрой рукой по волосам. Наместник наверняка уже проснулся, и мне стоит навестить его.

Я распахиваю окно, впуская в комнату воздух. Ветер доносит до меня разговоры болтающихся поблизости людей. Они произносят слова так же, как произносят их дома. На какое-то мгновение мне кажется, что в своей деревне. Всего лишь мгновение – а потом дверь позади открывается, и голос фиура возвращает меня в настоящее.

– Мигрис прибудет вечером, фиоарна. Я хочу, чтобы ты поел со мной в моем доме.

Я оборачиваюсь. Асклакин стоит в дверях и говорит со мной, но взгляд его мечется по сонной, как будто пытается что-то отыскать. Вот он задерживается на смятой постели. Становится острее.

– Девушка… оставалась здесь на ночь? – спрашивает фиур, переводя взгляд на меня. Его голос чуть заметно дрожит, но я бы не заметил этой дрожи, если бы не прислушивался. – Ответь, она была с тобой?

Я с трудом подавляю гнев, но из голоса изгнать его все равно не удается.

– Я ценю твое гостеприимство, фиур, но допрашивать меня даже ты не имеешь права.

Асклакин делает вид, что смущен, хотя глаза говорят о том, что мои слова его злят.

– Эта девушка мне, как дочь, – говорит он. – Я беспокоюсь о ее судьбе.

– Это благородно, – говорю я так, словно верю ему.

Теперь у меня не остается сомнений насчет отношения наместника к Нуталее. Они делят постель – его преувеличенно бодрый голос, его бегающий взгляд говорят мне об этом. Я жалею о том, что позволил этой девке остаться здесь, но вчера я слишком устал и вымотался. Я провалился в сон, едва коснулся головой этой неудобной подушки.

– Мне понятно твое беспокойство, фиур, – продолжаю я, чувствуя легкое раздражение оттого, что оказался впутанным в постельные дела этого старика. – Девушка оставалась здесь, но по собственной воле. Можешь спросить ее.

Глаза его наливаются кровью, но я еще не закончил.

– Я клянусь памятью отца, что не тронул ее и пальцем.

Наместник хочет спросить что-то еще, но я уже сыт этой игрой. Я отхожу от окна, беру с постели корс и поворачиваюсь к Асклакину.

– Я готов идти.

– Как тебе платье моего сына? – спрашивает он.

Я понимаю намек – я должен был сразу поблагодарить его, но от раздражения забыл это сделать.

– Оно отлично сшито, – говорю я. – Я снова у тебя в долгу, фиур.

Асклакин довольно прищуривается, разворачивается и выходит из сонной. Я следую за ним, хоть он меня и не позвал. Я не знаю, когда приедет мигрис. Он наверняка останется на ночь после дороги, и мне предстоит вернуться в эту комнату и в эту постель.

Мы проходим по коридору мимо сонной наместника, где он встретил меня накануне, и идем дальше. Сегодня я уже обращаю внимание на то, что вчера из-за боли и усталости пропустил. Мне не приходится, разглядывая, замедлять шаг – наместник не торопится, идет медленно и степенно. Даже слишком медленно, как будто надеется наткнуться на кого-то по пути.

Но в доме тихо. Лишь на улице слышны голоса, и среди них колокольчиком заливается голос Нуталеи. Я отмечаю это – и тут же выбрасываю образ девушки из головы. Я уже потерял к ней всякий интерес.

Дом наместника построен из камня, но полы в нем деревянные, и половицы тихонько скрипят под нашими ногами. Сонные расположены только по одну сторону коридора, их окна открываются на конюшню и курятник. В городах северного Шинироса такие постройки не редкость, но на юге, ближе к реке, города либо бедны, либо вообще зачахли, превратившись в большие деревни, и каменные дома там встречаются нечасто.

Новые дома сейчас строятся из глины, которой по берегам Шиниру в избытке. Древесины достать в тех краях не составит труда, вот только вряд ли кто-то рискнет срубить в вековечном лесу даже ветку. После того, как туда согнали всех магов, он был объявлен запретным, а его древесину стали называть проклятой. Говорили, что маги наложили на нее особые чары, и теперь могут подчинять себе тех, в чьих домах есть хоть чахлая веточка, хоть бревнышко из вековечного леса. Многие не верили этим россказням, но были те, кто отказывался входить в дом, если видел там хоть одну деревяшку.

Видеть дерево в доме фиура Шинироса было странно, но я не думал, что Асклакин играет с судьбой. Скорее всего, заказал древесину где-то на севере. Вековечный лес был самым большим, но не единственным лесом в Шиниросе. Правда, кое-кто говорил, что магам подчиняется все деревянное. Но отец считал эти слухи глупыми. Так недолго дойти и до воздуха, властью над которым маги тоже обладают. Назвать его проклятым не составит труда, только вот что же делать с теми, кто им дышит?

Асклакин останавливается перед запертой дверью в самом конце коридора и открывает мне дверь. Это кухня. Жарко горит очаг, кипит вода в подвешенном над ним котелке. На чисто выскобленном столе – еще котелок, поменьше. В нем аппетитно дымится каша, как видно, только что снятая с огня. Приставленная к кухне работница возится на столе у окна с тестом, что-то заворачивает в вырезанные из него маленькие квадраты. Она не оборачивается, и Асклакин не делает ей замечания. Он вообще ведет себя так, словно мы тут одни. Я не знаю, хорошо это или плохо. Своих работников отец приучал к порядку, иногда поднимал на них руку, часто покрикивал. Я вырос с осознанием того, что работник должен уважать своего хозяина, хотя бы за то, что тот дает ему кров и еду за его труд. Отец сам выбирал работников, сам ездил в Шин во время большой ярмарки перед наступлением Холодов. Мне говорил, что еще рано, что не набита рука и не навострен глаз.

В эти Холода мы должны были ехать в Шин вместе.

– Садись, фиоарна, – говорит Асклакин, первым усаживаясь на длинную деревянную лавку.

Мы утренничаем. Каша наваристая, в ней много мяса и масла, она даже слишком жирная для меня. Наместник заводит разговор ни о чем, говорит о Шиниру, которая только недавно вошла в русло после половодья, о своем сыне, который должен скоро откуда-то вернуться, о том, как беспокоит его угроза на границе.

Женщина забирает у нас пустые блюда и черпаки. Ее смуглое лицо ничего не выражает, испачканные мукой руки двигаются почти лениво. Наместник не замечает ее, но она и сама, кажется, витает мыслями где-то в другом месте. Поставив перед нами чаши и наполнив их вином, она возвращается к тесту и начинает закидывать наполненные начинкой квадратики в кипящую воду.

– Вино шиниросское, из Веркшин, – говорит наместник, причмокивая. – Все-таки у нас оно самое лучшее.

Я не пробовал вина из других мест, потому только киваю и осушаю чашку.

– Я намерен проехать по городу сегодня, заглянуть на рынок за гиржей, – говорит наместник, имея в виду часть дохода, которую в больших городах наместник собирает с рынков и ремесленных домов для собственных нужд.

В нашей деревне гиржу не собирали. Ремесленники были наперечет: кузнец, скорняк, гончар, травник, шорник. Отец просто брал то, что ему было нужно. Демерелис как раз собиралась сделать подковы для одной из отцовских кобыл, когда на нас напали.

Я снова думаю о нападении. Разбойники заставили наших лошадей сбеситься – но этого бы не случилось, если бы шорнику и кузнецу помогали маги.

Чары в узде и подкове были обычным делом еще шесть Цветений назад. Кровь хозяина. Волос лошади. Маг смешивал все в ступке, потом что-то шептал – и одну половину смеси выливал в расплавленное железо, из которого кузнец делал подкову, а остатками хорошенько мазал узду. Лошадь слушалась хозяина, как ребенок – свою мать. Кони не бросились бы врассыпную, не стали бы топтать своих хозяев, если бы с нами была магия.

Я не хочу об этом думать, но мысли сами лезут в голову. Резко поставив чашу на стол, я поднимаюсь. Асклакин удивленно смотрит на меня, а кухонная даже не вздрагивает – так и стоит спиной к нам, помешивая черпаком с длинной ручкой варево в котелке.

– Если ты не против, фиур, я хотел бы пройтись по городу, – говорю я.

Он только пожимает плечами. Сбор гиржи – дело почти личное, да и не было прямого приглашения, так что это не отказ.

– Как угодно, фиоарна. Только не заблудись. – Фиур усмехается, но по-доброму. – Город у нас большой.

– Твой дом все знают, – говорю я. – Если потеряюсь – доведут.

Я выхожу из кухни, оставив наместника допивать свое вино. Начинать трапезу нужно с хозяином дома, но заканчивает ее каждый сам – так заведено еще с древних времен, и этот обычай в Шиниросе еще соблюдается.

Отец в меру сил пытался научить меня этим тонкостям. В Асморе, говорил он, традиции уже почти не чтут. Едят после заката, пьют вино с гостями допьяна и не хранят верность обетам. Но Шинирос слишком стар, чтобы меняться и изменять себе. Слишком близок к нам вековечный лес, и маги, которые жили и умирали всегда по своим традициям, и потому мы чтим и помним обычаи предков, живших за сотни Цветений до нас.

Мне нечего с собой брать. Я бы зачерпнул из колодца воды, но фляжка моя осталась дома, в деревне, которой больше нет, и я не хочу просить Асклакина еще об одной милости.

– Куда-то собрался, фиоарна? – окликает меня на выходе голос Нуталеи.

Я делаю вид, что не заметил, и, распахнув плетеную дверь, выхожу на улицу.

3. ПРАВИТЕЛЬНИЦА

Я не знаю, сколько пришло времени, не знаю, как долго лежу здесь, на пропитанных кровью и потом простынях из тончайшего оштанского полотна. Волосы спутаны и мокры, на губах – язвы, а в сердце – бездна, наполненная до краев невыносимой болью.

Я плачу без стонов и крика. Глотаю слезы, чтобы не увидели сонные девушки, то и дело взбивающие подушки и прикладывающие мокрую тряпку к моему лбу. Лихорадка жжет меня огнем, спекая внутренности в один кровавый комок. Глупые тряпки и глупые девки. Они не помогут, потому что ничто во всей Цветущей равнине не может погасить огонь магии, горящий внутри меня.

Сегодня все стало намного хуже. Мне кажется, я уже слышу вдали звон колокольчиков – верный признак того, что смерть на пороге. Колокольчики укажут путь моей звезде жизни, когда я умру. Она покинет меня и отправится во тьму, туда, где гаснут другие звезды. Но я не хочу отдавать свое молодое тело земляным тварям. Не хочу закрывать глаза и уходить в вечную тьму, которую только в самом конце времени озарит вспышка нового рождения.

Я хочу ласкать своего мужа, хочу ощущать рядом с собой его сильное тело, хочу растить сына, хочу родить еще детей.

Я пытаюсь убедить себя в том, что я сильная. Инетис, дочь тмирунского наместника, жена правителя Асморанты, мать его младшего сына, не привыкла отступать перед трудностями. Отец говорил, что я похожа на него. Такая же добрая и светлая, острая как зуб тсыя, искренняя, как полная луна Чевь. Я не могу умереть, не дожив до конца двадцать шестого Цветения.

Я должна бороться.

Закрыв глаза, я чувствую, как тело покрывается липким потом. Губы у меня потрескались от жара, и я больше не могу говорить – только шептать – и не могу плакать – только хныкать и стонать от боли, разъедающей плоть.

Мне больно. Мне страшно.

В комнате пахнет моим телом, немытым, грязным, горячим. Мланкин не заходит сюда со вчерашнего дня. Он суеверен, он боится лихорадки. Травники наверняка сказали ему, что я умру. Лихорадка сожжет меня дотла. Меня понесут к лесу, чтобы похоронить, и мое тело рассыплется в пепел уже по дороге.

Я, Инетис, стану горсткой золы, и все потому что не сдержала слова, данного давным-давно своему Мастеру. Я обещала хранить магическое знание, даже когда стану женой правителя Цветущей долины. Обещала не отрекаться от магии и передать свои знания ребенку, которого рожу от Мланкина.

Я не смогла.

Мланкин ненавидит магов. Его отец умер от лихорадки, и маги не смогли исцелить его. Первая жена и мать наследника, прекрасная Лилеин, отравилась магическим питьем, которое должно было вернуть ей здоровье после женского недомогания. Она упала на пол прямо в кухне, сделав один-единственный глоток, и долго корчилась в судорогах, изрыгая из себя кровь и черную флегму, пока Мастер, приготовивший питье, бестолково бегал вокруг и что-то бормотал. Слюна изо рта прекрасной Лилеин капала на пол и застывала блестящими черными лужицами. Я видела эти лужицы. Они до сих пор там, хотя прошло уже шесть Цветений.

Блестят. Пугают. Напоминают.

Шесть Цветений назад своим указом Мланкин объявил преступной магию по всей Асморанте. Мастерам запретили появляться в городах, запретили открытое колдовство под страхом немедленной смерти. Любой горожанин мог донести на своего соседа, если заподозрит его в применении магии. Лгать маги не могли. Они признавались во всех своих темных делах, хоть и знали, что обрекают себя на смерть.

И умирали.

Мланкин казнил самых сильных и дерзких. Он заставил меня ходить с ним, смотреть на эти казни. Я видела знакомые лица, слышала знакомые голоса. Маг, который заговорил мой молочный зуб, умирал дольше остальных. Его сварили живьем в маслах, которыми натирают больные суставы. Некоторых магов заставляли выпить приготовленный ими же яд. Кого-то просто обезглавливали и сжигали голову на огне, чтобы никакой другой маг потом не смог вернуть убитого к жизни.

Я упала в обморок на первой казни. Спустя четыре Цветения, когда непокорных магов в землях Асморы уже осталось немного, и казни перестали быть каждодневными, я научилась сдерживать себя. Я ходила смотреть их даже беременной, хоть Мланкин и не заставлял меня тогда. Потому что боялась увидеть – и одновременно пропустить – смерть своей матери.

Теперь я почти жалела о том, что ее не казнили.

Кто-то вносит доску с едой. Я чувствую запах свежего хлеба, жареного мяса, но рот не наполняется слюной, хотя я не ела уже два дня. Я слишком слаба. Слишком устала.

– Тебе нужно поесть, фиуро, – говорит сонная, и я узнаю голос Сминис. Она приехала со мной из Тмиру, и она – единственная, кто еще называет меня фиуро, хотя уже шестое Цветение я – жена правителя, син-фира, а не просто дочь наместника. – Давайте же. Старая Сминис старалась для тебя.

Я открываю слезящиеся глаза и гляжу на нее. Она строго смотрит в ответ, смуглое лицо кажется почти черным в полумраке комнаты. На доске в углублении лежит хлеб, в своих углублениях стоят миска с мясом в соусе из трав и кувшин с молоком. Плотные стебли зеленого лучка так и ждут, чтобы я впилась в них зубами.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

Сминис ставит доску на каменный постамент у кровати. Она глухо стучит, и этот звук заставляет меня поморщиться. В моем прежнем доме, в Зусе, все было из дерева. Мланкин не любит дерево, потому что дерево можно заговорить. Ему можно приказать рассыпаться в пыль, вспыхнуть или сгнить. Холодному асморскому камню магия не страшна. Даже самые сильные Мастера не могут властвовать над ним. Мланкин поместил меня в эту каменную клетку, чтобы спрятать от магии.

Но она нашла меня. Все равно нашла.

– Давай-ка попьем молочка, – говорит Сминис, наливая из кувшина в глиняную кружку. – Тебе нужно пить. Ты горишь, фиуро. Огонь жжет тебя. Вода поможет его погасить.

Она ставит кружку рядом с кувшином и поворачивается ко мне. Синие глаза мягко смотрят на меня. Полная смуглая рука обхватывает меня за плечи и легко приподнимает, пока другая рука укладывает подушки повыше.

– Попьем молочка, фиуро.

Я покорно киваю, хотя знаю, что затея это бесполезная. Сминис подносит кружку к моим губам, чтобы я сделала глоток. Молоко холодное, но, попадая на мои губы, оно закипает, вспенивается и чернеет. Я не могу его проглотить, это больше не молоко, это пленка свернувшегося жира. Сминис качает головой и отставляет кружку прочь. Она вытирает мне губы и пробует снова. Я снова жадно приникаю к кружке, чтобы со стоном отстраниться, когда горячая пена обжигает мне рот.

– Я… не… – это все, что удается выдавить из себя. В горле словно засели дзуры – противная мошкара, которая в Цветение вьется в комнатах и набивается в глаза и рот. – Не… мо…

Сминис отставляет кружку и качает головой. Мы пробуем мясо – и куски чернеют и обугливаются, стоит лишь прикоснуться к ним языком. Я жую лук, и он скручивается в твердую соломку у меня во рту. Я не могу ничего проглотить, я не могу выпить даже глоток воды. Лихорадка жжет меня изнутри. Она превратит меня в пепел, и с этим ничего нельзя сделать.

Ничего.

– Уй… ди, – прошу я, когда сил больше не остается. – Все… Не мо… гу.

Сминис долго смотрит на меня, и в глазах ее я вижу слезы.

Да, милая моя, да. Твоя хозяйка скоро умрет, но ты не печалься. Хозяин найдет себе новую жену, еще красивее, еще моложе и без магии. И она станет матерью его новых детей и мачехой наследнику и моему несчастному маленькому сыну. И они будут жить, пока звезда жизни не покинет их тела.

А я умру.

Сминис забирает еду. Я знаю, что она не выбросит ее, съест сама и поделится со своей дочерью, косоглазой Рушунин. Рушунин и Сминис не бросят моего сына, когда его мама умрет. Они не позволят новой жене отца обижать его.

Я закрываю глаза. Попытка поесть совсем меня истощила. Сердце под тонкой рубушей бьется все тяжелее. Словно пытается продраться сквозь накатывающий жар, словно пытается выгнать из себя закипающую кровь.

Тук. Тук. Тук.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу, как где-то снаружи плачет ребенок. Ржет лошадь. Смеется какой-то мужчина. Лает собака.

Эти люди останутся живы, когда я умру. Эти животные даже не запомнили меня, и им все равно, чья рука кинет кость и нальет воды рано утром.

Тук. Тук. Тук.

Я слышу чьи-то шаги по коридору, и, открыв глаза, замечаю, что наступил вечер. Я и не заметила, как уснула. В последнее время сон и явь часто мешаются в моем рассудке, и я теперь даже не знаю, кормила ли меня старая Сминис, или мне это приснилось. И только легкий привкус сгоревшего молока на губах говорит мне, что это все-таки было на самом деле.

Я гляжу в потолок и слушаю, как приближаются шаги. Они торопливые, и вот я уже различаю их. Идут двое. Одна поступь – тяжелая, мужская. Вторая пара ног семенит. Это или женщина, или ребенок, и неожиданная мысль закрадывается ко мне в голову, заставляя усталое сердце наполниться надеждой.

Может быть, мой мальчик пришел навестить меня? Мой Кмерлан, мой фиоарна, мой сынок. От меня ему достались лишь темные кудрявые волосы, глазами же, черными как ночь, и носом, вздернутым кверху, он пошел в отца. И характер у него отцовский, твердый, решительный. Он будет хорошим воином. Хорошим помощником своему отцу.

Мланкин уже начал учить сына держаться в седле и стрелять из лука. И ненавидеть магию. Кмерлан презирает колдовство так же сильно, как и его отец. И по приказу отца не заходил в мою комнату с тех самых пор, как во мне вспыхнуло магическое пламя.

Я не виню его.

Я так надеюсь, что это он.

Шаги приближаются, и вот уже в комнате с факелом в руке появляется мой муж. Мланкин, правитель Асморанты, владетель Асморы и семи земель Цветущей равнины: Тмиру, Шинироса, Хазоира, Северного и Южного Алманэфрета и области Шембучень. Он красив и статен, мой муж. Заплетенные в косы светлые волосы блестят в свете факела, и я вспоминаю наши ночи на хозяйском ложе и свои руки, перебирающие тяжелые пряди. Все это кажется таким далеким.

Все это не вернется никогда.

Муж ведет за руку мальчика в легком ночном одеянии, и я чувствую, как быстро-быстро бьется мое сердце. Мой сын. Мой сын пришел меня навестить.

Я пытаюсь изобразить улыбку, но она, должно быть, ужасна. Сын вздрагивает и отводит глаза, хоть и пытается тут же взять себя в руки. Его отец тоже еле заметно сжимает губы, глядя на меня. Мне хочется обнять их – и одновременно закрыть лицо руками, чтобы они не видели меня такой.

– Сминис сказала, тебе стало хуже, – говорит Мланкин. – Она сказала, что лихорадка уже подбирается к твоему сердцу. Я вижу черные пятна на твоем одеянии. Завтра или послезавтра ты умрешь.

Он не щадит меня, потому что знает, что в случившемся виновата я сама. Но я устала, мне страшно и больно, и я хочу пощады. Я прошу о ней своим взглядом, умоляю, молча закусив губу и не отводя от мужа глаз.

– Сын пришел попрощаться с тобой, – говорит он, кладя руку Кмерлану на макушку. – Мальчик должен увидеть свою мать живой, чтобы сказать ей последнее слово.

Мланкин чуть подталкивает мальчика вперед, и тот несмело подходит к кровати. Моя рука лежит так, что он может ее коснуться. Я шевелю пальцами – легкое, еле заметное движение – но он его не замечает. Кмерлан останавливается рядом, замирает, глядя на меня.

– Прощай.

Его глаза наполняются слезами, и он начинает моргать, часто-часто, чтобы скрыть их, чтобы спрятать то, что он – и его отец – считают слабостью, не достойной фиоарны. Я тоже готова заплакать, но не могу. Так и смотрю на него, чувствуя, как щиплет глаза жар, как катится по лицу, тут же испаряясь, пот.

– Про… – выдавливаю я. Язык отказывается подчиняться, но я делаю над собой гигантское усилие и договариваю слово до конца. – Щай.

На имя сына меня уже не хватает.

Кмерлан разворачивается и смотрит на отца. Наверное, ему неприятно находиться рядом со мной. От меня пахнет потом и грязью, пышет жаром. Я уже некрасива, и я уже почти не его мать, не смеющаяся полногрудая женщина с нежными руками и пышной гривой темных, таких же, как и у него, кудрей. Я – существо на пороге смерти. Он простился со мной и готов оставить навсегда.

– Я приставлю к тебе Сминис. Она хотела остаться до конца, – говорит Мланкин.

– Сес… Сес… – выдавливаю я.

Он сжимает зубы так, что я слышу их скрежет. Я спрашиваю о своем Мастере, о матери моей магии, о проклятой Сесамрин. О той, которая и сделала меня такой. О той, которая могла бы снять проклятие – даже сейчас, даже сегодня, даже теперь, когда я лежу на постели, и пламя бьется внутри меня, готовое вот-вот вырваться наружу.

– Не произноси это имя вслух, – шипит Мланкин. – Не говори о магии в этом месте. Здесь ее и так из-за тебя слишком много.